Все время что-то читаю... Прочитанное хочется где-то фиксировать, делиться впечатлениями, ассоциациями, искать общее и разное. Я читаю фантастику, триллеры и просто хорошие книги. И оставляю на них отзывы...
Не знаете что почитать? Какие книги интересны? Попробуйте найти ответы здесь, в "Читалке"!

Анатолий зверев художник биография личная жизнь


Анатолий Зверев: большая любовь «русского Ван Гога» - 7Дней.ру

Анатолий Зверев Фото: из личного архива В. Курдюкова

Зверь мог жить как угодно! Знаю, какая-то богатая мексиканка влюбилась в него по уши и все звала уехать с ней. Или она была из Бразилии… Не суть. Но ведь мог бы!

Однако он выбрал то, что выбрал. «Настоящее искусство должно быть свободным, хотя это и очень трудно, потому что жизнь скованна», — говорил художник-авангардист, «русский Ван Гог» Анатолий Зверев. И собственная его судьба — жуткая, трагичная — была его личным осознанным выбором. Жил бы по-другому, и живопись его была бы другой — вот в чем история!

«Зверев — не художник, его картины — это просто бред больного человека», — считала председатель правления Союза художников СССР, скульптор Екатерина Белашова. «Если и шизофреник, то изящный, — не соглашались знатоки. — Психи ведь разные бывают: кто на людей кидается, а другие, как Толя, на холст все выливают, и рождается шедевр».

Всклокоченный бородатый мужчина крепкого деревенского склада, в неизменной рубахе наизнанку, конечно, был странным. Великолепным. Неподражаемым. Он жил где придется, работал в чужих мастерских, спал, заворачиваясь, как ежик, в газеты. Вил веревки из тех, кто его любил. С первобытным рыком швырял мазки на бумагу, допивался до белой горячки, менял на спиртное полотна, которые впоследствии коллекционеры продавали на международных аукционах за большие деньги… Да, он жил в нашей стране, нашей Москве, но отношения его с государством ограничивались общественными местами — буфетом, стадионом, парками, музеями и «обезьянником» в милиции. Как артист по рождению, он стремился в толпу, искал зрителя — и все-таки находился вне общества, был другим.

Последняя Муза Игоря Стравинского

ПОДРОБНЕЕ

Картины кисти Зверева можно было увидеть во многих самых неожиданных для «одновременной» встречи местах — от скромной комнатки студенточки на бедной столичной окраине до просторных выставочных залов где-нибудь в Европе. Вот и я сначала познакомилась с его работами и только потом — с самим Анатолием.

Мне тогда было года 23. За компанию с подружкой зашла к одному виолончелисту из Большого театра домой, она возвращала ему книгу. Стоим в прихожей. Дверь в гостиную приоткрыта, внутри виднеется элегантный белый рояль, а над ним на стене две картины. Одна из них притягивала как магнитом. Вторая тоже была хороша, но первая — абсолютно волшебная. Я просто рот раскрыла: «А кто это?» «Деточка, все равно не знаете», — отвечает хозяин квартиры. — «Ну все-таки?..» — «А что, нравится портрет?» «Я потрясена», — честно призналась я. «Зверев это. Есть такой художник», — улыбнулся музыкант.

7days.ru

Звереву — 80

Сегодня Анатолию Тимофеевичу Звереву — 80 лет. В день рождения ARTinvestment.RU публикует воспоминания его друзей — художников Валентина Воробьева и Эдуарда Штейнберга, предоставленные журналистом Вадимом Алексеевым
  • Анатолий Зверев. Фото В. Лобанова
  • Анатолий Зверев. Фото В. Лобанова
  • Анатолий Зверев рисует на полу. Фото Б.Алексеева
  • АНАТОЛИЙ ЗВЕРЕВПортрет Воробьева на бумажной тарелке
  • ЭДУАРД ШТЕЙНБЕРГВаля Воробьев с сигаретой
  • Записка А.З. Валентину Воробьеву
  • В. Воробьев. Фото В.Алексеева
  • И. Вулох, А. Зверев, В. Воробьев. Фото И. Пальмина
  • Валентин Воробьев и Эдуард Штейнберг
  • ВАЛЕНТИН ВОРОБЬЕВЭдик Штейнберг за работой
  • В. Воробьев, Аниканов, Э. Штейнберг, Г. Сапгир. 1978
  • Э.Штейнберг. Фото В.Алексеева
  • АНАТОЛИЙ ЗВЕРЕВ Николина Гора. 1968
  • АНАТОЛИЙ ЗВЕРЕВ Николина Гора. 1968
  • АНАТОЛИЙ ЗВЕРЕВ Незнакомка. 1966
  • АНАТОЛИЙ ЗВЕРЕВ Портрет Маркевича. 1963
  • АНАТОЛИЙ ЗВЕРЕВ Конь. 1986
  • АНАТОЛИЙ ЗВЕРЕВ Петух. 1986

Сегодня Анатолию Тимофеевичу Звереву — 80 лет. В день рождения ARTinvestment.RU публикует воспоминания его друзей — художников Валентина Воробьева и Эдуарда Штейнберга, предоставленные журналистом Вадимом Алексеевым.

Наверное, правильно будет предупредить, что в этих материалах встречаются слишком резкие слова и суждения, которые поклонники Зверева, скорее всего, сочтут совсем не уместными в торжественный день. С другой стороны, масштаб Зверева такой, что он давно не нуждается в беспомощных и льстивых «поздравительных открытках». И уж точно не нуждается в сотканных из подслушанных легенд «мемуарах» поклонников.

Сегодня хороший день, чтобы послушать людей, которые знали Зверева разного, знали его лучше многих и уж точно заслужили свое право рассказывать о том времени так, как считают нужным. Именно чтобы сохранить это авторское настроение нам пришлось пренебречь дополнительными комментариями (которые местами очень просятся) и обойтись лишь минимальной правкой. Так, может, и не лучше, но это единственный способ не сломать экспрессию текста.

Валентин Воробьев. Живописец Зверев

Моя первая и знаменательная встреча с бродячим живописцем Зверевым состоялась в феврале 1960 года в буфете Пушкинского музея. До этого пловчиха Люся, купившая у меня картину «Египетский стенд» за 40 рублей, позвала обмыть покупку. Там же оказался и Зверев, рисовавший посетителей в свой походный альбом. Этот небрежно одетый тип на подпольном дне Москвы занимал особое место. Его лично опекал московский грек Костакис, единственный меценат страны. Завхоз канадского посольства фарцевал по-крупному и внутри страны и за ее пределами. От него несло запретным миром виски, жвачки, фирменных шмоток. Влияние грека, собиравшего древние иконы и русский художественный авангард, было таким мощным, что все средства массовой пропаганды бледнели [рядом] с его навязчивой нелегальной рекламой. Грек возродил забытый рынок. Это был рынок «трояков» и «четвертаков», но это была капиталистическая культура живого заказчика и свободного исполнителя, неизвестная советскому обществу. Художник, уважающий свою профессию, уже не жег свои опыты в печке, а хранил на продажу. Иностранец как частный собиратель искусства, особенно подпольного, появился в это время. На приветливые огоньки московских мастерских потянулись дипломаты и целые косяки инакомыслящей интеллигенции — поглазеть на запретный товар авангардистов. Деловой костяк нелегальщины состоял из хватких дельцов и политических хамелеонов, менявших свои взгляды в зависимости от вида клиента.

Слухи о пьяных проказах Зверева, избивавшего женщин и детей, доходили до меня, но вместо драчуна передо мной сидел жалкий бродяга в пальто с чужого плеча, с крючковатым носиком и допотопной кепкой, натянутой на уши. Он беспрерывно смолил махорку, звучно сплевывая в песочный ящик с окурками. Этот охламон в дырявом пальто на фестивальном сборище 1957-го года замазал холст быстрее американца, за что схватил международные аплодисменты. В музей он приходил искать жену и греться от морозов. По словам Люси, он ее прикадрил на позировке и сразу предложил жениться, на что она храбро и согласилась. В буфет ввалилась пара иностранцев, и за пятнадцать минут Зверев сделал с них карандашные портреты, взамен получив гаванскую сигару и мировую известность.

Американский сенатор Александр Маршак в роскошном журнале «Лайф» с подзаголовком «Искусство России, которое никто не видит» описал потуги московских авангардистов, а обложку журнала украшал портрет работы Анатолия Зверева.

