Все время что-то читаю... Прочитанное хочется где-то фиксировать, делиться впечатлениями, ассоциациями, искать общее и разное. Я читаю фантастику, триллеры и просто хорошие книги. И оставляю на них отзывы...
Не знаете что почитать? Какие книги интересны? Попробуйте найти ответы здесь, в "Читалке"!

Биография черубина де габриак


Черубина де Габриак

Настоящее имя — Елизавета Ивановна Дмитриева, в замужестве Васильева (род. в 1887 г. — ум. в 1928 г.)

Русская поэтесса Серебряного века, она же — загадочная итальянка Черубина де Габриак, в которую был влюблен весь литературный Петербург.

«Две планеты определяют индивидуальность этого поэта: мертвенно-бледный Сатурн и зеленая Венера. Их сочетание говорит о характере обаятельном, страстном и трагическом. Венера раскрывает ослепительные сверкания любви: Сатурн чертит неотвратимый и скорбный путь жизни». Таким предстает поэтесса Елизавета Дмитриева, более известная под псевдонимом Черубина де Габриак, ставшим одной из самых удачных литературных мистификаций XX в., в гороскопе, составленном Максимилианом Волошиным.

Ненастным ноябрьским утром 1909 г. на окраине Петербурга, в том самом месте, где Александр Пушкин стрелялся с Эдмоном Дантесом, два человека стояли друг против друга с поднятыми пистолетами. Причина дуэли была стара как мир: была задета честь женщины. Секундант отсчитал двадцать пять шагов, и противники медленно подошли к барьеру. Грянул выстрел. Когда дым рассеялся, оба стояли на прежних местах.

«Я требую, чтобы этот господин стрелял!» — воскликнул сделавший выстрел. Его противник, растерянно улыбаясь, удивленно смотрел на свое оружие — пистолет дал осечку. «Он предложил мне стрелять еще раз. Я выстрелил, — боясь, по неумению стрелять, попасть в него. Не попал, и на этом наша дуэль окончилась. Секунданты предложили нам подать друг другу руки, но мы отказались». Так завершилась дуэль между двумя поэтами Серебряного века: Николаем Гумилевым и Максом Волошиным. А женщину, честь которой защищал Волошин, звали Елизавета Дмитриева, больше известная в литературных кругах как Черубина де Габриак.

Елизавета Дмитриева родилась 31 марта 1887 г. в Петербурге, в небогатой дворянской семье. Отец, Иван Васильевич работал школьным учителем чистописания, мать, Елизавета Кузьминична — акушеркой. В семь лет девочка заболела туберкулезом легких и костей, следствием которого на всю жизнь осталась хромота. Однако, несмотря на то что Лиля, как ее называли, часто была прикована к постели, осенью 1896 г. она поступила в находившуюся по соседству с домом женскую гимназию и хорошо училась.

Начиная с 1900 г. Дмитриева стала писать стихи. К этому времени относится случай, когда бывавший в их доме близкий знакомый матери, к которому она была неравнодушна, увлекся тринадцатилетней Лилей, «требовал от нее любви» и принудил ее вступить с ним в интимную связь. Мать отнеслась к этому случаю достаточно странно — «она была на его стороне» и осуждала свою дочь за то, что та «не смогла его полюбить». Этот случай, сложные взаимоотношения в семье и последовавшая вскоре смерть отца способствовали возникновению у девочки особенного мироощущения. Она погрузилась в мистически-религиоз-ный внутренний мир, который стал для нее миром необычайной свободы, где обстоятельства жизни переосмысливались и теряли свою однозначность.

Весной 1904 г., закончив с медалью гимназию, Дмитриева поступила в Императорский Женский Педагогический институт, где училась сразу по двум специальностям: средней истории и французской средневековой литературе. Романтические ожидания молодой девушки искали выхода. В этот период она влюбляется в некоего Леонида, завязывает переписку с юношей из Тюбингена Удо Штенгеле (с целью влюбить его в себя) и общается с сотрудником Публичной библиотеки философом Э. Л. Радловым.

Осенью 1906 г. в качестве вольнослушательницы Лиля посещала лекции по испанистике и старофранцузскому языку на романском отделении Петербургского университета. Здесь она познакомилась с сыном профессора медицины студентом Всеволодом Васильевым и дала обещание выйти за него замуж. Свое слово впоследствии она сдержала.

Летом следующего года Дмитриева уехала в Сорбонну слушать лекции по испанской средневековой истории и литературе. В Париже в студии художника Себастьяна Гуревича, который писал ее портрет, она познакомилась с молодым поэтом Николаем Гумилевым. Во Франции она продолжает писать стихи, интересуется литературой и оккультизмом, встречается с новыми друзьями:

«Когда выпадет снег!» — ты сказал и коснулся тревожно

моих губ, заглушив поцелуем слова.

