Все время что-то читаю... Прочитанное хочется где-то фиксировать, делиться впечатлениями, ассоциациями, искать общее и разное. Я читаю фантастику, триллеры и просто хорошие книги. И оставляю на них отзывы...
Не знаете что почитать? Какие книги интересны? Попробуйте найти ответы здесь, в "Читалке"!

Азарий плисецкий биография личная жизнь


Азарий Плисецкий, жена

Этот замечательный хореограф и педагог у нас менее известен, чем его родная сестра балерина Майя Плисецкая, хотя для балета он сделал тоже очень много. Возможно, это происходит из-за того, что Азарий Михайлович уже очень давно живет в Швейцарии, и в России бывает нечасто.

Жена Азария Плисецкого Любовь Киви-Минскер доктор наук, профессор EPFL, как и ее муж родом из России. Она окончила химический факультет Новосибирского университета, потом защитила диссертацию в Московском университете и в течение десяти лет преподавала в НГУ.

Решение уехать из России Любовь Киви-Минскер приняла в девяностые, когда российская наука оказалась на грани распада. В отличие от многих своих коллег, которые, чтобы добыть средства к существованию занялись торговлей, она не захотела изменять профессии и разослала свои резюме в несколько зарубежных университетов, а после того, как получила ответ с предложением пройти годовую стажировку в Технологическом институте Лозанны, согласилась.

На фото - Азарий Плисецкий с женой

Карьера в Швейцарии у Любови складывалась успешно – сначала она стала научным руководителем небольшой группы аспирантов, а через шесть лет - постоянным научным сотрудником, а для того чтобы стать профессором жене Азария Плисецкого понадобилось десять лет.

Любовь Киви внимательно следит не только за наукой, но и за творческой жизнью ее супруга – она постоянный зритель знаменитого фестиваля в Вербье. Жена Азария Плисецкого очень любит классическую музыку, знания, полученные в музыкальной школе, которую она окончила в детстве, позволяют ей играть некоторые произведения на фортепьяно.

Вместе с мужем она бывает на многочисленных музыкальных мероприятиях, которых в Швейцарии проводится огромное количество. Особая страсть Любови Киви-Минскер – это балет. Она любит наблюдать, как создается спектакль с самого начала до его премьеры и имеет эту возможность, ведь ее муж – профессор классического танца, из-под рук которого выходят великолепные постановки. Супруга Плисецкого старается бывать на всех его премьерах, в какой бы стране они проходили.

Любовь к балету у Азария Плисецкого зародилась еще в детстве, а его первой ролью стал трубач-солдатик в «Щелкунчике», которого он станцевал в балетном училище. Вместе с ним в этом спектакле принимала участие и его родная сестра, прославленная в будущем балерина Майя Плисецкая.

Несмотря на то, что он с отличием окончил балетное училище, в Большой театр его не приняли из-за того, что в тот период Майя была в опале – ее не выпускали за границу, следили спецслужбы, и только после того, как она вышла замуж за Родиона Щедрина, и ее оставили в покое, Азария приняли в Большой, в котором он танцевал с самой Ольгой Лепешинской. Вместе с ней он побывал на гастролях во многих городах Советского Союза и зарубежных стран.

В марте 1963 года Азарий Плисецкий уехал на Кубу, где проработал десять лет. Этот выезд был оформлен в виде оказания «технической помощи» братской социалистической стране, там он не только танцевал на театральной сцене, но и преподавал мастерство балета. На Кубе Плисецкий познакомился с Бежаром, труппа которого «Балет ХХ века» базировалась в Бельгии, и Бежар пригласил Азария провести уроки и с его танцорами, так началось их тесное сотрудничество. Но перейти на работу в труппу Бежара тогда Плисецкий не мог, ведь он был простым советским командировочным.

После Кубы Азарий Плисецкий вернулся в Большой театр, в котором проработал еще пять лет, а в 1978 году в Москву приехал Бежар, и снова позвал Азария Михайловича к себе. Бежар лично ходил просить об этом к тогдашнему министру культуры Демичеву, и Плисецкого отпустили, так он оказался в Брюсселе, где проработал три года. В 1992 году он стал педагогом-репетитором школы-студии Мориса Бежара, которая к тому времени уже обосновалась в швейцарской Лозанне, где позже Плисецкий познакомился со своей будущей женой.

ego-zhena.ru

Азарий Плисецкий:Память, говори!

Самые сильные и страшные страницы воспоминаний Азария Михайловича Плисецкого посвящены маме, а также первым годам его жизни, проведенным в Акмолинском лагере жен изменников Родины (сокращенно АЛЖИР) и на поселении в Чимкенте. «Сноб» первым публикует эти главы с разрешения автора

Азарий Плисецкий с матерью Рахилью Михайловной и сестрой Майей, 1979 Фото из личного архива

Письмо, написанное спичкой

Быть младшим в семье, состоящей сплошь из знаменитостей и творческих работников, – трудное испытание даже для сильных духом. Но Азарий Плисецкий, судя по мемуарам, которые сейчас готовятся к печати в «Редакции Елены Шубиной», человек кремнёвой твердости и абсолютной несгибаемости. Иначе ему было бы не выдержать лавину всех горестей, которые обрушились на него как «сына врага народа» буквально при рождении. Читаешь его книгу и невольно ловишь себя на мысли: нет, этого не может быть! То, что он описывает, слишком ужасно, чтобы быть правдой. Хотя на самом деле здесь нет ни слова вымысла. Так все и было. В подтверждение есть многочисленные документы, письма, фотографии… В семье Плисецких-Мессереров не принято было ничего выбрасывать. Все могло пригодиться для истории, которая у каждого из членов знаменитого клана была своя. Тут они были ревнивыми собственниками, стоявшими на страже личной территории и зорко следившими: кто первым посягнет? Кто рискнет прикоснуться к семейным драмам и тайнам? У кого хватит смелости заглянуть в бездну под названием «родственные отношения»? И даже в своей страстной и пристрастной исповеди «Я, Майя Плисецкая» великая сестра Азария предпочла от каких-то вопросов просто уйти, повернуться к ним по-королевски спиной, не удостоив даже взглядом. В отличие от нее брат постарался быть максимально объективным, внимательным к забытым подробностям и абсолютно доброжелательным в большинстве своих оценок. Даже удивительно, как в одной семье могли сосуществовать два таких разных темперамента и характера! И все же в их жизни было нечто, что объединяло сильнее всего, – это балет и их мама, Рахиль Михайловна Мессерер.