Расплывчатый декоративный мир, в котором я плавал тогда, — живопись располагалась в благородном уголке, лишенном света, — казался мне вершиной мировой эстетики. В двадцать два года я строил великие планы — красиво приодеться, прикадрить модную чувиху, посидеть в пивном баре, вообще выбиться из грязи в князи. Увлечение условным театром, постоянная оглядка на чужие шедевры основательно расслабляли созидательную волю, но рисунки Зверева, сделанные в один присест, «а ля прима», как в детской считалке — «ротик, носик, вот и вышел оборотик», — меня тоже смешили своим легкомыслием. Он раздавал эти самоделки всем желающим позировать десять минут.

Смущал «серьезный» Костакис, собиравший его почеркушки, и мировая слава, но завязывать прочные отношения с таким диким обормотом я не собирался.

До меня докатились слухи, что Зверев женился на пловчихе и увез ее в тамбовскую глушь, жить и творить на родине несчастных предков. После бесчисленных склок с супругой и родней он вернулся в Москву и окопался в подвале на Смоленке, у богемной поэтессы Нади Сдельниковой. Каждый день они дрались и выясняли, кто лучше напишет стихи типа «я кристален как Сталин и чист как чекист», много и беспорядочно пили, беспрерывно играли в карты и шашки и охотились за иностранным заказом.

В 1962 году в этой мутной и тяжелой богеме парижский эстет Игорь Маркевич откопал себе богемного гения.

Крупный иностранный заказ! Денежная халтура! Такого Зверев не пропускал, усадив за работу двух жен, законную Люсю и незаконную Надю. Ему оставалось подправить лихим жестом их рисунки и подписаться «АЗ». На встречу с маэстро в гостинице «Украина» Зверев приносил краски в авоське и бутылку водки. Обладатель особого юродства, безотказно чаровавшего мистические и тонкие натуры, он заставлял знаменитого дирижера Маркевича, знавшего Дягилева, Стравинского, Пикассо, промывать стаканы до тех пор, пока не получал «пятерку» за работу. После выставок в Париже и Женеве (1965), организованных музыкантом, культ Зверева затмил потускневших Глазунова и Белютина. С Маркевичем прервали контракт, Костакис дрожал от страха, художник возвысился. Такой заграничной рекламы было достаточно, чтобы образовалась нескончаемая очередь желающих приобрести набросок подпольного светила. Не имея конкурентов в портретном жанре, Зверев собирал урожай сразу с двух огородов, московского и иностранного. Не удивительно, что его экспрессивные «овалы» считают тысячами. У сотни моих близких друзей висели его работы, и не по одной, а по три в одной семье. Жалкий бродяга навязал Москве безумную скоропись, подобной которой искусство не знало. Образ великого артиста, народного самородка отшлифовали, как золотой червонец.

Семья моего друга прокурора Сергея Мальца не избежала модного поветрия. Зверев срисовал всех поочередно. Я застал его в сеансе портретирования. В кресле сидела «фрау» Эстер в белоснежной блузке с бантом на шее. Живописец, сидевший напротив, смолил толстую сигару, сбрасывая пепел в ведро с водой. После часового перформанса на бумаге возник акварельный, расплывчатый фас, с едва уловимым сходством и жирным красным бантом посередине. Зверев сощурился, кухонным ножом сделал две-три дугообразных черты и расписался большими буквами «А. З.». Все пять портретов анфас, лихо сработанные в один присест, очень отдаленно напоминали живых персонажей, но представляли определенный интерес как упражнение экспрессивного характера. За ловкую работу Зверев получил триста рублей наличными и предложил мне:

 — Давай сложимся?

Я удивился: человек заработал кучу денег и просил два рубля на водку — но дал. А. З. купил бутылку водки и шесть бутылок пива за свой счет.

— Пойдем к Ваське (В. Я. Ситников), посидим на кухне, — предложил он.

— Опять вы, Зверев! — сурово встретил нас В. Я. С. — Я ведь сказал вам, не приходите в пьяном виде. — Сегодня у меня получка, Василь Яклич, угощайтесь, — пропустил он мимо ушей угрозы хозяина. — Воробьев, с кем вы связались? Это же пьянчуга и в живописи дристун! Зверев, оставьте мне бутылку пива, я сейчас вернусь.

Мы выпили по стакану водки и закусили солеными огурцами. Вернулся Васька-Фонарщик [Ситников] с книжкой в руках. Отпил из горла пивка и показал американскую книжку.

— Василь Яклич, — начал я, разглядывая ее, — что же вы меня поместили в анонимные художники? — Мои ребята пошли к Егорию Дионисьевичу [Костаки], а тот им дал мудрый совет: за молодых я боюсь, поставьте их анонимно. Так и порешили.

Васьки-Фонарщика грек боялся, а из нас лепил великих художников на свой лад и вкус.

Гений невыносим.

Зверева быстро развезло. Со стола посыпались хлебные корки и огурцы. В. Я., сверкая очами, ворвался на кухню и заорал:

— Зверев, немедленно соберите корки и уходите. Вы пьяны и безобразны. Я не желаю вас видеть. Уходите оба!

Зверев как угорелый выскочил на улицу и побежал к стоянке такси.

— К Аиде, на Полянку! — приказал заказчик.

Таксист, не моргнув глазом, доставил нас на странное место назначения. Мне показалось, что все шоферы Москвы лично и давно знают Зверева.

Поэтесса Аида Тапешкина жила в огромном деревянном доме на снос с отчаянным пьяницей Батуркевичем, одним из собутыльников художника. Стены избы были увешаны его работами. Не выносившая пьянства Аида быстро выставила нас на улицу, и, прихватив ее сожителя, мы понеслись на Смоленку, в подвал Плавинского. Там уже давно пили, обсуждая ссылку в Сибирь Андрея Амальрика.

— А я ему говорил, — скрипел Плавинский, — Андрей, бери сертификаты, а не валюту. М…, не послушался и получил химию.

— Провокация! — ворчал А. З., разливая по стаканам водку. — Если меня поймают мусора, я выдам всех вас и еще добавлю. Я не люблю, когда меня бьют ногами в живот.

— Толя, некрасиво сдавать друзей, — мычал Куклис.

— Тихо, тетеря! — визжал А. З. — За нами следят! Я сменил три такси, а хвост висит. Посмотри в окна. Видишь: серая волга. Они едут за мной от прокурора. Ладно, сейчас главное — выпить и закусить, а потом сыграем в шашки.

Зверев пил взахлеб, через силу. Водка текла по заросшему подбородку, по груди и засаленному пиджаку.

Я рыгаю, Куклис дремлет, Димка [Плавинский] корчится на диване. В луже мочи и хлебных корок храпит Зверев.

Опохмел начинается с пивного ларька. Потом капитальный сбор в подвале. Является Сашка Харитонов с воблой. Крики «ура» и игра в рифмовку, где Зверев непобедим.

«Сталин кристален!.. Чист как чекист!.. Полина — полынья!.. Таню в баню!.. Снег — нег!.. Шутя до дождя!.. Враг коньяк!.. Вокзал знал!.. Харакири в квартире!.. Берут Бейрут!.. Оба из гроба!.. Адам, не дам!.. Порог у ног!.. Купался и попался!.. Рак — дурак, а пиво — диво!.. Балдел не у дел!.. Старуха — муха!..»

И так все утро. Я не терялся, но побеждали тренированные в игре.

***

Уроженцев Тамбовской губернии Зверевых с насиженных мест сдула пролетарская революция. В голодной Москве было не лучше, но работы хватало на всех. Пятый по счету ребенок московского дворника Тимофея Зверева, и единственный сын, Анатолий родился 3 ноября 1931 года. Мать, Пелагея Никифоровна, кормила, обшивала и обстирывала семью из семи ртов. В начальной школе Толя не отличался особыми успехами по общим предметам, а, уличенный в постоянном рисовании, был определен в ремесленную школу на маляра. Там он научился и пристрастился рисовать с натуры, красить стены и заборы широкой кистью, но мечтал подняться выше, покорить академический диплом для настоящей работы в искусстве. Мечтам не суждено было сбыться. Призванный на службу во флот матрос Зверев проткнул штыком офицера и лег в психушку на излечение от вялотекущей шизофрении.

В развитых странах биография художника состоит из выставок. В стране победившего социализма жизнь артиста, особенно нелегального, всегда слагается из «этапов», и чаще всего зловещего содержания. «Тюремные этапы» в 7–10 лет прошли художники Борис Свешников, Лев Кропивницкий, Юло Соостер, Василий Ситников. Многочисленные приводы психбольниц знали Володя Яковлев, Александр Арефьев, Володя Пятницкий.

Этапы Зверева сложились из дурдома и дипарта.