Значит, счастье — не сон. Оно здесь! Оно будет возможно,

когда выпадет снег.

Вернувшись в январе 1908 г. домой, Елизавета стала свидетелем трагической смерти двадцатичетырехлетней сестры Антонины от заражения крови при родах и самоубийства ее мужа, который решил умереть вместе с женой. В этот период произошла первая встреча Лили Дмитриевой с поэтом и художником Максом Волошиным. Они познакомились на одной из литературных сред в доме Вячеслава Иванова 22 марта 1908 г. Волошин сделал в своем дневнике такую запись: «Лиля Дмитриева. Некрасивое лицо и сияющие, ясные, неустанно спрашивающие глаза». Сама Лиля в это время писала:

«Ты помнишь высокое небо из звезд?

Ты помнишь, ты знаешь, откуда, —

Ты помнишь, как мы прочитали средь звезд

Закон нашей встречи, как чудо?»

Спустя месяц после этой встречи Волошин уехал в Париж, вслед ему полетели письма. Лиля рассказывала ему о самом важном: о постоянной горечи от невозможности творить так, как ей хочется: «Меня так часто тянет писать, и я так часто пишу, но я ведь знаю, хорошо знаю, что это не то, что все это бледно и серо… Путь искусства — путь избранных, людей, умеющих претворять воду в вино». Себя же она считала скромной учительницей Петровской женской гимназии с заурядными внешними данными и отсутствием таланта.

Ей всегда не хватало веры в собственные силы. Слава богу, теперь эту веру в нее вселяли волошинские письма: «Если вы говорите, что я имею право писать стихи, то это снимает с меня чувство вины, и я буду их писать». Волошин вернулся в Петербург, они часто встречались, много разговаривали. Но восьмимесячная откровенная переписка не сделала их ближе: он «казался тогда для меня недосягаемым идеалом во всем. Ко мне он был очень мил». Пока они оставались просто друзьями и единомышленниками.

Судьба не замедлила предложить иллюзию другой близости, к которой так стремилась пылкая натура Лили Дмитриевой. Весной 1909 г. на лекции в Академии художеств, где был и Волошин, она вновь встретила Николая Гумилева. Они стали часто видеться, писали друг другу стихи, ходили на поэтические вечера и возвращались на рассвете домой. Гумилев был влюблен: «Не смущаясь и не кроясь я смотрю в глаза людей, я нашел себе подругу из породы лебедей». Несколько раз он делал Дмитриевой предложение, но она всегда ему отказывала. «Воистину, он больше любил меня, чем я его. Он знал, что я не его невеста, видел даже моего жениха. Ревновал. Ломал мне пальцы, а потом плакал и целовал край платья».

Несмотря на бурный роман с Гумилевым, Дмитриевой казалось, что понимание возможно лишь с одним человеком — с Волошиным. Окунувшись с головой в литературную жизнь столицы (на собраниях Поэтической Академии ее окружали С. А. Ауслендер, Ю. Н. Верховский, Н. С. Гумилев, И. фон Гюнтер, А. К. Герцык, В. В. Гофман, О. Э. Мандельштам, П. П. Потемкин, В. А. Пяст, А. М. Ремизов, К. А. Сюнненберг, А. Н. Толстой), она и не заметила, как он пропал из Петербурга, уехав домой в Коктебель.

Летом Лиля решается на поездку в Крым. Гумилев, совершенно не подозревая о чувстве Дмитриевой к Волошину, едет вместе с ней. Уже в дороге она чувствует: там, куда они направляются, что-то произойдет. Трое суток в поезде, от Феодосии на извозчике по кромке моря — и вот они в Коктебеле. Предчувствие не обмануло ее. Прошло всего несколько дней, и Лиля узнала то, чего так долго ждала: Волошин любит ее.

Алексей Толстой, гостивший в то время в волошинском доме, вспоминал: Гумилев «с иронией встретил любовную неудачу: в продолжение недели он занимался ловлей тарантулов. Его карманы были набиты пауками, посаженными в спичечные коробки. Затем он заперся у себя в чердачной комнате дачи и написал замечательную поэму „Капитаны“. После этого он выпустил пауков и уехал».