Я хорошо помню пожилую даму, одиноко сидевшую в углу директорской ложи Большого театра. Всегда в черном. Проницательный взгляд из-под тяжелых век, умный лоб, темные волосы, причесанные на прямой пробор по моде 1920-х годов, когда она снималась в кино. Она и в старости оставалась красавицей. Молчаливой красавицей, побывавшей в аду, но сумевшей оттуда вернуться и даже спасти маленького сына. Ничего про нее я не знал, когда вокруг шептали: «Посмотри, это Ра, мать Майи Плисецкой». Она, кстати, так и подписывала программки, которые ей подсовывали неугомонные поклонники дочери: «На добрую память от мамы Майи». Она стеснялась этого внимания, которое, как ей казалось, было совсем не по заслугам, и одновременно гордилась своими детьми.

Самые сильные и страшные страницы воспоминаний Азария Михайловича Плисецкого посвящены маме, а также первым годам его жизни, проведенным в Акмолинском лагере жен изменников Родины (сокращенно АЛЖИР) и на поселении в Чимкенте.

«Сноб» первым публикует эти главы с разрешения автора.

Сергей Николаевич

Справка Рахилии Михайловны Мессерер об освобождении из ссылки и о реабилитации Фото из личного архива

Арест мамы

Маму арестовали днем 28 марта 1938 года вместе со мной. Мне было восемь месяцев от роду. Какую я представлял опасность? Какие преступные действия против советской власти могла совершить жена репрессированного с тремя малолетними детьми на руках? Но такова была установка – виноваты не только «изменники Родины», но и члены их семей, включая младенцев. Для этого в 58-ю статью Уголовного кодекса был даже введен специальный пункт об ответственности семей врагов народа…

С легкой руки Миты и Майи подробности маминого ареста обросли легендами и неточностями, которые я считаю своим долгом развеять. В своих воспоминаниях каждая из них достаточно подробно описывает то, чему свидетелем не являлась. При этом версии во многом противоречат друг другу. Мита придумала трогательную сказку о том, как перед началом спектакля «Спящая красавица» к ней в театр пришли Майя и Алик, и она догадалась: Рахиль арестована:

«Что я танцевала, как танцевала – убейте меня, не помню. В антракте врываюсь в свою артистическую, к детям. Осунувшееся личико Майи смотрит на меня сквозь ветки мимозы.

– Майечка, где мама? – спрашиваю осторожно, вроде бы невзначай.

– Сказала, что ее срочно вызывают на Шпицберген к отцу… Велела нам идти к тебе в театр.

На следующий день я отправила Алика к Асафу. У него сын Боря – теперь академик Мессерер – всего на год моложе Алика. Мальчишкам вместе скучно не будет».

Однако к тому моменту, когда нас с мамой забрали в Бутырку, Алик уже жил у Асафа, а Майя – у Миты. Такие предосторожности были приняты потому, что еще в первых числах марта оперативники приходили к нам в Гагаринский с тем, чтобы забрать мать. Ареста тогда удалось избежать благодаря сочувствию женщины, возглавлявшей группу оперативников. Она сжалилась, увидев, как мать кормит меня грудью. В документах дела, которые много лет спустя читал Нодик, сохранилась бумага с вопросом следователя Ярцева: «Почему не арестована Плисецкая?» и ответом: «У нее грудной ребенок». Но на майора государственной безопасности Виктора Владимировича Ярцева, который на протяжении восьми месяцев пытал отца, наличие грудного ребенка у жены изменника Родины не произвело никакого впечатления. Поэтому днем 28 марта, спустя две недели после первой попытки ареста, история повторилась.

В то время семья ни на минуту не оставляла маму одну. Поэтому, когда чекисты ввалились в квартиру, рядом с ней была Эля. Во время формального обыска одна из понятых повязала себе на голову мамин платок.

– Как вы смеете?! – истошно закричала Эля, сорвав его.

Перевернув дом вверх дном и не дав толком собраться, маму со мной на руках увезли в Бутырскую тюрьму.

Майе Мита сказала, что мама срочно вылетела к отцу на Шпицберген. С Московского телеграфа она регулярно отправляла телеграммы якобы с архипелага и якобы подписанные мамой. Сказать, когда именно Майя узнала о том, что родители арестованы, я не могу. В своих воспоминаниях она изложила собственную версию этих страшных событий, частично основанную на рассказах Миты, частично додуманную ею самой:

«Сейчас я мучительно напрягаюсь, чтобы вспомнить, как получилось, что вечером в театре я внезапно оказалась совсем одна. Без мамы. С большим букетом крымских мимоз. Просто выпадение из памяти. Есть у меня в характере и поныне дурацкая способность погрузиться целиком в свои мысли, отрешиться от мира, ничего не замечать кругом. Я не люблю этой своей черты. Так было и в тот мартовский вечер.

Справка Рахилии Михайловны Мессерер об освобождении из ссылки и о реабилитации Фото из личного архива

Спектакль заканчивается, поклоны, аплодисменты. А где мама? Ведь мы были вместе.

Я иду с цветами к Мите домой. С поздравлениями. Взяв цветы, Мита внимательно, пристально всматривается в меня серьезными темными глазами. И внезапно предлагает остаться ночевать. При этом она плетет какую-то чепуху, что маму срочно вызвали к отцу и она тут же, прямо из театра, не досмотрев спектакля, вечерним поездом куда-то умчалась. Я ей, естественно, верю. В двенадцать лет поверишь в любую несуразицу».

Как видите, версия Майи, которая, бесспорно, воспринимается ярко и драматично, так же далека от реальности, как и сказка Суламифи о двух сиротках перед служебным входом Большого театра. В реальности не было ни Большого театра, ни «Спящей красавицы», ни крымских мимоз, ни внезапного исчезновения мамы в антракте… Был только страх за детей в ожидании неминуемого ареста, обыск, арест, Лубянка и тюрьма...

На Лубянке дали команду полностью раздеться и отправили на медосмотр. Врач самым оскорбительным образом, грубо и тщательно осматривал каждую арестантку. Окаменевшая от унижения мама думала только о том, чтобы у нее не отняли ребенка. После осмотра втиснули в узкий бокс без окон, с ужасно ярким светом. Помещение оказалось настолько тесным, что находиться в нем можно было только стоя. Скоро от тяжести онемели руки – ведь мама держала меня, а сколько продолжалась эта пытка – неизвестно, она потеряла счет времени.