Знаменитый танцор Александр Румнев, гуляя по парку Сокольники, обнаружил декоратора в работе. Молодой человек украшал стены детского городка, расписывая их красочными петухами и павлинами. Пораженный мастерством неизвестного живописца, Румнев пригласил его к себе на сеанс портретирования. Оттуда для шизофреника агрессивного направления открывалась узкая, но верная дверь на самую верхотуру образованного общества, куда не так просто забраться и с кучей академических дипломов.

Там сразу началась драка между чувствительным, но бедным эстетом Румневым и дальновидным и денежным Костакисом. Расчетливый самородок переметнулся от танцора к греку и стал известен «всей Москве» как гений мирового уровня, не более и не менее.

Я не искал с ним дружбы, а скорее держался подальше от неуемного алкаша грубых манер. В 1966 году положение изменилось. Я снял мастерскую на Сухаревке, с сеанса у прокурора он потащил меня обмывать получку, а это означало, что человек желает сблизиться. Почти ежедневные его визиты были не простой случайностью, а тонким расчетом. В тот год (1967) он увлекся юной сотрудницей «Литературной газеты» Любой Боровик, а поскольку огромное здание Литературки стояло насупротив моего, то атака возлюбленной велась без остановки: засыпать цветами, затащить в ресторан или кино.

Брюнет, одетый как попало, со справкой инвалида второй группы, безошибочно определял, где разбить свой походный лагерь. Жил он одним днем, не заглядывая дальше опохмела. Утро начиналось шампанским, днем — пир горой и вечером драка и вытрезвитель. Несмотря на врожденный дар выживания, он начисто отвергал регулярный домострой, казенный образ жизни с обязательной службой, и всех, кто там пасся, он казнил и выжимал, как тряпку.

В России большой спрос на юродство.

Я не думаю, что ученые с мировым именем или знаменитые киношники были сплошные идиоты, не способные критически мыслить, но их поклонение юродству русского покроя я объяснить не берусь. Вероятно, это давняя традиция загадочной русской души и сильный характер Зверева с примесью гипноза.

На моих глазах известный киношник Вульфович покорно вытирал за ним плевки на паркетном полу, и чем больше киношник старался спасти блеск своего паркета, тем гуще плевался знаменитый гость. Смирно держался и знаменитый виолончелист Валентин Берлинский, стоя за спиной живописца с подносом водки, пока тот рисовал его жену и дочку. Ученый переводчик Пинский, знавший всего Шекспира наизусть, прислушивался, что скажет Зверев о стихах английского драматурга, никогда их не читавший даже по-русски. Жена Костакиса Зинаида Семёновна варила для него куриный суп, пока он рисовал американского сенатора.

Обладая большой энергией на выживание, Зверев начисто отвергал бюрократическое общество, и люди, причастные к этой древней колеснице, словно чувствуя свою вину, спешили преклониться перед человеком, живущим вне официальной субординации.

Человек деревенской складки, он выглядел стопроцентным горожанином, никогда не выезжавшим из столицы, а если выбирался за город, то обязательно в черном костюме и дорогих туфлях, которые сразу разваливались от игры в футбольный мяч.

Этот необычный человек, пивший до белой горячки, рычавший, шипевший, визжавший, плевавшийся в присутствии почтенных людей, всегда был окружен выводком заступников и опекунов — от престарелых вдов до несовершеннолетних девиц, смотревших ему в рот, как на божество. Такой малообразованный, но очень чувствительный к культуре художник прижился в моем подвале и произвел значительные перетасовки в его рабочем ритме.

Братья Любы Боровик, пронюхав, что какой-то грязный юродивый ежедневно осаждает ее букетами и телефонными звонками, устроили засаду на их тайной свиданке в Свибловском овраге и больно поколотили влюбленного живописца, так что он долго потом зализывал раны.

В 1968 году, в квартире сестер Синяковых на Малой Бронной, Зверев влюбился в одну из них, вдову поэта Асеева Оксану Михайловну.

Вдова прочного советского быта — квартира в сталинском доме, дача в Перхушково, генеральская пенсия.

Редкий случай, когда творчество и халтура шли в параллель. Казалось, что бесконечные портретные сеансы задавят его дар, но влюбленный в «старуху» Зверев создает на тихой даче замечательную серию «Лес на мешках», сплошь живописные шедевры.

Я, несмотря на преграды, карабкался из грязи на свет, покупал пиджаки и шляпы, мыл руки перед едой. Зверев угнездился в грязи навечно, как в неприступной крепости. Капризные люди зажимали нос, проходя мимо. Девять лет у моего подъезда парковались инострашки, и Зверев был тут как тут к их услугам. Серьезное увлечение Асеевой не мешало ему кочевать от одного доходного пастбища к другому.

Хорошо жилось придворным поэтам!..

Не знаю, какой гимн вождю сочинил Николай Николаевич Асеев, но взамен получил мрамор, бронзу и паркет с видом на кремлевские звезды.

Отужинав в кафе «Артистическое», мы поднялись на быстроходном лифте немецкой работы к вдове великого поэта. Сталинскую роскошь портили повсеместное кошачье присутствие, неистребимая вонь и разорение. За круглым столом сидели Оксана Михайловна и ее давний ухажер, «штыковой боец» Шманкевич, теребивший колоду карт. Оказалось, Зверев мне его подсунул в качестве партнера.

Я огляделся: стены трехкомнатной просторной квартиры, коридор, кухня и сортир от потолка до пола были завешаны зверевскими шедеврами. Тощие и крикливые коты бесцеремонно прыгали на стол, заглядывая в карты, драли в клочья бордовый диван и высоко забирались на вешалку, обнюхивая каждую шапку.

Как брезгливый гений, любивший животный мир издалека, мог выносить такое кошачье царство?

И, несмотря на ловкую поддержку напарника, все партии подкидного дурака я продул, распрощался и больше в кошачий дом не появлялся.

В летние каникулы 69-го мы сняли дачи в одной и той же красиво расположенной на зеленых холмах деревне Марфино. Зная, что он отлично прижился у «старух» в Перхушково, я спросил, а для кого этот дом, а он, смутившись, отвечал: «Для Верки и Мишки». Своих детей от пловчихи Люси он не забывал, несмотря на дикий, богемный быт.

Бродячего живописца не раз хоронили раньше времени, а он являлся с разбитой физиономией, сломанной рукой, но живым и пьяным. Очень часто от фантастических облав он прятался у меня в дубовом резном сундуке. Однажды в подвал заехала известная сплетница дипарта Эвелин Баусман и с порога крикнула:

— А вы знаете, что умер Зверев?

В этот миг открывается крышка сундука и оттуда вылезает растрепанный, но живой мертвец. Дама с досады хлопает дверью и уезжает в другое место.

Я дважды приглашал его к Черному морю.

Наш общий приятель и большой его почитатель Рудик Антонченко снимал дом в Сочи, и дважды, в бархатный сезон 70-го и 71-го годов, туда залетал Зверев. Он никогда не видел моря и не знал, что такое пляж, а тут два его приятеля, да еще с девицами по бокам, нежатся на южном солнышке. Зверев в аэропорту Адлера заказал такси, вылез на пляже, одетый в черном костюме и белой кепочке, разделся на песке и, не меняя кальсон, пошел в море. Плавать он умел, но не очень шустро, по-собачьи. Поплескавшись полчаса, выполз на берег, напялил костюм, кепку, сказал нам «маразмируем помаленьку» и улетел в Москву в тот же день.

Я хорошо зарабатывал в то время, и получки просиживал в кабаках с оркестрами. Очень часто присоединялся Зверев, а в Центральном парке я его свел с сумасшедшим и лучшим трубачом страны Андреем Товмасяном. Они обнюхали друг друга, как однопородные собаки, выпили, и уже не расходились. Однажды я пришел к Товмасяну на просмотр фильма, а там, уютно устроившись и со «старухой» сбоку, сидел Зверев, раздувая сигару.

Покидая вечную Россию в мае 75-го, я собрал ближайших друзей на банкет в китайском кабаке. Был и Зверев, смирно сидевший за роскошным сервированным столом. Больше мы не виделись.

После кончины «старухи» в 84-м году осиротевшего гения пригрела Наталья Шмелькова, химик по профессии и утешитель бесприютных талантов. И у нее доктрина Зверева — «выпить и закусить» — продолжалась без существенных поправок. Его записали в профсоюз живописцев, публично выставляли и прославляли.