Лиля, разумеется, осталась, она была счастлива. Мужчина, так долго казавшийся недосягаемым, отвечал ей взаимностью. Стихи в ту пору писались легко как никогда. Лето закончилось, Волошин и Лиля, а также тетрадка с новыми стихами возвращаются в Петербург. Волошина ждет работа в новом литературном журнале Сергея Маковского «Аполлон», а Дмитриеву — унылая работа в женской гимназии и частные уроки.

Столица встретила их хорошей новостью: в одном из журналов наконец-то напечатана подборка ее стихов. Правда, в Петербурге ее ждет и Гумилев, который никак не может смириться с ролью отвергнутого любовника. Между ними состоялось последнее объяснение, в результате которого Гумилев получил решительный отказ выйти за него замуж. Любовь превратилась в ненависть: «Ну тогда вы узнаете меня». С тех пор он стал мстить и ей, и Волошину — стихи и переводы Дмитриевой, которые Макс приносил в «Аполлон», неизменно отвергались.

Как же быть, если Гумилев настроил редакцию журнала против поэтессы Дмитриевой? Решение, найденное Волошиным, было гениально: нужна другая поэтесса. Придумать псевдоним, соответствующий романтическому содержанию Лилиных стихов — коням, плащам и шпагам, было несложно. Аристократическая фамилия на французский манер «де Габриак» появилась после незначительной корректировки демонического имени Габриах — так звали «беса, защищающего от злых духов». Имя Черубина взяли от «черного» Херувима, заменив отдельные буквы. Волошин составил сопроводительное письмо к стихам, а Лиля переписала его своей рукой.

Вскоре редактор «Аполлона» получил письмо на надушенной бумаге с траурным обрезом, написанное изящным почерком. Девиз на сургучной печати гласил: «Горе побежденным!» Уже на следующий день С. Маковский в большом волнении читал друзьям произведения Черубины:

«Люби меня! Я всем тебе близка.

О, уступи моей любовной порче,

Я, как миндаль, смертельна и горька,

Нежней, чем смерть, обманчивей и горче».

Алексей Толстой слушал стихи, знакомые ему по Коктебелю, и краснел от смущения. «Молчи. Уходи», — шепнул ему Волошин. Толстой поспешно раскланялся и удалился. «Вот видите, Максимилиан Александрович, я всегда вам говорил, что вы мало обращаете внимание на светских женщин, — говорил Маковский. — Посмотрите, какие одна из них прислала мне стихи! По-моему, так в Петербурге еще никто не писал!»

Маковский немедленно написал ответ: он рассыпался в комплиментах и просил прислать все, что у нее есть в старых тетрадях. Но когда письмо было готово и конверт запечатан, вдруг обнаружилось: поэтесса не указала своего адреса. Вечером Волошин рассказал обо всем Дмитриевой и предложил: «Позвони ему и дай какой-нибудь адрес». Она позвонила на следующий же день.

В их телефонных беседах, которые стали со временем очень частыми, родилась биография Черубины — ее не нужно было даже придумывать, впечатлительный Маковский сам все «угадывал»: восемнадцатилетняя католичка, нервная, возбудимая; живет в особняке «на Островах» под строжайшим надзором отца-деспота и монаха-иезуита, ее исповедника. Слухи о прекрасной во всех отношениях молодой поэтессе очень скоро вышли за редакционные стены. Молва такова: кто она такая — неизвестно. Откуда явилась — тоже. Говорят, она то ли француженка, то ли испанка. Говорят еще, что она изумительной красоты, но никому не показывается. Ее стихами восхищался весь литературный Петербург.

Но не только стихи возбудили воображение Сергея Маковского: «Голос у нее оказался удивительным — никогда, кажется, я не слышал более обворожительного голоса». По вечерам он показывал Волошину письма, которые тот сам же накануне сочинял. «Какая изумительная девушка! — восхищался Маковский. — Я всегда умел играть женским сердцем, но теперь у меня каждый день выбита шпага из рук».

Казалось бы, интрига развивается успешно: чудесный миф помогает Лиле увидеть свои стихи на страницах «Аполлона». В то же время общая тайна наполняет особым смыслом взаимоотношения с Волошиным. Весь литературный Петербург бредит Черубиной, не подозревая подвоха. В ежедневных телефонных разговорах с загадочной поэтессой Маковский настойчиво требует свидания. Уклоняться от встречи становится все трудней.