Потом была Бутырка. Мама вспоминала, что, когда открыли тяжелую дверь и впустили в камеру, в первый момент ей показалось, что это баня. От сырости и пара еле-еле различались силуэты женщин с детьми. Стоял шум, детский плач… Маме указали ее место на нарах. Потом появились отобранные вещи: пеленки, пальто, детское одеяло, подушка…

Постепенно мама привыкала к тюремному быту. На допросы не водили. В камере помещалось сто человек, не считая детей. Над нарами висели огромные лампы, низко спущенные над головами заключенных. Мама старалась концом одеяла закрыть мое лицо от яркого света. Просить что-либо изменить было запрещено.

Женщин выводили на прогулку в тюремный двор-колодец, где они в течение пятнадцати минут бесцельно ходили по кругу. Если поднять голову, можно было увидеть кусочек неба. А где-то гудели электропилы, и сверху дождем сыпались опилки. Это на лесопилке работали арестованные. Мама рассказывала, что я всячески протестовал, вытягивался и извивался на ее руках, когда после короткой прогулки следовало возвращаться в камеру.

Через некоторое время, когда узницы присмотрелись друг к другу, стали разговаривать, расспрашивать, не встречался ли кто на пересылках с их мужьями. С жадностью ловили малейшую информацию о том, что происходило за стенами Бутырской тюрьмы и в коридорах Лубянки. Больше всего боялись, что отнимут ребенка и отправят в приемник-распределитель, причем под чужим именем и фамилией, или в ясли, где мало кто выживал. Заключенные женщины не умели писать, но сообща сочинили песенку на мотив «Наша мама – шансонетка» и тихонько ее напевали:

Утром рано, на рассвете,

Корпусной придет.

На поверку встанут дети,

Солнышко взойдет.

Проберется лучик тонкий

По стене сырой

К заключенному ребенку,

К крошке дорогой.

Но светлее все ж не станет

Мрачное жилье,

Кто вернет тебе румянец,

Солнышко мое?

За решеткой, за замками

Дни, словно года.

Плачут дети, даже мамы

Плачут иногда.

Но выращивают смену,

Закалив сердца.

Ты, дитя, не верь в измену

Своего отца!

Рахиль Михайловна Мессерер, 1929 Фото из личного архива

В двух последних строчках колыбельной выражено мамино жизненное кредо. Виновность мужа она полностью исключала и не боялась заявить об этом во всеуслышание на допросах. Мама решительно отрицала, что знала о якобы «преступной деятельности» отца. Как ни настаивали следователи, сломить им ее не удалось. А в материалах дела сохранилась формулировка «Отрицает, но не знать не могла».

Впрочем, на дальнейший ход событий мамино упорство никак не повлияло. 4 апреля 1938 года нас в вагоне-теплушке для скота отправили в лагерь. В какую сторону везут, удалось узнать у цыганки-уголовницы, которая была любовницей начальника поезда. Путь лежал в Казахстан.

Мама вспоминала:

«Меня втиснули в один из вагонов. Я держала Азарика на руках. Он, увидя такое множество женщин, стал их “пугать”, вытягивая губы: “У-у-у-у”. К нему потянулись десятки рук: “Дай, дай подержать”. Руки тянулись с верхних нар, со второго и третьего ярусов. Плакали и улыбались. Потом нас переселили в другой вагон-теплушку с железной печкой. Там были женщины с детьми. Наверху находилась маленькая узкая форточка, к стене под форточкой была придвинута железная кровать. В углу стояли длинные доски. Мы дотащили эти доски до кровати и положили их на спинки кровати. Таким образом мы могли, забираясь на доски, дотягиваться до форточки и дышать через нее свежим воздухом».

Дорога длилась целый месяц. Антисанитария, изнуряющая летняя жара, голод, жажда… Сохранить в этих нечеловеческих условиях здоровым грудного ребенка – практически невыполнимая задача. К счастью, у мамы не пропало молоко и она могла меня кормить. Чтобы я хоть как-то дышал, она клала меня на доски поближе к узкой форточке.

На сортировочной станции Казанской железной дороги мама через решетку этого окошечка увидела двух стрелочниц, которые толклись с флажками на рельсах. По научению бывалых уголовниц обгоревшей спичкой, смоченной слюной, на клочке бумаги, выданном для «оправки», она написала письмецо:

«Дорогие мои! Я нахожусь в теплушке на Окружной под Москвой. Азарик со мной. Мне дали восемь лет ни за что. Условия более чем тяжелые. Нас везут в Караганду. Переписки не будет».

Склеив весточку пополам разжеванным кусочком хлеба, мама подобралась поближе к форточке и через решетку показала стрелочницам письмо. Одна из них отвернулась, а вторая кивнула в знак согласия. Далее обращусь к маминым дневникам, в которых она подробно описывает этот эпизод:

«Вагон тронулся, и я бросила письмецо в форточку. Конвоир, стоявший на ступеньке вагона, закричал: “Стрелять буду!” Но я отчаянно следила за женщиной. Вижу, она смотрит вслед записке, как она летит, ведет глазами поверх вагона – от ветра моя записка полетела через вагон. Знаком головы стрелочница показала, что видит, куда она приземлилась, и слегка улыбнулась. Значит, она подняла и опустила мое письмо в почтовый ящик. Это было мое спасение. Я всегда благословляю за храбрость и человечность эту женщину. Наши получили от меня весточку».

Удивительно, но треугольник без марки с адресом «Москва, ул. Дзержинского, д. 23, кв. 3, Мессереру М. Б.» действительно дошел до адресата! По дороге в лагерь мама бросала еще четыре подобные записки. Но, видимо, никто больше не решился поднять их и опустить в почтовый ящик.

Начались хлопоты Суламифи и Асафа о маме. Особенно активна была Мита, которая в 1937 году, в самый разгар сталинского террора, стала орденоносцем. Ее наградили «Знаком Почета». Приколов к петличке орден, бесстрашная Мита отправилась на Дмитровку, в прокуратуру.

Благодаря авторитету примы-балерины Большого театра ей удалось выяснить адрес лагеря, куда этапировали нас с мамой, и получить разрешение посетить сестру, чтобы забрать у нее ребенка. В одном из кабинетов выдали конверт с надписью «Акмолинск», который надлежало вручить начальнику лагеря. Лагерь носил экзотическое название «АЛЖИР», что означало «Акмолинский лагерь жен изменников Родины». Сюда прибывали эшелоны с заключенными матерями, женами и сестрами арестованных маршалов, генералов, наркомов, ученых, писателей, врачей, инженеров… По своему составу АЛЖИР был одним из самых уникальных женских лагерей.