Поклонники монументальных произведений считали творчество Зверева комнатной мелочевкой, и вдруг на московских выставках появились большие картины, им подписанные. Тот же свободный и острый жест, ловкое распределение отбросных материалов, яркая окраска. Опытный живописец где-то отыскал себе дублера по имени Виктор Казарин. Этот ловкач сумел в совершенстве овладеть манерой своего учителя, увеличить размеры картин и выдавать их за новую «эру» в творчестве Зверева.

Очень редко, но он давал о себе знать.

Вот его очень выразительный «привет» от 83-го года.

«Следовательно привет от всех

Привет от Мышкова и т. д.

От Михайлова и Левы

Привет от Сосновского и реалистов

Привет от старухи

Скоро напишу побольше, а сейчас нахожусь в положении переезда, ибо весна в самом разгаре и я спешу в писательскую деревню со старухой. Приезжай — выпьем — АЗ 83 — может быть — если что. Все страдают от непогоды — жара. С благодарностью привет!»

Каждая почеркушка моего друга — графический шедевр. Такие хранят, с ними постоянно живут. Чрезвычайная осторожность Зверева в выборе слов — исторический страх вытрезвителя, где люди гибнут как мухи! и «старуха» — вдова поэта Асеева с дачей в деревне Перхушково. Под «реалистами» имеются в виду алкаши из проезда Художественного театра, в мастерской которых он был частым гостем.

Своими письмами я его не пугал, а расспрашивал других о его жизни. Справочной книжкой были Мышков, Михайлов, Сосновский. Последние годы своей суетливой жизни (умер в 86-м) Зверев постоянно работал в общине оперного певца Михайлова на Арбате, где в содружестве с Алейниковым сделал тысячи акварелей и рисунков. 9 декабря 1986 года в Москве от кровоизлияния в мозг на 55-м году беспокойной жизни скончался живописец высокого дара Анатолий Тимофеевич Зверев.

«Я чист как чекист, кристален как Сталин». Эдуард Штейнберг рассказывает Вадиму Алексееву об Анатолии Звереве

Рассказ о Звереве нужно начать с этого его стихотворения, в котором заключена эпоха и ее важнейший персонаж Толя Зверев. Познакомился я с ним еще до его приезда в Тарусу через Харитонова или Плавинского, сейчас уже не помню. Знакомились мы тогда в основном в застольях — по домам или в каких-то забегаловках, в пельмехах или столовых. Потом Плавинский купил себе дом в Тарусе, и там появляется этот знаковый персонаж. Он был один из мифологии — рассказывали о гении, природном таланте, о замечательном художнике, ведущем жизнь полуклошара-полубродяги: «Я вышел на перекресток», «После нас — хоть потоп», «Без руля да без ветрил», «Перекати-поле». Зверев стал знаковой фигурой и внес оживление в нашу жизнь не благодаря социальному протесту, а потому, что показал, что свобода и есть жизнь. Даже среди художников-нонконформистов это был персонаж, который излучал свободу. Я от многих слышал о брезгливом отношении к Звереву, но это их проблемы, а не проблемы Зверева. Я не могу его оценить как художника, он мне по языку очень чужд, но я отдаю ему должное и считаю, что он — великий из великих. Я, наверное, тоже говорил многим, что у него то не так, это не так, но сейчас погружаешься и понимаешь — нет, старик, он жил только ради свободы! Не свободы как прав человека, а той метафизической свободы, в которой живет бахтинский карнавал, и карнавал советский, и личная биография. Конечно, это был остров свободы. Он не был догматиком, у него не было мании величия. Это был тончайший человек, и он знал себе цену. Это я могу ответственно сказать.

Он был персонаж из литературы, из искусства, из парижского мифа, принесенного выставкой Пикассо, которая немного приоткрыла железный занавес. Тогда никто не знал, что такое жизнь парижской богемы, информации было мало, и мы больше ее себе придумывали. С другой стороны, он был персонаж из нормальных советских пивнушек. Но у него был физиологический талант. Толя был на самом деле сумасшедший, беззащитный. И ему, конечно, очень повезло, что он встретился с Румневым, который был просто в него влюблен. Он его открыл, между прочим, в Сокольниках. И отсидевший танцор Румнев ввел его в круг интеллигенции. Он ходил к Румневу на могилу, когда тот умер. Сам мне рассказывал: «Вот это был человек!». Для Фалька Зверев был окном в свободу. Так же, как Бунин издалека заметил Паустовского. Но Толя был самородком, выросшим из этого времени, никаким учеником Фонвизина он не был. Я вот могу сказать, что он очень даже похож на польского художника Турусевича. Ну и что? Надо посмотреть внимательно на его рисунки, чтобы увидеть, что это — природный талант. Но какие-то культурные структуры он подключал — у него есть вещи, связанные с ташизмом, который он увидел на выставке в Манеже. Но без меценатов он не реализовался бы, меценат должен был появиться обязательно. У них было полное попадание в его язык искусства. Румнев, Костаки, еще психиатр какой-то. Интеллигенция ведь тоже была закодирована — в то же время появился Илья Глазунов, и интеллигенция ему аплодировала. Алигер, Паустовский его вытащили так же, как Зверева, когда он нарисовал портрет Юлиуса Фучика. Тогда был запрет на «Мир искусства», хотя он висел в Третьяковке, а Глазунов очень хорошо использовал этот язык. Экспрессионизм, огромные глаза и головы он взял у восточногерманской художницы Кетти Кольвиц, сидевшей в концлагере, и у художника Бориса Пророкова, царство ему небесное.

Но Толя Зверев был человек, мало заинтересованный в своей карьере. Учился он до тех пор, пока не переступал табу, и тогда его отовсюду убирали. Даже в армию отправили. Мифология его достигла своей вершины с попаданием к Костаки и к композитору Андрею Волконскому. И тут началась его миграция между традиционными русскими салонами. Ведь говорить можно было только в квартирах или в пивнушке. Но в пивнушке Толя ерничал, а там имел возможность заработать деньги и получить аплодисменты. Потом, впрочем, ерничанье он перенес и на салоны. Но тогда все это было вполне серьезно. Потом появился Маркевич, французский дирижер русского происхождения, который был покорен его языком художественным и сделал ему выставку в Париже и в Швейцарии. А когда ты выставляешься на Западе, да еще о тебе пишут, что ты русский Пикассо, да плюс ко всему Маркевич в обнимку с Рихтером и Дягилевым, аплодисменты возносятся выше Александрийского столпа. И Толечка начал немножечко сдавать. Зверев сам себя погубил. У Костаки ведь тоже глаза особенного не было, неправда это все. Роман этот должен был когда-нибудь кончиться. Время изживало Зверева. Толя сам мне сказал: «Старик, я в шестидесятых годах кончился». Ну и стал уже хиханьки делать, не осознавая, что стал актером. А Костаки к нему всегда хорошо относился и всегда его защищал. «Мой Толечка!». Но был такой случай: Толя к нему пришел просить на лишнюю бутылку, а тот говорит: «Вот тебе веревка, иди удавись, и тогда ты будешь стоить огро-о-мных денюжек!» Это его точные слова. Или они сидят с Костаки, пьют — Костаки любил выпить. «Толечка, ты просто гений!» А Толя: «Георгий Дионисыч! Гений вы, а не я!» — «Толечка, да ты просто гений!» Как и все коллекционеры, Георгий Дионисыч был довольно честолюбивый тип — но без честолюбия хорошего ничего не сделаешь.

Зверев — человек очень большой одаренности, но он, к сожалению, времени не выдерживает. Недавно я видел его ранние рисунки 50-х годов, хорошие рисунки, мастерски сделанные, но не больше. За эти полвека прошла вся история искусств, и в Европе, и в России. Но его язык не вышел за рамки тех идей, которые были в то время, когда он начинал как художник. Уже были и Чекрыгин, и «Бубновый валет», и символисты, и супрематисты. Это чисто русская боковая линия в искусстве, с проблесками гениальности. Это мое личное мнение — может быть, я ошибаюсь. Чтобы оценить его творчество, нужен серьезный искусствоведческий анализ. Конечно, к этой оценке нужно подключать фактор времени — я же говорю на уровне русской географии. Но с другой стороны, его жизнь, его органика между рисованием и жестом есть тот персонализм, который был продиктован французскими философами Камю и Сартром, если отбросить всю социологию, конечно. Вот с этой точки зрения и надо разбираться.