Черубина долгое время ловко уходила от преследования: то она болела воспалением легких, то собиралась постричься в монахини и, в конце концов, «уехала» ненадолго в Париж. «Только тут понял я, — писал потом Маковский, — до какой степени я связан с ней, с ее волшебным голосом и недоговоренными жалобами. Я убедился окончательно, что давно уже увлекаюсь Черубиной вовсе не только как поэтессой, — я убедился, что все чаще и взволнованнее мечтаю о ее дружбе, о близости к ней, о звучащей в ее речах и письмах печальной ласке. Слов влюбленности между нами еще не было произнесено, но во всех интонациях наших бесед они подразумевались, и было несколько писем от нее, которые я знал наизусть…»

В отсутствие Черубины Маковский так страдал, что писатель Иннокентий Анненский однажды не выдержал: «Сергей Константинович, да нельзя же так мучиться. Ну поезжайте за ней. Истратьте сто, — ну двести рублей, оставьте редакцию на меня… Отыщите ее в Париже».

1909–1910 гг. воистину стали эпохой Черубины — все «аполлоновцы» были влюблены в нее, никто не сомневался в ее красоте и таланте. Поэт и философ Вячеслав Иванов восторгался ее искушенностью в «мистическом эросе», художник Константин Сомов «до бессонницы» влюбился в воображаемую внешность удивительной незнакомки: «Скажите ей, что я готов с повязкой на глазах ездить к ней на Острова в карете, чтобы писать ее портрет, дав ей честное слово не злоупотреблять доверием, не узнавать, кто она и где живет».

Однако раздавались и голоса скептиков: если она так хороша, то почему столь усердно прячет себя? А проницательный Иннокентий Анненский сказал как-то Маковскому: «Нет, воля ваша, что-то в ней не то. Не чистое это дело». Особенно «доставалось» Черубине от некоей поэтессы Елизаветы Ивановны Дмитриевой, у которой часто собирались к вечернему чаю писатели из «Аполлона». Сергей Маковский не был с ней лично знаком, до него только доходили ее меткие, остроумные эпиграммы и пародии на Черубину.

Лиля чувствовала, что Черубина стала более реальной, чем она сама. Юную красавицу испанку любили, ею бредили, о встрече с ней мечтали. Где в этой истории место для невзрачной и хромой поэтессы Дмитриевой? Кстати, неприглядная внешность Е. И. Дмитриевой была обманчива. Вот как описывает ее один из авторов «Аполлона» немецкий поэт Иоганнес фон Гюнтер: «Она была среднего роста и достаточно полна. Большая голова и лицо бледное и некрасивое. Казалась, однако, очень обаятельной, когда делала шуточные замечания. И делала она их часто и была не только насмешлива, а владела хорошей дозой здорового юмора. В разговоре она бывала очень забавной».

Не то чтобы она приняла решение положить конец интриге. Вероятнее всего, это был некий ненамеренный бунт личности, подавленной своим двойником. Позже Марина

Цветаева напишет: «Влюбился весь „Аполлон“ — имен не надо. Их было много, она — одна. Они хотели видеть, она — скрыться. И вот — увидели, то есть выследили… Как лунатика — окликнули и окликом сбросили с башни ее собственного Черубининого замка — на мостовую прежнего быта, о которую разбилась вдребезги».

Когда в очередной раз Лиля услышала: «Теперь вы издеваетесь над Черубиной де Габриак, потому что ваши приятели, Макс и Гумми (Гумилев), влюбились в эту испанку?» — у нее вырвалось: «Черубина де Габриак — это я…»

Новость быстро распространялась. Писатель Михаил Кузмин, не разделявший всеобщего восхищения творчеством Черубины, тут же отправился к редактору «Аполлона», чтобы «положить конец недостойной игре». Его рассказом Маковский был шокирован: «Я перестал „не верить“ лишь после того, как на мой телефонный звонок по номеру, указанному Кузминым, действительно отозвался — тот, ее, любимый, волшебный голос». Но и тогда он продолжал надеяться, что все кончится к лучшему: «Ну что же, пусть исчезнет загадочная рыжеволосая „инфанта“, ведь я и раньше знал, что на самом деле она не совсем такая, какой себя рисует. Пусть обратится в какую-то другую, в какую-то русскую девушку, „выдумавшую себя“, чтобы вернее мне нравиться, — ведь она добилась своим умом, талантом, всеми душевными чарами того, что требовалось: стала близкой мне той близостью, когда наружность, а тем более романтические прикрасы, перестают быть главным, когда неотразимо действует „сродство душ“». С. Маковский предложил ей встретиться у него дома.