С письмом из прокуратуры Мита отправилась на Казанский вокзал. Как она потом вспоминала, вокзал был похож на муравейник: тысячи людей пытались уехать кто куда. Под ногами хрустели вши. Все кассы оказались закрыты.

И снова помогла орденская книжка. Раз в год орденоносцам полагался бесплатный железнодорожный билет.

До Акмолинска Мита добиралась четверо суток через степь, потом еще несколько часов за рулем лагерного грузовика. Тощий до прозрачности шофер-зэк, крутивший баранку восемнадцать часов кряду, казалось, вот-вот заснет на полном ходу, и машина, набитая возвращавшимися в лагерь с работ, свалится в канаву. Тогда храбрая Мита, которая умела водить автомобиль, сама села за руль! Измотанный парнишка перелез на пассажирское место и моментально уснул. Да так крепко, что Мита еле-еле растолкала его, заметив еще издалека сторожевые вышки. То-то бы удивились охранники, если бы увидели за рулем грузовика балерину!

Вручив начальнику лагеря письмо, Мита приготовилась ждать сестру. Прошел час, другой… не ведут! Оказалось, мама потеряла сознание, когда получила известие о приезде Суламифи. Понадобилось время, чтобы ее, ослабленную, привести в чувство.

После приветствий и объятий Мита заявила:

– Я приехала за Азариком!

Услышав это, мама опустила в пол свои большие выразительные глаза. По ее лицу стало ясно: увозить меня нельзя ни в коем случае. Она числилась кормящей матерью, и тюремщики освобождали ее от тяжелых работ.

Конечно, узницы АЛЖИРа не рыли Беломорканал, но их трудовые будни и условия существования ужасали. Неподалеку от лагеря находилось озеро, заросшее камышом. Сбор камыша под усиленным конвоем был основным занятием узниц АЛЖИРа. Стоя по пояс в воде, они рубили жесткие стебли, которые плохо поддавались ударам ножа. Затем камыши собирали в вязанки по двадцать пять килограммов и волокли на себе обратно в лагерь, где использовали для отопления бараков или изготовления подстилок. Каждая заключенная должна была собрать по сорок снопов в день. Эти совершенно бесполезные усилия не приносили государству никакой пользы, разве что освобождали от необходимости обеспечивать лагерь дровами.

Наличие грудного ребенка оберегало маму от тяжелых работ. Таким образом, я спасал ее, а она спасала меня.

В 1939 году был организован грандиозный эстрадный ансамбль при Центральном клубе НКВД. К созданию ансамбля были привлечены самые громкие имена: Сергей Юткевич и Рубен Симонов отвечали за постановку программы, сценографию поручили Петру Вильямсу, за хор взялся Александр Свешников, музыку для ансамбля, хотел он того или нет, сочинял Дмитрий Шостакович. Танцевальным цехом заведовал Асаф Мессерер. Он-то после очередной премьеры в Центральном клубе НКВД и попросил у секретаря наркома внутренних дел СССР аудиенции у товарища Меркулова, заместителя народного комиссара. Секретарь пообещал это устроить. Правда, сам тишайший и скромнейший Асаф не рискнул отправиться на встречу с заместителем Берии, и вот в кабинет Всеволода Николаевича Меркулова устремилась бесстрашная Мита.

Портрет маленького Азарика, сделанной одной из заключенных АЛЖИРа, 1938-1939 Фото из личного архива

В своих воспоминаниях она писала:

«На меня Меркулов посматривал липким, раздевающим взглядом, но рук не распускал.

– Видел вас на сцене, – очень медленно, почти по буквам произнес он. Я продолжала причитать: младенец-то не виновен. Ведь законы у нас гуманные…

Выслушав рассказ о мытарствах Рахили, Меркулов неожиданно молвил веско:

− Примем меры. Сможете поехать, перевезти сестру. Будет дано указание».

И случилось невозможное: маму освободили из АЛЖИРа и отправили в ссылку в Чимкент под гласный надзор милиции, заменив восемь лет трудовых лагерей на восемь же лет вольного поселения в пределах Казахстана.

Я был слишком мал, чтобы запомнить подробности долгожданного освобождения, поэтому снова позволю себе обратиться к дневникам моей мамы:

«Мне сказали, что видели Миту. Я побежала к проходной. Тысячи женщин прильнули к стене проволочного заграждения. Я спустила с рук Азарика, и он через проходную выбежал к Мите. Он бежал навстречу ей, расправив ручки, как будто знал ее, а она бежала к нему. Женщины зарыдали в голос. Я стояла как окаменелая, не веря в то, что вижу. Те, кто был в этом лагере, из моих близких знакомых, при каждой встрече со мной уже на воле вспоминали эту незабываемую картину. Люба Бабицкая, с которой я иногда сейчас встречаюсь, всегда говорит, что в ушах у нее стоит этот вой и рыдания женщин, а перед глазами – бегущий к Мите Азарик».

Первые мои шаги были сделаны по акмолинской земле, и там же я произнес свои первые осознанные слова: «хочу за зону». Зоной был лагерь. Но иногда опутанные колючей проволокой ворота открывались, и передо мной представал во всем своем многообразии совершенно другой мир: с высоченными тополями, со степью до горизонта, с жуками и кузнечиками, с бескрайним синим небом и плывущими по нему облаками. Под впечатлением от этой картины я, маленький, задрав голову кверху, завороженно произносил:

– Какое красивое небо на небе, как вата!

Сам я, конечно, не помню ни этих своих слов, ни лагеря, от которого у меня сохранился на всю жизнь лишь неосознанный страх от собачьего лая и боязнь военной формы.

Попав в 2009 году по приглашению Нурсултана Назарбаева на форум «Память во имя будущего» в Астане, бывшем Акмолинске, я пытался сопоставить то, что вижу, с мамиными воспоминаниями. Но не сохранилось ни бараков, в которых ютились узницы АЛЖИРа, ни ворот с колючей проволокой… Мы пошли по степи, вдоль арыка. Поразил гомон и гам воронья. Оказалось, что, по преданиям казахского народа, там, где пролилась кровь, воронье продолжает гнездиться еще двести лет.

Рахиль Мессерер с детьми - Майей, Аликом и Азариком. Чимкент, август 1940 Фото из личного архива

Чимкент

К железнодорожным путям, на которых стояли вагоны для перевозки заключенных, мама шла очень медленно, еле-еле переставляя ноги. Надо было оттянуть время, чтобы до того, как мы попадем внутрь теплушки, Мита успела вернуться от начальника головного казахстанского лагеря «Долинка» по фамилии Монарх с разрешением репрессированной сестре и ее маленькому сыну ехать вместе с ней в купе. Сопровождали маму два конвоира: один шел впереди, а тот, что сзади, подталкивал ее в спину прикладом ружья. Никто не помогал нести вещи, и приходилось часто останавливаться, чтобы переложить меня из одной руки в другую, а освободившейся вновь схватиться за чемодан.