Но одно дело — миф о Звереве, другое — сам Толя, очень умный человек, который свою жизнь превратил в искусство. Он все время что-то рисовал, но это было уже жеманство, навеянное мансардами французскими, когда Пикассо или Модильяни рисовали непонятно на каких листах. Он сам создал эту маску, а потом в нее поверил. И его жизнь стала актом художественным, в этом его заслуга. А рисование кончилось — это был придаток жизни. В последнее время он на жизнь жаловался, но это было уже замутненное сознание, подверженное раздражению. Он пытался свой недуг победить, но все время пил. Пил и играл, пил и играл в свой театр. Он все время притворялся, что у него денег нет, а деньги в кубышке у него были. На книжке у него деньги всегда были. И большие. А он у всех по рублику брал, на водку. Пили, конечно, все, но все и работали. Почему-то не выходили за пределы своих мастерских. А Толе нужен был зритель. Это человек, который не мог жить без людей, он не мог быть один. Когда я с ним познакомился, все его комплексы у него уже были. Так же он хлеб выковыривал и шампанским голову поливал. Это был театр. Синтез всех искусств — изобразительного, жизни и театра.

Я много могу случаев рассказать, но это не очень интересно. Как мы сидели в кафе, а он взял и схватил за зад официантку несчастную. Или в Тарусе схватил бабу и мы все должны были страдать, а он сам больше всех. Были пляски, схватил он девицу, те к нему полезли, он кому-то шлепнул, просто ударил. Собралась компания, и мы начали удирать. Около музыкальной школы его догнали и отмудохали. И мы отвезли его в больницу. А потом наняли машину и отвезли в Москву, в Склиф. А тогда Плавинский со Зверевым люди довольно знаменитые были, богатые. Это были культовые фигуры — через Костаки, конечно. Плавинский, Зверев, Рабин. Как сейчас Булатов или Кабаков. Димка [Плавинский] мог себе дом купить здесь! Потом, правда, продал его. Рисовать никто не умел особенно — один Плавинский только. И Борис Прохорович Аксёнов однажды заказал ему портрет Ленина, на какое-то событие. Плавинский по клеточкам нарисовал Ильича А мой братец Борух, с которым они выпивали там же, взял и на лбу ему фашистский знак пририсовал. Оставили и ушли пьяные. А знаешь, что это такое в то время было? Борис Прохорович приходит — ему же сдавать работу надо. И видит. Как у него инфаркта не было! И они срочно все замазали за пятнадцать минут. Вот — гениальная история, о которой не пишет Валька Воробьев.

В то время, когда Зверев попал в больницу, был большой интерес к Зощенко. Плавинский очень хорошо его читал и очень талантливо литературно пишет. А так как у каждого художника есть момент импровизона, он придумал эту историю с отрезанным ухом и милиционером, выпавшим из окна. Но есть разные мифологии, есть миф о Паскале, который сказал, что бог Иакова сделан лучше, чем бог химии и физики. Не помню дословно. Но этот язык останавливает время. А то, что упал милиционер из окна, — бытовой уровень, при чем здесь культура? И талантливые мемуары Плавинского — в духе времени, когда Хармса открыли и Зощенко. Даже стихи Зверева — в духе абсурда. Он стихи всегда писал, сам читал, и другие читали. Вообще, был поэт ходячий. Любил в шашки играть, был гениальный шашист. Они с Плавинским все время играли. Мой отец не переносил Зверева, всю его похабень. Говорил, что все это просто распущенность, а никакая не независимость. Папа мой был очень возмущен, когда Зверев пришел, взял ножик и стал кидать в дом. Целый день кидал. И до того докидался, что из бревна одни щепки торчали. С тех пор как нам п…й дали, когда мы чуть не погибли из-за его хэппенинга, я его больше в Тарусе не видел. Но я уехал в середине 60-х, и он мог приезжать без меня.

Ни одной жены я его не видел. Кроме Риты Данилиной, любовницы Толиной, которая потом была любовницей Холина, а потом любовницей Воробьева. Надя Сдельникова была его любовницей, которая живет в Швеции сейчас. Слышал, что дети есть, но я ни одного не видел. Асеева была вдовой из богемы 20-х годов. Всего их было три сестры. Оксана увидела в Звереве зеркало той жизни. Зверев уже внутренне был стар, хотя по возрасту был молодой. Во-вторых, она уже немного безумная была. Асеева сама начала развенчивать свою жизнь, прожив весь совдеп и всю славу своего мужа, которой она знала цену. Это была ее попытка отказаться от буржуазного советского адаптирования. И она нашла свой остров спасения в этом сумасшедшем. И произошло совпадение — в Звереве появилась ее последняя возможность цепляться за жизнь. Для него тоже — он был уже полумертв как художник. И для него она стала Христом, воскрешавшим мертвых. Если серьезно к этому подходить, я думаю, что это, скорее всего, так. Я так думаю, потому что очень люблю Толю, и к ней я хорошо относился. Что до Асеевой — любовницы Сталина, Толя Зверев тоже мифы делал. Если он стихи сочинял, то и придумывать умел. А может, это и так было — откуда я знаю. Он постоянно боялся, что его посадят в психушку. КГБ мы все боялись, а Зверев — вдвойне, потому что был ку-ку.

Что это, признак шизофрении? Или его страх перед ГБ? Мне кажется, что это мания преследования у него была. Но он очень остроумный человек был! Любил всякие прибаутки. Очень хорошо знал и видел человека, который сидит перед ним. Моментально оценивал его. У Толи была безукоризненная оценка. У него ко многим было ревнивое отношение, но он точно знал, кто есть кто по таланту. И он говорил об этом в лицо. И боялся тех, кто не велся на провокации. Если человек раскусывал его, то он начинал тихо себя вести. Он мне сам сказал, что кончился в 60-х годах. А остальное — г...но. Выставка, которую Немухин делал в 80-х годах, — салон чистый был. Глазки, губки, какие-то странные пейзажи, церкви какие-то. Но в 50–60-е годы это был гениальный художник, это правда.

Толя мог говорить что угодно, но сейчас надо уже оценивать вещи — время-то прошло после его смерти. Конечно, Толя уже в истории русского искусства, и сегодня есть большой интерес к нему. Это о многом говорит. Толя абсолютно выше того г…на, что в конце века выплеснулось в искусство. Все эти протестные актуальные дела. Он, конечно, был в России первопроходцем. Этим занимались и футуристы, но очень скромно. Одна выставка чего стоит — приличные люди, шестикратно раздутая мифология, а он — взял и обоссал. И я, конечно, помню его похороны — толпа безумцев в Обыденской церкви, десять чучмеков, тащивших его гроб на руках. Потом эта пьянка в кафе. Последняя ночь святого! Это он ведь дирижером был всего. Но маразм тоже искусство, и с точки зрения современности его надо расценивать как гения, первопроходца в искусстве.

Галя Маневич права, говоря, что «для того, чтобы общаться с этим человеком, нужно было отказаться от себя. В твой дом сразу же входит театр Зверева со всей своей атрибутикой». Но она более терпеливый человек, для меня выдержать эту пошлость было невозможно. Один раз, второй, третий. В четвертый раз оставалось только надеть ему мешок на голову и сказать: «Старик, прекрати!». Я просто перестал с ним общаться, и он даже боялся ко мне приходить. Знал, что выгоню. Хотя я знал людей, которые покупали у него стихи, картины. Покойный Лева Рыжов, например. И Зверев над ним издевался на моих глазах. Когда он чувствовал у кого слабинку, то начинал свои мазохистские шизофренические дела. Может, он вымещал свои собственные обиды, но, когда человек действительно был в него влюблен, и не просто словесно, а еще и помогал экономически, что было тогда не так просто, — все-таки надо его уважать. Или не брать деньги. И нечего издеваться над ним.

Он постоянно издевался над Воробьевым, когда жил у него. И Воробьев настолько был адаптирован Зверевым, что нельзя было понять, Зверев перед тобой сидит или Воробьев. Он под него подстраивался всей своей интонацией и стилистикой. Воробьев Зверева никогда не любил и хотел освободиться от его влияния. И тут Вальку я понимаю. То, что они жили вместе, это одно, но Зверев был большой экстрасенс, и его динамика перешла к Вальке один к одному. Оттуда и все его выдумки. В каждом из нас Смердяков сидит. Плавинский был и есть крупная личность, на одном уровне с Толей, а Валька — адепт Зверева и от него, к сожалению, зависел психологически. Потом, Валька ведь тоже художник. И он, конечно, хотел от него отвязаться, это естественно. Он мне говорил, что Зверев — бездарь, но это совершенно несправедливо. Что такое «музейная работа», что такое «картина», я не знаю и не могу сказать однозначно. Это личное мнение Валентина. Знал я и другого адепта, Романова-Михайлова, неплохой был художник, объекты хорошие делал. Жаль, умер уже. У него на Кропоткинской просто спальня общая была — там и Плавинский спал, и Зверев. Булатов не спал, конечно, Зверев его не любил — думаю, взаимообразно.