В десять вечера раздался звонок, горничная впустила гостью. Дверь медленно, как ему показалось, очень медленно открылась. В комнату вошла, сильно прихрамывая, невысокая, довольно полная темноволосая женщина. По признанию С. Маковского, Дмитриева «была на редкость некрасива». «Простите меня, если я причинила вам боль, — сказала она, и на ее глазах показались слезы, и голос, которым он привык любоваться, обратился в еле слышный шепот. — Сегодня, с минуты, когда я услышала от вас, что все открылось, с этой минуты я навсегда потеряла себя: умерла та единственная, выдуманная мною „я“, которая позволяла мне в течение нескольких месяцев чувствовать себя женщиной, жить полной жизнью творчества, любви, счастья. Похоронив Черубину, я похоронила себя и никогда уж не воскресну…»

Она ушла. Больше они ни разу не встречались. Второй номер «Аполлона» с подборкой из двенадцати стихотворений Черубины де Габриак вышел, когда тайна ее была уже раскрыта. Маковский через год женился и поставил последнюю точку в истории своей любви — посвятил Черубине сонет, содержание которого быстро выветрилось из его памяти. «Только с годами я понял, что это мое увлечение призраком оставило во мне след, царапина никогда не заживала совсем».

Как будто ничего не случилось, М. Волошин продолжал посвящать «Черубине де Габриак» свои стихи и искренне верил, что теперь поэтесса уже сама «сможет создать свою поэтическую индивидуальность, которая гораздо крупнее и глубже… Черубина — тот ключ, которым я попытался открыть глубоко замкнутые родники ее творчества». Но он ошибся. Как только мистификация была раскрыта, Лиля не смогла больше не только писать стихи, но и встречаться с Волошиным. Все ее таланты — и поэтический, и женский — унесла с собой в небытие Черубина де Габриак.

В марте 1910 г. в последнем письме к Волошину перед разлукой она писала: «Я стою на большом распутье. Я ушла от тебя. Я не буду больше писать стихи. Я не знаю, что я буду делать. Макс, ты выявил во мне на миг силу творчества, но отнял ее от меня навсегда потом. Пусть мои стихи будут символом моей любви к тебе». Его прощальным ответом было стихотворение:

«Твоя душа таит печали

Пурпурных снов и горьких лет.

Ты отошла в глухие дали, —

Мне не идти тебе вослед…

Мне не дано понять, измерить

Твоей тоски, но не предам —

И буду ждать, и буду верить

Тобой не сказанным словам…»

Звезда Черубины вспыхнула, ослепила многих — и погасла, оставив на небосводе лишь бледный след. И на этот след тенью легла история дуэли Гумилева и Волошина. В момент дуэли Гумилев, отдававший дань всеобщему поклонению перед Черубиной, еще не знал настоящего имени незнакомки. И оскорбление он нанес реальной Лиле Дмитриевой, отомстив за отказ выйти за него замуж. Волошин заступился за ее честь. 19 ноября 1909 г. в мастерской художника А. Я. Головина, при большом скоплении людей, Волошин дал пощечину Гумилеву, после чего дуэль между ними была неизбежна. В наступившей тишине эхом прозвучали слова Иннокентия Анненского: «Достоевский прав. Звук пощечины действительно мокрый».

Ослепительный и короткий век Черубины де Габриак закончился. Но продолжалась жизнь ее автора. В 1911 г. Елизавета Ивановна вышла замуж за Всеволода Николаевича Васильева и стала носить его фамилию. Муж, по профессии инженер-гидролог, постоянно находился в разъездах и брал ее с собой. Но, несмотря на то что, по словам поэтессы, из ее жизни ушло искусство, образ Черубины навсегда остался в душе Е. Васильевой. Весной 1916 г. она признавалась М. Волошину: «Черубина для меня никогда не была игрой», летом 1922 г. писала ему же: «Я иногда стала думать, что я — поэт. Говорят, что надо издавать книгу. Если это будет, я останусь „Черубиной“, потому что меня так все приемлют и потому что все же корни мои в „Черубине“ глубже, чем я думала».

Нет сомнений, что в новой, советской действительности Черубина де Габриак не смогла бы возродиться. Но Елизавета Васильева сумела найти свою дорогу. В начале 20-х гг. она оказалась в Екатеринодаре, где познакомилась с Самуилом Маршаком. Там они задумали и создали «Детский городок», где имелись различные мастерские, библиотека, театр. Самостоятельно и в соавторстве с Маршаком она писала пьесы для детского театра, прозу, переводила с испанского и французского. Позже Самуил Яковлевич Маршак признавался, что именно благодаря Васильевой стал писать для детей.

Когда Маршак уехал в Петроград, он вызвал туда и Елизавету Ивановну, и какое-то время они там работали вместе в Театре юных зрителей. Здесь она встретила свою последнюю любовь — востоковед и антропософ Юлиан ГЦуцкий был на десять лет моложе ее. Ему Васильева посвятила множество своих стихотворений. «В мою жизнь пришла любовь. Ты и он — первая и последняя точки моего круга», — писала она Волошину.