К счастью, Мита успела! Заветная бумага позволила нам избежать месячной поездки в закрытом вагоне для скота. Мама рассказывала, что я тогда очень мучился болями в желудке, и в невыносимых условиях теплушки она бы не довезла меня до Чимкента живым.

Поселились мы на Туркестанской улице в глиняной мазанке с земляным полом, служившей бухарскому еврею Исааку не то курятником, не то телятником. За символические деньги он сдал нам по доброте душевной это немудреное жилье. Сам Исаак вместе с необъятных размеров женой Иофой и маленьким сыном Яковом жил в приличном доме с крыльцом.

Величайшим удовольствием и главным развлечением для меня было тогда прокатиться в повозке Исаака, запряженной ишаком.

Я кричал ему:

– Эй, Ишак, покатай меня на ишаке!

Исаак очень обижался, но сажал меня в повозку, накрывал пологом из овечьей кожи и катал.

Мита вскоре вынуждена была вернуться в Москву. Она уехала сразу, как только ей удалось устроить маму на работу. Мама начала преподавать танцы в местной школе. Не имея специального хореографического образования, она, вспоминая спектакли и репетиции в Большом театре, легко воспроизводила перед детишками элементарные па. Позже она даже организовала балетный кружок при Доме культуры. На концертной эстраде-раковине мама ставила самодеятельные спектакли, в одном из которых участвовала и Майя, приехавшая в Чимкент на каникулы. Она танцевала первые наброски знаменитого «Умирающего лебедя», поставленного для нее Митой.

Как утверждает в своих воспоминаниях Майя, в Казахстан она ехала одна, имея при себе лишь узелок со сменой белья и нехитрым провиантом, собранным в дорогу теткой. На самом деле ее сопровождал Нодик. Мита никогда бы не отпустила четырнадцатилетнюю племянницу одну в столь далекое путешествие. Из Москвы они привезли мне железную машину, в которую можно было сесть и, нажав на педали, привести ее в действие. Радости моей не было предела! К сожалению, прокатиться на этой машинке мне так и не пришлось. Меня опередила Иофа, жена Исаака. Не успели мы ахнуть, как толстая Иофа с воплем «Ой, какая машинка! Я тоже хочу в нее сесть!» плюхнулась на детский автомобильчик и… расплющила его. Как же я горевал!

Майя в Чимкенте учила меня выговаривать букву «р», которая в моей интерпретации звучала как «е». Она заставляла повторять песенку «На рыбалке у реки тянут сети рыбаки» – это приводило ее в восторг. Потом она начинала хлопать в ладоши, задавая несложный ритм, под который я прыгал, стоя в своей кроватке в длинной ночной рубашке. Майя радовалась:

– Ой, мама, он танцует лезгинку!

В памяти возникает такой эпизод. Я сижу в эмалированном тазу, который в силу малого возраста казался мне огромным. Эмаль на дне таза отколота и проглядывается черный силуэт, при виде которого Майя восклицает:

– Как похож на Пушкина!

Я на тот момент еще не мог разделить ее восторга от этого наблюдения.

Из тех же лет у меня сохранилось еще одно яркое воспоминание – сверкающий красный шар, который вместе с прочими елочными игрушками привез нам к Новому году Нодик. Я был поражен красотой этого шара и попросил маму, наряжавшую елку, дать мне его. Я не уловил момента, когда шар выскользнул из моих рук и разбился, но то, как эта красота в одно мгновение превратилась в россыпь мельчайших осколков, запомнил на всю жизнь.

По соседству с домом Исаака, буквально через забор, обитала татарская семья с тремя детьми, имена которых начинались на букву «р»: Равиль, Ринат и девочка Раилька. Я любил играть с ними в «самолет». Вдыхая чимкентскую пыль, мы носились по улице и изображали пропеллер, вращая перед собой руку, – казалось, вот-вот взлетишь!

Моя детская память не сохранила Чимкент маленьким захолустным городком, каким он и был в то время. Перед моими глазами совершенно иная картинка: дорожка от мазанки до калитки, стройные тополя, уходящие куда-то в небо, мягкий тополиный пух, смешанный с теплой пылью дороги, по которой приятно бегать босиком. Наш участок опоясывал арык, в который я с радостью бросался, несмотря на малое количество воды.

Много позже, уже повзрослев, я нарисовал план участка: дом Исаака, калитку, арык, колодец, нашу глиняную мазанку… Мама была поражена точностью моего рисунка. Но я запомнил многое – например, снег, который редкость в Чимкенте. Мама в тот момент отправлялась на работу, а я стоял во дворе и смотрел, как снег медленно засыпает дорожку, по которой она уходила. Меня внезапно накрыл дикий ужас: вдруг дорогу занесет так сильно, что мама не сможет вернуться назад?! Я страшно разрыдался тогда. На мой рев сбежались все – Исаак, молчаливая Иофа, Алик, который к тому времени жил с нами, – и принялись меня успокаивать. Этот свой плач, первый снег, засыпающий мамины следы, и полное отчаяние от мысли, что мама может больше не вернуться, не забуду никогда.

Мама и на вольном поселении оставалась под гласным надзором. Каждую неделю она должна была вместе с детьми отмечаться в комендатуре, выстаивая длинную очередь. Несмотря на детскую беззаботность, даже я ощущал напряженность – мамина тоска по дому, по отцу, по семье передавалась и мне. Когда она плакала, я утешал ее:

– Не плачь, домом поедем.

Но домой мы смогли вернуться только в апреле 1941 года, проведя в чимкентской ссылке год и восемь месяцев. Произошло это благодаря Асафу, которого после выступления на очередном кремлевском банкете похвалил Сталин. Вождь похлопал его по плечу со словами: «Хорошо танцуешь. Очень высоко прыгаешь! Вот она, – он показал пальцем на сидевшую рядом Ольгу Лепешинскую, – как стрекоза, а ты – как орлик!» Подняв бокал, Сталин сказал, что пьет за Асафа. Сталинская похвала сделала свое дело – Асафу удалось добиться приема у заместителя наркома НКВД Меркулова, и в результате постановление ОСО НКВД о ссылке было отменено.