В биографии каждого художника существуют много жизней. Первое — рождение художника. Затем — его умирание. Потом время все расставляет по местам. Ведь Рембрандт тоже умер для истории — его подняли через сто лет. То же и с человеком, с личностью. Я могу спокойно говорить о Звереве потому, что я его современник. А возьми сегодня какого-нибудь молодого художника, то он вообще скажет, что это — не художник. Но я думаю, что в нем есть самое ценное, чего хотят молодые, — чтоб в искусстве была жизнь! А он сделал жизнь — искусством. И это — самое ценное. Кабаков может делать любые хэппенинги на тему коммунизма и антикоммунизма, но это все придумано. А Толя делал настоящие хэппенинги — на Малой Грузинской он взял и обоссал свою выставку. И вся его жизнь — большой перформанс. И никто пока его уровня, кроме, может быть, Васи Ситникова, еще не достиг. Хотя с точки зрения художественной Яковлев для меня выше. Но если взять перформанс как язык искусства, то Звереву, конечно, равных нет. Это — исключительное явление. Все Кулики, Бренеры и Приговы ему даже в подметки не годятся. У Зверева ведь адресата не было — в очень ограниченном пространстве он иллюстрировал свободу.

Но повторяю, что его надо рассматривать как персонажа из пространства культуры. И надо очень серьезно подключить какие-то институты, которые все-таки найдут к нему искусствоведческий ключ и найдут ему место в истории. Это будет последняя заслуга перед ним. Ему самому как человеку, может, ничего и не нужно было. Нужно написать полную биографию, чтобы не было пустоты. А то мне подарили в галерее «Кино» его альбом, а там ничего нет, только картинки. А надо знать, когда родился, где учился, с кем общался. И нужен серьезный анализ, и отрицательный, и положительный, чтобы Зверева вытащить. Я думаю, что сейчас нужно поставить Толю на его место в международном визуальном мире, найти его корни нужно. С подделками ничего нельзя сделать, а те специалисты в Третьяковке, которые ставили штампы, ничего не видят. Или за деньги ставили, что ужасное преступление, конечно, — но Толя сам виноват, что ставил свое имя под фальшивками, что требовать от критиков? У него ведь фальшивок много. Но сначала он рисовал то, что хотел, потом уже началось: «Толя, нарисуй петушка». Заказчик должен быть на уровне художника. Костаки заказов не делал, Румнев тем более. А потом появились люди, которые его и Яковлева использовали. Хотя здесь тоже много мифологии. У него было много сомнительных связей, и Немухин говорит правду, что после смерти обокрали квартиру, — Немухин его искренне любил. Если делать книгу, надо собрать всё, все байки, но самое главное — аппарат искусствоведческий.

ХХ век предположил и открыл много свободы в художественном языке и сделал много философских открытий, как обустроить этот мир. Марксизм предложил коллективное «мы», навязанное технологией. И ХХ век весь был подчинен этой концепции. ХХ век кончился, и выяснилось, что кроме этого коллективного сознания есть еще и сознание маленького человека, связанного с географией, социальными проблемами, с религией. Ведь ХХ век религию отменил. И вдруг в конце века произошли жуткие катастрофы. И если Бойс сказал, что каждый человек — художник и каждый жест — художественная акция, то мы можем рассматривать взрыв двух башен как художественную акцию. Но это гораздо более серьезный вопрос. Это протест маленького человека против глобализации. А второе: идет обостренная борьба между мусульманством и иудео-христианством. И это очень серьезно. И все, что изобрел ХХ век, кончилось. Сегодня мир возвращается к персонализму. Ему не нужно насилие. Ему не нужна фарисейская болтовня. Он хочет спокойно понять, что же произошло? Кто это ему может объяснить? Нормальный традиционный язык. Без всякой идеологии. И в этом плане Зверев становится сегодня очень актуальным. Не его картины, а его форма протеста как человека. Во-первых, протест, во-вторых, самоутверждение себя как ненужного человека: «Вы знаете, а шинелька-то не того. Я ищу Акакия Акакиевича». Вот в чем дело, а это проблема уже безвременная.

Почему Бродский получил такую огромную известность? Потому, что целая эпоха культуры закончилась на нем. Он вобрал в свой язык историю авангарда, подключил к нему классику и отвечал на свои собственные вопросы. Он жил в ХХ веке, но был настолько талантлив, что смог проиллюстрировать свою личность в другом сознании. Он нашел свой выход, и не только в России. Может показаться банальностью, но в этом плане деятельность Зверева гораздо более ценна, чем болтовня Бойса и Гройса. Ценна не для общества, ценна для Толи Зверева. И это — самое важное. Иванушка-дурачок — это русский фольклор, и ему необязательно уезжать в другую географию. А русские сказки не имеют никакого отношения к свибловским делам и к юбилею Кабакова. Это ничего не значит. Экзистенциально это полная х...ня. Нормальная агитация агитпропа и больше ничего. Художник ведь не спортсмен. И если какие-то дураки собираются, то это их несвобода. Мой галерист делал у себя выставку фотографий Картье-Брессона, которому было 93 года. Он — иллюстратор себя, он связан с кинематографом, и там нет этой интеллектуальной болтовни. Там дерево есть дерево. Портреты не только иллюстрируют время, но самого Картье-Брессона. А что останется от Гройса и Пацюкова? Одна фамилия. Я надеюсь, что у меня больше получилось. Я говорю о времени. И я — тот персонаж, который еще не умер. Но такова жизнь, которая все расставит на свои места. И Толечку в первую очередь.

Статьи о художнике:

Валерий Силаев о юбилейной выставке Анатолия Зверева

Александр Румнев — артист и художник, раскрывший талант Анатолия Зверева

Звереву — 80

6 причин, чтобы покупать сейчас Зверева

Как покупать Зверева. Вопросы и ответы

Внимание! Все материалы сайта и базы данных аукционных результатов ARTinvestment.RU, включая иллюстрированные справочные сведение о проданных на аукционах произведениях, предназначены для использования исключительно в информационных, научных, учебных и культурных целях в соответствии со ст. 1274 ГК РФ. Использование в коммерческих целях или с нарушением правил, установленных ГК РФ, не допускается. ARTinvestment.RU не отвечает за содержание материалов, представленных третьими лицами. В случае нарушения прав третьих лиц, администрация сайта оставляет за собой право удалить их с сайта и из базы данных на основании обращения уполномоченного органа.

artinvestment.ru

Что нужно знать об Анатолии Звереве — русском художнике, опередившем Джексона Поллока

В музее AZ открывается большая выставка советского авангардиста, не признававшего систему и Пушкина

19 апреля в музее Анатолия Зверева открывается большая выставка «Зверев-Gala», посвященная творчеству одноименного художника и приуроченная к трехлетию со дня открытия музея.

Во второй половине прошлого века Анатолий Зверев был одним из самых ярких представителей московской андеграундной сцены, хоть и никогда не числился в каких-либо объединениях. Художник, которого Пабло Пикассо назвал лучшим рисовальщиком России, по своей репутации на родине может быть сравним с Венечкой Ерофеевым, автором знаменитой поэмы «Москва — Петушки» — также попадающим в различные истории, находящимся в постоянном алкогольном бреду, ведущим полубродяжный образ жизни.

Несмотря на постоянные смены места жительства, пристрастие к алкоголю и драки, после Зверева (художник умер в 1986 году от инсульта) осталось наследие из 30 тысяч работ, которые находятся в собраниях многих крупных коллекционеров неофициального советского искусства, а также в музеях по всему миру — от Третьяковской галереи до нью-йоркского МоМА.

Как настоящего неофициального героя, Зверева недолюбливала власть и признанные ею художники — например, скульптор и первый секретарь правления Союза художников СССР Екатерина Белашова говорила, что «Зверев не художник, его картины — это просто бред больного человека», а антипод Зверева в живописи Владимир Вейсберг называл его способным, но «не имеющим ни школы, ни культуры» человеком.

Однако художественное образование у Зверева все же было: бросив среднюю школу в 15 лет, он начал учиться в художественном ремесленном училище на Преображенке у Дмитрия Лопатникова. Доучившись, Зверев отслужил два года во флоте. Потом он поступил в МГАХУ памяти 1905 года, откуда был вынужден уйти, так как был не согласен с системой преподавания — слишком архаичной и конвенциональной. Ему вообще было чуждо все официальное. По словам его друга, художника Владимира Немухина, Зверев «не любил Пушкина, считая его поэтом официальным. А вот Лермонтов — это не официальный поэт. И по Лермонтову он много рисовал».