Вскоре на долю Васильевой выпали тяжелые испытания: в вину ей ставили приверженность антропософии, ведь до революции по делам «Антропософского общества» она ездила в Германию, Швейцарию и Финляндию. Начиная с 1921 г. у нее в доме производились обыски, затем последовали вызовы в НКВД, и, наконец, летом 1927 г. Васильеву арестовали и по этапу отправили в ссылку на Урал. Оттуда она перебралась в Среднюю Азию, где работал ее муж.

В последнем письме к Волошину в январе 1928 г. она писала из Ташкента: «…так бы хотела к тебе весной, но это сложно очень, ведь я регистрируюсь в ГПУ и вообще на учете. Очень, очень томлюсь… Следующий раз пошлю стихи… Тебя всегда ношу в сердце и так бы хотела увидеть еще раз в этой жизни». Однако этой мечте не суждено было осуществиться.

В ночь на 5 декабря 1928 г. Е. И. Васильева скончалась от рака печени в больнице им. Полторацкого в Ташкенте. Елизавета Ивановна ушла, оставив немало недомолвок. Максимилиан Волошин, автор рассказа о блистательно разыгранной им в 1909 г. мистификации, продолжал мифотворчество. Мы никогда не узнаем, как все было на самом деле. Эпоха символизма хранит свои тайны и не раскрывает смысл символов. Черубина де Габриак так и останется для нас волнующей загадкой.

И сложная, трагическая судьба женщины, скрывавшейся под этим именем, тоже сокрыта завесой. Мы можем знать факты, но ничего не узнаем о чувствах, о радости и страдании. «Из этого мира я уйду неразгаданной», — писала она в одном из писем к Волошину. Но остались ее стихи — удивительная поэзия Серебряного века — о Боге, о мире и, прежде всего, о любви:

«Надломилось, полно кровью

Сердце, как стекло.

Все оно одной любовью

Истекло».

Следующая глава

biography.wikireading.ru

Черубина, да как же так – статьи

Детство и юность — что правда, а что вымысел?

От отца, учителя средней школы, рано умершего от чахотки, Елизавете Дмитриевой досталось слабое здоровье: «Я целых десять месяцев была погружена во мрак, я была слепой. Мне было 9 лет». Волошин в своём дневнике пишет о Дмитриевой: «Она была хрома от рождения и с детства привыкла считать себя уродом. В детстве от всех её игрушек отламывалась одна нога, так как её брат и сестра говорили: «Раз ты хромая, у тебя должны быть хромые игрушки»». Лиля рассказывала, что у брата часто случались нервные припадки, и вообще это был странный юноша: «Он, когда мне было 10 лет, взял с меня расписку, что я 16-ти лет выйду замуж, у меня будет 24 человека детей, и я всех их буду отдавать ему, а он их будет мучить и убивать». В биографии Дмитриевой, составленной из писем и дневников, можно найти много противоречий.

Е. И. Дмитриева, 1910-е. Источник: mirror7.ru

В одном месте она сожалеет, что у неё совсем не осталось воспоминаний ранее семилетнего возраста, в другом — рисуется: «Когда мне было 3 года, я отказалась от причастия. Я была очень горда. Я терпела, когда меня называли Лиля, но обижалась, когда называли Елизаветой просто. Когда священник сказал: «имя Елизавета», я подкинула рукой ложечку и сказала: «Ивановна, Дмитриева»». Болезни и эксцентричные родственники — далеко не всё, в чём можно посочувствовать Лиле. Особенно трагично перенесённое в 13 лет насилие. Лицо надругавшегося над ней мужчины (кстати сказать, любовника матери) будет часто ей мерещиться. Правда, до сих пор неясно, реальны ли эти истории или выдуманы, чтобы подчеркнуть в глазах современников собственную своеобразность.

Зачем была нужна Черубина де Габриак?

1. Конкуренция аполлоновцев

Сотрудники журнала Сергея Маковского представляли собой два лагеря: «молодую редакцию», куда входили будущие акмеисты во главе с Гумилёвым, и второе поколение символистов, к которым был близок Волошин. Каждая из группировок соперничала за влияние на Маковского, и в какой-то момент «младшие» стали доминировать. Имя Черубины должно было отвлечь от них не на шутку влюблённого редактора.