На основании справки об освобождении из ссылки маме выдали паспорт. Паспорта в то время менялись каждые пять лет, поэтому следующее удостоверение личности она получила уже без всякого указания о ссылке.

snob.ru

Азарий Плисецкий

Актёр дал большое интервьюАлександр Кузнецов встречает свою бывшую.Популярному чешскому эстрадному певцу было 80 лет.Наталия Григорьева и Мария Токмашева рассказывают об успехах сериалов для интернета.Кеннет Брана снимет фильм в студии Longcross за пределами Лондона и в Египте.Трейлер фильма «Война токов».Колонка Алексея Филиппова по случаю повторного проката картиныЭлли Харбоа отправляется на поиски волшебного источника с живой водой, который может вернуть к жизни её семью.Энн Уинтерс находит необычное приложение, которое может назвать точную дату смерти человека.Названы победители фестиваля студенческих короткометражек

Page 2

Актёр дал большое интервьюАлександр Кузнецов встречает свою бывшую.Популярному чешскому эстрадному певцу было 80 лет.Наталия Григорьева и Мария Токмашева рассказывают об успехах сериалов для интернета.Кеннет Брана снимет фильм в студии Longcross за пределами Лондона и в Египте.Трейлер фильма «Война токов».Колонка Алексея Филиппова по случаю повторного проката картиныЭлли Харбоа отправляется на поиски волшебного источника с живой водой, который может вернуть к жизни её семью.Энн Уинтерс находит необычное приложение, которое может назвать точную дату смерти человека.Названы победители фестиваля студенческих короткометражек

www.kino-teatr.ru

Азарий Плисецкий

Актёр дал большое интервьюАлександр Кузнецов встречает свою бывшую.Популярному чешскому эстрадному певцу было 80 лет.Наталия Григорьева и Мария Токмашева рассказывают об успехах сериалов для интернета.Кеннет Брана снимет фильм в студии Longcross за пределами Лондона и в Египте.Трейлер фильма «Война токов».Колонка Алексея Филиппова по случаю повторного проката картиныЭлли Харбоа отправляется на поиски волшебного источника с живой водой, который может вернуть к жизни её семью.Энн Уинтерс находит необычное приложение, которое может назвать точную дату смерти человека.Названы победители фестиваля студенческих короткометражек

Page 2

Актёр дал большое интервьюАлександр Кузнецов встречает свою бывшую.Популярному чешскому эстрадному певцу было 80 лет.Наталия Григорьева и Мария Токмашева рассказывают об успехах сериалов для интернета.Кеннет Брана снимет фильм в студии Longcross за пределами Лондона и в Египте.Трейлер фильма «Война токов».Колонка Алексея Филиппова по случаю повторного проката картиныЭлли Харбоа отправляется на поиски волшебного источника с живой водой, который может вернуть к жизни её семью.Энн Уинтерс находит необычное приложение, которое может назвать точную дату смерти человека.Названы победители фестиваля студенческих короткометражек

www.kino-teatr.ru

Азарий Михайлович Плисецкий

(р. 1937)

Азарий Михайлович Плисецкий – выходец из семьи, давшей миру несколько замечательных артистов – появился на свет при печальных обстоятельствах. Шел 1937 год, его отец – советский дипломат Михаил Плисецкий – был арестован по обвинению в шпионаже. В обмен на признание вины ему было разрешено позвонить супруге – известной киноактрисе Ра Мессерер – и он узнал о рождении сына. Это был последний разговор мужа и жены – по прошествии нескольких месяцев Михаил Плисецкий был расстрелян, сын не видел его никогда. Имя мальчик получил в честь дяди – драматического актера, первого представителя семьи Мессерер, ставшего артистом.

Азарию не было и полугода, когда он вместе с матерью оказался в Акмолинском лагере, куда помещали жен осужденных «врагов народа». Прошло более двух лет, прежде чем сестра его матери – знаменитая балерина Суламифь Мессерер – сумела добиться их освобождения. Мать и сын отправились в Чекмент на поселение, а незадолго до войны возвратились в Москву.

О балетной карьере Азарий задумался не сразу. В детстве у него проявился музыкальный талант, мальчик обучался в Центральной музыкальной школе у Любови Михайловой. Наряду с восемью другими учениками, среди которых был, в частности, Владимир Ашкенази, Азарий был определен в класс для одаренных детей. Но, проучившись в этой школе всего три года, мальчик стал просить мать отдать его в хореографическое училище. Причина желания была довольно проста – ему хотелось «скакать на лошадке» в балете «Щелкунчик», однако в Московское хореографическое училище он поступил.

С училищем у Азария было связано немало разочарований – балетные данные оказались далеко не идеальными, многое давалось тяжело. Гораздо больше радости приносило ему авиамоделирование, в котором Азарий, несмотря на свой юный возраст, достиг высот. Сосед по дому познакомил его с конструктором Александром Яковлевым, и тот, взглянув на его модели, посоветовал бросить балет и «заняться настоящим делом», чтобы в будущем стать авиаконструктором. Но со временем Азарий все же почувствовал в себе вкус к балету – это было связано с первыми партиями. Первым спектаклем, в котором он участвовал, был тот самый «Щелкунчик», к которому он так стремился. Его старшая сестра Майя выступала в партии Маши, брат Александр – Ганса, а Азарий исполнял роль солдатика. Выпускным спектаклем для него тоже стал «Щелкунчик» – Плисецкий выступил в роли Принца.

В 1956 г. Азарий Плисецкий закончил учебу с отличием, казалось, что путь в Большой театр был ему предначертан. Однако Майя Плисецкая в то время была в опале: за ней установили слежку, ей не разрешалось выезжать на гастроли за границу, и это коснулось ее брата – в Большой театр он был принят только в 1957 г. в качестве артиста кордебалета. Свою первую сольную партию он исполнил в балете «Спартак», который ставил Игорь Моисеев. Затем наступает перелом в судьбе: на молодого артиста обратила внимание сама Ольга Лепешинская. Став ее партнером, Плисецкий восхищался ее техникой, прислушивался к ее советам.

В качестве партнера Лепешинской Плисецкий побывал на гастролях в Китае, Монголии, США. После американских гастролей, состоявшихся в 1962 г., он получил предложение работать на Кубе. Его деятельность в Гаване началась в 1963 г. и продолжалась десять лет. Плисецкий выступал как партнер Алисии Алонсо, ставил балеты и преподавал.