По воспоминаниям современников, Звереву было абсолютно наплевать на славу, деньги и власть. Ему не нравилась как институциональная музейная система (на предложение Третьяковской галереи купить его работы он ответил, что лучше он нарисует работу «кому-нибудь за десятку — пусть висит дома на стене», а не пылится в запасниках), так и система правоохранительных органов: милиция и работники КГБ преследовали Зверева по статье за тунеядство. Именно поэтому он признавал единственный вид общественного транспорта — такси, «наилучший способ улизнуть от органов». По воспоминаниям друга художника Михаила Кулакова, схема бегства Зверева была проста: «как можно быстрее добраться до очередного знакомого, где можно скрыться от враждебного мира, выпив и закусив».

Сосны. 1958

Художественную манеру Зверева нельзя отнести к какому-то определенному направлению, его работы перенимают черты многих европейских течений XX века: фовизма, абстракционизма, экспрессионизма. Он не мог окончательно определиться как с техникой, так и с материалом — всю жизнь Зверев рисовал в смешанной технике: мешал масло с акварелью, акварель с тушью, работал то с натуры, то без нее.

После неоконченной учебы Зверев находился в постоянном поиске своего собственного стиля. На первых порах его больше всего привлекали работы русских пейзажистов конца XIX века — Исаака Левитана и Алексея Саврасова. Но вскоре его перестал удовлетворять натурализм, присущий их работам, и в поисках большей экспрессии он обратился к динамичным и экспрессивным работам Врубеля. Следующим источником вдохновения стали работы французских художников начала XX века, фовистов и постимпрессионистов (Матисс, Ван Гог, Сезанн), которые были показаны в Москве в 1953 году впервые после долгого перерыва — событие, ставшее частью хрущевской оттепели.

Примерно в это же время на Зверева обратили внимание влиятельные коллекционеры: Игорь Маркевич, Александр Румнев, Георгий Костаки — именно последний назвал Зверева «русским Поллоком».

Полина Лобачевская. 1980

Впервые «первый русский экспрессионист» (как его называл Костаки) увидел работы настоящего Поллока в 1959 году на Американской выставке в «Сокольниках». Картину знаменитого американца ему представили пояснительным замечанием: «Вот кому вы подражаете», на что Зверев, внимательно рассмотрев картину, произнес ставшую знаменитой фразу: «Ну, это академизм. Я ушел гораздо дальше».

Картину Поллока ему представили пояснительным замечанием: «Вот кому вы подражаете», на что Зверев, внимательно рассмотрев картину, произнес ставшую знаменитой фразу: «Ну, это академизм. Я ушел гораздо дальше»

Зверев действительно считал, что опередил Поллока, ведь несколькими годами ранее в том же Сокольническом парке он рисовал картины на кусках фанеры, разбрызгивая краски и используя все подручные средства вплоть до веника. Этот процесс создания работы действительно был похож на технику дриппинга (от английского drip — «капать»), напрямую связанную с творчеством Джексона Поллока. По воспоминаниям художника Дмитрия Плавинского, «Анатолий работал стремительно. Вооружившись бритвенным помазком, столовым ножом, гуашью и акварелью, он бросался на лист бумаги, обливал бумагу, пол, стулья грязной водой, швырял в лужу банки гуаши, размазывал тряпкой, а то и ботинками весь этот цветовой кошмар».

Однако Зверева не интересовала абстракция в чистом виде, его экспрессивная манера была способом отображения реальности, будь то портрет, пейзаж или иллюстрации к классике. Так, его можно отнести скорее к художникам «живописи действия» (action painting), основным принципом которой было нанесение краски нетрадиционным способом. Для советских художников такой способ действительно был новаторским, многие считали его дилетантским и признаком недостаточной образованности Зверева.

Автопортрет в тельняшке. Конец 50-х

Пристрастие к алкоголю очень цельно входило в жизнь и творчество Зверева. Даже будучи уже известным художником, он не мог изменить своего образа жизни и то и дело предлагал людям «увековечить за рубль», после чего мог написать до 20 работ за раз. Практически постоянное нетрезвое состояние отражалось и на его манере письма: это было похоже на театральное действо, ритуал, в котором были задействованы все подручные средства. Как и Поллок, для работы он часто стелил полотно на пол, и если в это время по нему пробегала кошка или собака, оставив следы лап, то Зверев не только не раздражался, но и говорил: «Они добавили существенные детали, которые мне самому не пришли бы в голову».

Грязная, неподходящая по размеру одежда, надвинутая на глаза кепка — внешний вид Зверева полностью отражал его образ жизни и, по воспоминаниям современников, у многих вызывал брезгливость и отвращение. При этом Зверев сам был ужасно брезгливым: чтобы не запачкать воду о стакан, пил только из бутылки, не касаясь горлышка губами, не ел хлеб с коркой и выковыривал только серединку, а если замечал в тарелке постороннюю соринку, то выбрасывал еду полностью.

Мужской портрет. 1958

После того как на Зверева обратили внимание известные коллекционеры, его слава начала распространяться и на Западе. Его работы пользовались спросом у западных коллекционеров и крупных музеев (например, у МоМА в Нью-Йорке), участвовали в выставках нового русского искусства. В Париже проводили и персональные выставки Зверева, но сам художник не был ни на одной из них — он ни разу не выезжал за границу.

Примечательно, что в России, помимо квартирных и коллективных выставок неофициального искусства, его творчество нашло признание в посольских кругах. Понимая, что такому художнику, как Зверев, не имеет смысла ждать официальных правительственных заказов, главный коллекционер художника Георгий Костаки активно рекламировал его среди знакомых послов и дипломатов. Представителям западной культуры творчество Зверева было намного ближе (вероятно, благодаря сильной связи с модернизмом начала века), у этого явления даже появился особый термин — дип-арт, обозначающий искусство, которое особенно ценится среди высокопоставленных иностранцев. Для портретов Звереву позировали дипломаты, сотрудники посольств, их жены и подруги и даже генеральный секретарь ООН в 1953–1961 годах Даг Хаммаршёльд.

Музей АЗ (названный по инициалам художника, которыми подписаны все его работы) — первый в России частный музей одного художника — открылся в 2015 году на 2-й Тверской-Ямской улице в Москве. Толчком для его создания послужила выставка 2012 года в Манеже «Зверев в огне», на которой были представлены работы коллекционера Георгия Костаки, уцелевшие при пожаре 1976 года, — выставка вызвала большой интерес со стороны публики (ее посетили почти 40 тысяч человек), что привело к созданию отдельного музея.

Фотографии: музей Анатолия Зверева

www.the-village.ru

Зверев (художник): картины. Зверев Анатолий Тимофеевич - русский художник-авангардист

Еще в конце 60-х в столице среди художественной богемы стали рассказывать о странном бомже. Он ходил по московским закусочным, обмакивал окурок в кетчуп и рисовал на салфетках портреты, которые продавал за стакан водки. А за эти рисунки на Западе платят миллионы, потому что сам Пабло Пикассо называет этого бродягу лучшим русским рисовальщиком. Многие в это не верили…Анатолий Тимофеевич Зверев – художник, картины которого теперь находятся в лучших коллекциях современного искусства - так звали этого мифического персонажа.

Гениальный недоучка

О нём сочиняли легенды другие, он сам о себе рассказывал сказки … Он родился в Москве, в Сокольниках, в 1931 году, в рабочей семье. По его воспоминаниям, первую награду за свою художественную работу, картину «Уличное движение», получил в 4 года. Ему вручили портрет Сталина в красивой рамочке.

Рисование в его школе преподавал Н. В. Синицын - ученик великой А. П. Остроумовой-Лебедевой. Искусствоведы пытаются связать творчество Зверева с русским авангардом начала века, сделать его наследником великих традиций. Конечно, он по сути – русский художник, но отыскать в зверевской манере какие-то исторические корни нереально. Сам он не мелочился - называл своим учителем Леонардо да Винчи, а еще спорил, что может по маленькому кусочку определить любую картину в Третьяковке.

Некоторое время он учился в знаменитом Московском областном художественном училище памяти 1905 года. О причинах исключения говорят разное: то ли неопрятный внешний вид, то ли активные дискуссии с преподавателями – он сомневался в их способностях чему-нибудь научить. И Зверев Анатолий Тимофеевич стал маляром.