2. Отказ Маковского опубликовать стихи Дмитриевой

Чтобы добиться успеха на литературном поприще, нужно быть… внешне привлекательной. Такой Дмитриева, как описывают её современники, увы, не была. Волошин, объясняя идею мистификации, обвинял Маковского: «Лиля, скромная, неэлегантная и хромая удовлетворить его, конечно, не могла, и стихи её были в редакции отвергнуты». Но показывала ли Дмитриева свои стихи редактору «Аполлона»?

Сергей Маковский, редактор журнала «Аполлон». Источник: mirznanii.com

Волошин как-то приносил её переводы, и они не были напечатаны. Однако то были не собственные её сочинения. При желании Дмитриева могла предложить свои стихи через Иванова, с которым была дружна, через Гумилёва или того же Волошина. На руку ей был и усилившийся в то время интерес к женской поэзии.

3. Попытка самоутвердиться

Цветаева говорила, что миф позволил скромной учительнице (Дмитриева преподавала русскую историю в Петровской женской гимназии) раскрыться: «В этой молодой школьной девушке, которая хромала, жил нескромный, нешкольный, жестокий дар, который не только не хромал, а, как Пегас, земли не знал». Портрет простушки не вяжется с тем, что рассказывала о себе сама Дмитриева: «Гимназию окончила поздно, 17 лет, в 1904 году, с медалью, конечно.

Источник: Николай Гумилев. Фотография М. А. Кана. Царское Село, 1909 год. Источник: mirror7.ru

Потом поступила в Женский императорский педагогический институт и окончила его в 1908 г. по двум специальностям: средняя история и французская средневековая литература. В это же время была вольнослушательницей в университете по испанской литературе и старофранцузскому языку». «После была и училась в Париже, в Сорбоне — бросила». Скромность, как видно, не мешала ей быть завсегдатаем литературных собраний в «Башне» Иванова. Мнение Цветаевой сформировано рассказами Волошина, который нарочно создавал Лиле образ не замеченной вовремя поэтессы.

4. Эксперимент Волошина

Волошин много размышлял о том, что поэтическое творчество основывается на мифотворчестве. Шутка с Черубиной, по его ожиданиям, должна была претворить миф в жизнь, стать началом нового искусства. Мистификация требовалась ему для проверки своей теории. Цветаева писала, что и ей Волошин предлагал совместно создать сразу нескольких мифических поэтов. Но она отказалась.

5. Просто авантюристы

Жажда авантюр и провокаций — вот что объединяло Волошина и Дмитриеву. А потому неудивительно, что они решились на опасную игру, которая могла стоить им (а особенно Лиле) репутации.

Кто она такая?

«Я начну с того, с чего начинаю обычно, — с того, кто был Габриак, — рассказывал Маковский. — Габриак был морской чорт, найденный в Коктебеле… Он был выточен волнами из корня виноградной лозы и имел одну руку, одну ногу и собачью морду с добродушным выражением лица». Габриах — это бес, противостоящий злым духам. Некрасивость сближала Дмитриеву с мифическим чудищем.

Е. И. Дмитриева. Источник: matrony.ru

В 1909 году Лиля переводит с испанского «Октавы Святой Тересы». Волошин признавался, что многое из биографии Святой заимствовано и для персонажа де Габриак. Терезе являлся Иисус Христос. 15 лет она была больна и не могла молиться, а после выздоровления её преследует страх: может быть, она созерцала не Христа, а Антихриста? Испанское произношение слова «херувим» — черубим. Это огненный ангел-страж, охраняющий путь к древу жизни в Раю. Он пронзает сердце Святой Терезы копьём — любовью.

Е. И. Дмитриева. Источник: matrony.ru

Черубина также тяжело болеет. В отличие от своего прототипа она не была монахиней, но чувствовала, что является божьей избранницей. Главное, что объединяет Святую и вымышленную красавицу — независимый, пылкий характер. Неслучайно темы стихов: Крестовые походы, Испания и католический мистицизм, ведь Черубина принадлежит к богатому роду крестоносцев. Отец её — уроженец Южной Франции, мать — русская. Девушка-католичка проводит свои дни в уединении. Какой она представлялась Цветаевой: «Нерусская, явно. Красавица, явно. Католичка, явно. Богатая, о, несметно богатая, явно… И главное забыла: свободная — явно…»

Волошин, Гумилёв и другие

Вдохновителем Дмитриевой был Максимилиан Волошин. Несмотря на это, некрасивая Лиля долго не могла выбрать между ним и Гумилёвым:

«М. Ал. — потому что самая большая любовь моя в жизни, самая недосягаемая, это был Максимилиан Александрович»

«Я узнала, что M. A. любит меня, любит уже давно — и к нему я рванулась вся, от него я не скрывала ничего. Он мне грустно сказал: «Выбирай сама. Но если ты уйдешь к Гумилеву — я буду тебя презирать»».