Эти годы оказались очень плодотворными. Артист выступал в ведущих партиях во множестве балетов: «Тщетная предосторожность», «Коппелия», «Жизель», «Лебединое озеро». Были и современные постановки, например, «Аполлон Мусагет» Джорджа Баланчина. Плисецкий был первым исполнителем партии Хозе в «Кармен-сюите» на Кубе – кубинская премьера состоялась через несколько месяцев после московской. Ученики Плисецкого принесли кубинскому балету большую славу: Хорхе Эскивель, Пабло Морре, Хосе Мануэль Карреньо. В пору работы на Кубе Плисецкий впервые встретился с Морисом Бежаром, прибывшим со своей труппой на гастроли. Бежар предложил ему сотрудничество, но хореограф был связан кубинским контрактом.

Покинув Кубу, Плисецкий сотрудничал в качестве хореографа с Марсельским национальным балетом, а также Московским классическим балетом, для которого создавал программы по постановкам Мориса Бежара и Ролана Пети. В Японии он ставил «Даму с камелиями», «Ромео и Джульетту», «Дон-Кихота».

В 1992 г. Плисецкий стал педагогом-репетитором школы-студии Мориса Бежара «Рудра». Для знаменитого французского хореографа он был поистине «правой рукой»: Бежар нередко советовался с ним, ему одному предоставил право снимать репетиции на камеру.

В основанной Бежаром школе в Лозанне, где Азарий Плисецкий продолжает преподавать, нет ни экзаменов, ни оценок – их должна дать сама жизнь. Работать с молодыми исполнителями балетмейстеру не надоедает никогда – по словам Плисецкого, это «не дает расслабиться». Единственное, что настораживает Азария Михайловича – это чрезмерная погоня молодых артистов балета за техникой: «Танцоров много, а талантов мало». По мнению Плисецкого, с безупречной техникой непременно должно сочетаться то вдохновение, та душевность, которая всегда была отличительной чертой русской балетной школы.

Все права защищены. Копирование запрещено

musicseasons.org

Азарий Плисецкий: «Балет – это диагноз»

Здание школы Балета Бежара «Рудра» расположено на тихой лозаннской улице Presbytère, в нескольких метрах от Театра Болье, основной площадки труппы. Войдя сюда, сразу хочется подтянуть и втянуть все, что еще подтягивается и втягивается, поднять голову, выпрямить спину, расправить плечи, встать в третью балетную позицию и ... сделать па. Желание усиливается, когда навстречу летящей походкой и с очень прямой спиной выходит юный и улыбающийся Азарий Плисецкий – ну, очень хочется соответствовать!

О существовании Азария Плисецкого я знала давно, с детства, о том, что он живет в Швейцарии, узнала несколько лет назад и все собиралась позвонить, но, как обычно, дела, суета... И вот недавно наши пути, наконец, пересеклись – не средь чудного бала, но вполне случайно, и у меня сразу создалось впечатление, что я знаю его всю жизнь, ведь масса общих знакомых обнаружилась сразу в трех поколениях.

Мы договорились встретиться еще – для серьезного разговора. Который вскоре состоятся, причем в трех «актах»: увертюра – в классе Школы Рудра, первый акт  – в ресторане Лозаннской политехнической школы (EPFL, где преподает супруга Азария Плисецкого «Любочка», доктор наук, профессор химии Любовь Киви-Минскер), а второй – в их уютном доме на берегу озера, с небольшим садом, в котором аккуратные грядки с зеленью, кусты малины и смородины. Одним словом, дача.

Из «декораций» - гитара и пианино, которое не замедлило «выстрелить»: Азарий Михайлович присел к нему  и задушевно наиграл «Темную ночь». После чего разговор продолжился.

Наша газета.ch: Азарий Михайлович, давайте сразу избавимся от вопроса, который неизбежен и который, Вам, наверное, уже тысячи раз задавали. Итак, не надоело ли Вам быть «братом Майи Плисецкой», не напрягает ли это Вас?

Азарий Плисецкий: Братом быть не надоело, но напрягать – напрягает. Пожалуй, лучше всех меня понял Тед Кеннеди. Мы встретились на вечеринке у коллекционера Костаки, в Москве. Теду тогда было 27 лет, совсем молодой сенатор. Вошел я, и меня представляют – вот, мол, артист балета, брат Майи Плисецкой. Тед сразу поднялся, пригласил сесть рядом с собой, похлопал по плечу и сказал: «Это наша участь – всю жизнь быть братьями».

Из автобиографии Майи Михайловны известно, что Вы появились на свет в трагических обстоятельствах – год Вашего рождения, страшный 1937, это и год расстрела Вашего отца, возглавлявшего с 1932 года советскую угольную концессию на острове Шпицберген.

Да, советская власть удовлетворила последнюю просьбу отца – разрешила позвонить маме, чтобы узнать, кто родился. Правда, в ответ на «чистосердечное признание» во всех смертных грехах. Мама сказала: «Мальчик». На этом разговор прервался. Через несколько месяцев отца расстреляли.

Я родился в июле, а в октябре арестовали мою красавицу-маму, актрису немого кино Рахиль Мессерер, знакомые называли ее Ра. Четырех месяцев от роду я оказался в Бутырской тюрьме, а в шесть месяцев нас отправили в знаменитый АЛЖИР, Акмолинский лагерь для жен изменников Родины. Добирались 22 дня в теплушке, меня передавали по рукам к окошку – глотнуть воздуха. В лагере я научился и ходить, и говорить, первыми моими словами были «Хочу за зону».

Когда мне было два с половиной, нас освободили и отправили на поселение в Чемкент, откуда прямо накануне войны нас буквально вырвала моя тетя, прекрасная балерина Суламифь Михайловна Мессерер, блиставшая в Большом театре и уже успевшая получить орден «Знак почета». Из Москвы нас эвакуировали в Свердловск, и вернулись мы с мамой, Аликом и Майей уже в 1943. Вот такое было начало.

Да уж... И все же, несмотря ни на что человек почти всегда умудряется сохранять о детстве какие-то светлые воспоминания. Удалось ли это Вам?

Если честно, то не очень. Я рос без отца, от этого было много комплексов, прежде всего - ущербности. Жили мы, мягко говоря, трудно: мама из-за своего «волчьего билета» не могла работать, замуж она вторично не вышла, тянула нас троих. У меня никогда не было ничего своего, все донашивал за братом. Достался мне в «наследство» велосипед, так и тот украли! Да и элемент антисемитизма всегда присутствовал.

Впрочем, светлое воспоминание все же есть – из своей первой поездки в Манчжурию тетя Суламифь привезла целый плетеный чемодан прекрасных ярких игрушек – лично мне!