Сюжеты для биографии

Александр Румнев, актер, танцор, балетмейстер - так зовут человека, благодаря которому стал впервые известен художник Анатолий Зверев. Картины, которые он увидел еще в конце 40-х годов, поразили его невиданной свободой. Они познакомились, когда молодой маляр в парке Сокольники с помощью похожей на метлу кисти и двух ведер с белилами и киноварью небрежными движениями расписывал забор невиданными птицами.

Во время фестиваля молодежи в 1957 году в Москве, в парке Горького, устроили арт-студию. Для многих московских молодых художников это было первым шокирующим знакомством с экспрессивной абстрактной живописью. Американцы снисходительно говорили сторонникам соцреализма о свободе работы с красками и чистом искусстве. И тут появился русский художник неухоженного и странного вида. Выплеснув на полотнище из двух синюю и зеленую краску, он взял в руки швабру и через десять секунд яростных движений появился изысканный женский портрет. Зверев хлопнул пораженного иностранца по спине, испачкав краской, и сказал: «Брось ты эту абстракцию, давай я научу тебя рисовать?!»

«Я профессионал, а не ремесленник!»

30 тысяч работ создал Зверев-художник. Картины, рисунки, коллажи – наследие его огромно. Много среди них посредственных – сам автор часто говорил, что после 60-х годов он не рисовал, а развлекал окружающих. Но и среди творений позднего периода, среди «сладеньких личиков» много поразительных шедевров.

Удивительная точность рисунка, легкость и выразительность линий свойственна графическим работам мастера. В уверенности штриха виден результат ежедневного труда – не зря современники говорят о постоянном блокноте и карандаше в руках Зверева. Но фантастический масштаб природного дарования очевиден. Гений водил рукой художника и в сериях о Московском зоопарке, и когда он рисовал ню: «Сидящая обнаженная» (1950-е) – шедевр мирового уровня. Удивительны его иллюстрации к Гоголю, Сервантесу, Апулею.

Полное отсутствие шаблонов в подходе к живописи сослужило мастеру плохую службу. Слишком много среди коллекционеров ходит подделок. Знаменитые АЗ не всегда означают, что картину написал художник Анатолий Зверев. Картины мастера слишком ценятся на аукционах, чтобы не было попыток имитации его виртуозной манеры. Гарантия подлинности зверевских полотен – запредельная энергетика каждого мазка, которую трудно подделать.

Вся жизнь как перфоманс

Трудно найти единое искусствоведческое определение такому явлению, как Зверев. Художник, картины которого имеют несомненное стилевое единство, не может быть отнесен к какому-то общепринятому течению. Знаменитый коллекционер Георгий Костаки называл Зверева первым русским экспрессионистом. С ним спорили, что главное для художника – точность жизненных впечатлений, а страсть – лишь один из способов донести их до зрителя.

Появились те, кто называют Зверева мастером перфоманса. Впечатлял сам процесс создания мастером своих творений. Любитель импровизаций, он не прочь был развлекать окружающих. Даже когда у него были и кисти, и краски, он работал тем, что находилось под рукой. Эффектные работы выполнялись кусочком свеклы, он наносил мазки бритвенным помазком, ножом или просто пальцами. Он лил краску на полотно, размазывал её тряпками, обувью. Приходилось ограждать место работы, чтобы брызги не пачкали окружающих. Рождение шедевра завораживало не менее, чем сама картина.

Награда или наказание

Невиданной свободой была проникнута вся жизнь, которую вел Зверев-художник. Картины его стали пользоваться популярностью и могли приносить хороший доход. Любому другому, но не Звереву. Внешне он полностью соответствовал мифу о голодном и нищем юродивом, отмеченном Богом. Но стал этот дар наградой или наказанием – неизвестно.

И всё-таки среди шелухи образа гонимого пьяницы можно разглядеть личность, полностью соответствующую размеру таланта. О многом говорят дошедшие до нас стихи Зверева, его дневники. Это свидетельства высокой культуры, острого ума, истинной артистичности этого человека.

Шизофрения, отягощенная алкоголизмом

В воспоминаниях тех, кто близко знал Зверева, нет однозначно благородного образа - жертвы обстоятельств или узника режима. Там есть душевный, ранимый человек, готовый помочь любому встречному. Помнят и вздорного, тяжелого, со следами длительного воздействия алкоголя и поражения психики субъекта. Одиночество и неприкаянность были и его сознательным выбором, и вынужденным состоянием.Он плохо вписывался и в какое-нибудь творческое объединение, и в государственную систему в целом. Зависть к его таланту со стороны коллег и полное неприятие образа жизни со стороны властей приводили к открытым конфликтам. Творческий союз не знал такого художника, как Анатолий Зверев. Выставка его работ в 1965 году в Париже стала началом его популярности за рубежом и дала сигнал преследованию на Родине. До самой смерти (1986) он периодически становился пациентом психиатрических клиник, а на официальные вернисажи его не допускали из-за отсутствия образования.

Признание

Его называли русским Ван-Гогом, в его судьбе находили сходство с жизнью Модильяни и Пиросмани. Но величина и своеобразие таланта сделали имя Зверева в истории культуры не менее значимым.

Он пронес крест своего дара в России, в Москве. Здесь будет находиться интереснейший музей художника и всё больше людей смогут открыть для себя этот удивительный новый мир - мир Анатолия Зверева.

fb.ru

Анатолий Зверев: большая любовь «русского Ван Гога» стр.11 - 7Дней.ру

Выставка «Анатолий Зверев. На пороге нового музея», 2014 г. Фото: PhotoXpress.ru

На Николиной Горе на даче, оставшейся Оксане от Асеева, они жили вместе вполне мирно. А то, что Толя там написал, — шедевры! «Сосны» его знаменитые, например. Даже те, кто не очень хорошо к Звереву относился, признавали гениальность этих «Сосен». Прекрасны и тамошние портреты. Однажды свою любимую Асееву Зверев за один-единственный день «увековечил» в двадцати различных вариантах. Привычный бунтарь тоже, конечно, проявлялся, но реже. Видно, природе все-таки было по силам смирять Зверя. Помню, приехала в гости, спрашиваю у Асеевой: «Ну как вы тут с Толечкой?» Оказалось — неплохо. «Раньше бывало веселее», — смеялась Ксана Михайловна. — «А что было раньше?» — «Да вот, деточка, однажды этот мерзавец вылил на меня ведро абсолютно ледяной воды…» «Как? Почему?» — ужаснулась я. «Утром так не хотелось вставать… И Толя принес воды из колодца и прямо в постель мою вылил!»

И все-таки это была любовь. Ревновал он ее фантастически. Однажды даже так обозлился, что запер Оксану Михайловну в ванной. Она чуть ли не сутки там просидела! Ревновал ко всем — врачам, сестрам, гостям. Да что там! Даже покойному Асееву доставалось. «Старуха, как это нечем топить печку?!» — снимает с полки томик его стихов, бросает в топку на той же даче и довольно улыбается.

Когда на дом Ксаны Михайловны в Камергерском переулке повесили мемориальную доску поэту Асееву, Зверь просто покой и сон потерял. На полном серьезе начал строить планы по ее уничтожению: «Весь дом уже улеплен гранитными заплатками, и все им мало, еще одну прикрутили!» Так сильно его доска эта раздражала. К счастью, здравый смысл победил, и он не пошел под покровом ночи громить молотком несчастный гранит. А ведь мог бы!

Когда Оксана Асеева умерла, горе Толи бросалось в глаза. Он принес великой женщине из великолепного Серебряного века последние цветы и смиренно выстоял все церковные службы. Сам Художник пережил свою Музу ненадолго.

Зверев умрет через год в возрасте 55 лет. Рано, конечно, но при его образе жизни мог бы и раньше. Судьба его по непонятному стечению обстоятельств заканчивалась в той самой крохотной квартирке в Свиблове, которую он не любил и всегда называл Гибловым. Это очень странно. Он ведь крайне редко там бывал, да и с «гибловым» как в воду глядел! Официальная причина Толиной смерти — инсульт.

Доктор сказал, что Зверь был невероятно сильным человеком — его мозг практически плавал в крови, а он продолжал жить. Крестьянская семья и суровая закалка хоть в чем-то сослужили ему хорошую службу. Уже после его смерти Владимир Немухин фотографировал «гибловскую» комнату, в которой Толя провел последние часы своей жизни. Как он вспоминал, все было в состоянии обыска: перевернуто, отодвинуто, раскрыто. «Не хочу вникать, — сказал он, — что искали там близкие и знакомые Толе люди и нашли ли… Вероятно, то, что в будущем легко обратится в очень хорошие деньги».

7days.ru


Смотрите также