Учитывая окружение, в котором Вы росли, были ли балет и Ваше будущее в нем данностью?

Вовсе нет! Я вообще не собирался заниматься балетом и сначала поступил в Центральную музыкальную школу в класс фортепиано к Любови Дмитриевне Михайловой. Я отлично сдал экзамены , а ведь проверяли все – и слух, и ритмику, и спеть заставили, и попал в класс для одаренных детей, нас было 9 человек, среди них, например, Володя Ашкенази. Но проучился я там недолго – в 3-м классе упросил маму отдать меня в хореографию.

Среда заела?

Вот именно! Впрочем, цель у меня была вполне определенная: очень хотелось скакать на лошадке в «Щелкунчике». В училище меня ждало много разочарований – данные у меня оказались не идеальные, очень надо было тянуться. А по-настоящему я увлекался тогда только моделированием самолетов, ходил в кружок при Дворце пионеров, познакомился с конструктором Александром Яковлевым (помните, самолеты ЯК?), он мне подарил моторчик внутреннего сгорания, который я завел в час ночи в нашей общей квартире... Со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Но когда-то же балетное призвание проснулось?

Проснулось, классе в пятом или шестом. Закончил училище с дипломом с отличием по специальности, в Большом тогда было несколько вакансий, и ни у кого не было сомнений, что меня возьмут. Но тогда начались проблемы у Майи, и меня благополучно не взяли. Причем, как водится, по-хамски. Я пришел на 16-й подъезд, назвал свою фамилию, а мне говорят: «Вас в списках нет». Взяли только в 1957 году, в кордебалет. Первую сольную партию мне доверил Игорь Моисеев, ставивший в 1958 году «Спартака».

Но должна же была улыбнуться удача, должен был произойти перелом в судьбе?

Моей «удачей» стала знаменитая балерина Ольга Васильевна Лепешинская, которая, по рекомендации не менее знаменитого Преображенского, взяла меня в партнеры. В этом качестве я побывал с ней в многочисленных поездках – в Болгарии, во всех азиатских республиках, в первой поездке Большого театра в Китай...

Запомнились ли особо какие-то из этих поездок?

Пожалуй, две – очень разные и по разным причинам. Первая, в 1958 году, была продолжением поездки в Китай: администрация прямо на месте сформировала бригаду для выступления в Улан-Баторе. Мы прилетели, и встречал нас посол – уже опальный тогда Молотов. Я пожал ему руку и был даже где-то польщен. И только много лет спустя я узнал, что под расстрельным списком, в котором стояла фамилия моего отца, рядом с подписями Ворошилова и Кагановича стояла и его, Молотова, подпись.

А вторая?

Здесь все гораздо светлее. В 1962 я с труппой Большого театра впервые попал в Америку  и познакомился со своими кузенами, детьми старшего брата отца, успевшего уехать. Общего у меня с ними было мало, но в Америке мне все понравилось – ярко, громко, необычно...

Азарий Михайлович, в Вашей полной событий жизни был и «кубинский период». Расскажете?

Конечно! Предложение поехать преподавать на Кубу поступило как раз после американского турне. Педагогикой я тогда уже серьезно увлекался, а в Большом мне ничего не светило. И вот в марте 1963 года я прилетел в Гавану, причем гардероб у меня было явно не по климату –  нейлоновые американские рубашки. Однако задержался на целых десять лет. Сразу начал учить испанский, поступив на вечернее отделение филфака при университете. Кстати, «Доктора Живаго» я впервые прочитал по-испански! Потом уже освоил английский, французский и итальянский. Ну и к сигарам на Кубе пристрастился, как же без этого.

Давайте все же подведем наш разговор к Бежару и Швейцарии...

Давайте, а то мы, правда, очень отвлеклись. С Морисом Бежаром я познакомился в 1978 году, когда он впервые приехал в Москву со своей брюссельской труппой, тогда она называлась «Балет ХХ века». Кстати, одним из первых педагогов он пригласил в нее моего дядю, Асафа Михайловича Мессерера, тоже в прошлом звезду Большого театра.

Когда в 1990 году закончился мой контракт в Испании, где я работал с Майей, поступило два предложения: от Джона Ноймайера в Гамбург и от Мориса Бежара в Лозанну. Второе перевесило – и Бежара я лучше знал, и Лозанна мне очень полюбилась за те недолгие периоды, что я проводил здесь в качестве члена жюри международного конкурса Prix de Lausanne.  Была и чисто субъективная, глупая, наверно, причина – в роскошном помещении школы в Гамбурге была лестница с литьем в форме свастики. И как представил я, что буду каждый день по ней подниматься...

Так что с Балетом Бежара Вы уже почти 20 лет. Не надоело?

Ну что  Вы! Работа с молодежью очень мобилизует, не дает расслабляться, стареть... И потом, за это время Бежар несколько раз меня «отпускал»: то в Японию, где я ставил «Дон Кихота», «Ромео и Джульетту» и «Даму с камелиями», то в США – поработать в Нью-йоркском городском балете и в Американской школе балета. Так что все отлично.

Через Ваши руки, глаза, сердце проходят десятки начинающих танцоров, и каждый из них мечтает о славе. Как Вы думаете, станет ли кто-то из Ваших сегодняшних подопечных настоящей звездой?

Знаете, балет – самое нерациональное вложение времени и денег, недаром кто-то метко сказал, что артист балета это не профессия, а диагноз. Сейчас в школе Балета Бежара 35 учеников из более десятка стран, в том числе, два российских мальчика и одна девочка. После двух лет мучений – а занятия здесь каждый день с 9 утра до семи вечера – одного, ну, максимум, двух счастливцев возьмут в труппу. А остальные – устраивайся, как знаешь. И даже если удастся сделать карьеру, она такая недолгая...

Чего, на Ваш опытный взгляд, не хватает современным танцорам?

Вдохновения! Сегодня мишура очень отвлекает, внимание рассеивается. Все доступно – в Интернете можно найти любую вариацию, сто раз ее просмотреть, все заучить. Техника растет, но вдохновение, самобытность  – редкость невероятная. Одним словом, танцоров много, а талантов мало. И именно этим продолжает покорять и подкупать русская балетная школа – своей душевностью! В сочетании с безупречной техникой, конечно.

От редакции: 24 мая Азарий Плисецкий улетел в Казахстан на открытие Мемориала на месте бывшего АЛЖИРА, где прошло его самое раннее детство. А получить представление о том, как проходят уроки в Школе Балета Бежара Вы сможете, посетив нашу фотогалерею.  

nashagazeta.ch


Смотрите также