«Мне все казалось: хочу обоих, зачем выбор!»

Такие страсти кипели на фоне обещания выйти замуж за Всеволода Васильева, инженера-мелиоратора по профессии.

Черубина де Габриак. Источник: dnevnik. bigmir. net

Расстаться с Гумилёвым всё же пришлось: он сам разорвал их отношения. Да ещё и публично оскорбил Дмитриеву, за что получил вызов от Волошина. К счастью, последняя дуэль литераторов в русской истории закончилась без жертв. Вскоре Гумилёв сделает предложение Ахматовой, а Волошин, попытается уговорить Дмитриеву выйти за него и даже начнёт готовиться к разводу. Напрасно: его Черубина уходит к Васильеву.

Б.М. Кустодиев. Портрет Волошина, 1924. Источник: golbis.com

Ещё один миф заключался в том, что у Дмитриевой была дочь от Волошина или от Гумилёва. Девочка Вероника, как предвидела, Лиля могла родиться у них с Волошиным, если бы они остались вместе. Всю жизнь её преследовал призрак якобы рано умершей Вероники. На самом деле этот ребёнок остался лишь мечтой.

Некрасиво получилось

Единственным, кто с самого начала догадался об обмане, был Алексей Толстой. Он узнал в произведениях Черубины услышанные им ранее стихи Дмитриевой. У него хватило благородства не выдавать авантюристов. Роль разоблачителя была отведена другому — немецкому поэту фон Гюнтеру из группы «молодой редакции» «Аполлона». Он догадался о романтическом треугольнике и обмане и поделился с Кузминым, Кузмин — с Маковским. Сердце редактора, упивавшегося письмами и телефонными разговорами с загадочной Черубиной, словно облили ядом. Однако нужно отдать Маковскому должное: публично о мистификации объявлено не было. Читатели могли лишь заметить, что новые стихи де Габриак перестали выходить. Но в узких литературных кругах распространился слух о том, что сочиняла-то вовсе не Дмитриева, а Волошин! На это он ответил так: «В стихах я давал только идеи и принимал как можно меньше участия в выполнении».

М.А. Волошин. Источник: wikiwand.com

Удар по Маковскому, смешная дуэль двух поэтов, психологическое раздвоение Дмитриевой и десятки обвинений в её адрес — вот чем закончилась игра в Черубину де Габриак.

Ли Сян Цзы — последняя мистификация

В 1911 Лиля вышла замуж за Васильева и уехала из Петербурга. Её новым увлечением становится антропософия. Теперь Елизавета — первый официальный представитель антропософского общества в России. Этот интерес даёт ей силы вернуться к стихотворчеству.

В 1919 году, переехав в Краснодар, она пишет пьесы для детского театра вместе с Маршаком, спустя три года они работают в Театре юных зрителей в Петрограде.

М. Фармаковский. Николай Гумилёв, 1908. Источник: gumilev.ru

Но едва ли у истории мог сложиться счастливый финал: в 1927 году Лилю арестовывают за её антропософскую деятельность и отправляют на Урал. Потом — Ташкент, где работает муж. В южном крае она создаёт последнюю свою мистификацию — ссыльного китайского поэта Ли Сян Цзы.

В Ташкенте Елизавета Васильева заболевает раком печени и в 1928 году умирает. Уже будучи при смерти она признается своему мужу: «Если бы я осталась жить, я бы жила совсем по-другому».

Источники: Васильева Е. И. Исповедь: [Cборник] / Черубина де Габриак. — М.: АГРАФ, 1998.

diletant.media

Черубина де Габриак

Елизавета Ивановна Дмитриева (в замужестве Васильева; псевдонимы – Черубина де Габриак, Е. Ли и другие; 31 марта (12 апреля) 1887, Петербург – 5 декабря 1928, Ташкент) – русская поэтесса. Родилась в семье учителя. Окончила Петербургский женский педагогический институт (1908). Училась в Сорбонне (1908). Печаталась с 1909. Первые публикации появились в журнале «Аполлон» под псевдонимом Черубина де Габриак, придуманном ею вместе с М. А. Волошиным. В начале 20-х годов вместе с С. Я. Маршаком организовала в Краснодаре (тогда Екатеринодаре) детский театр и писала для него пьесы-сказки, иногда в соавторстве (Е. Васильева и С. Маршак, Театр для детей, 4 изд., Л., 1927). С 1922-го работала в литературно-репертуарной части петроградского ТЮЗа. С 1926 служила в Библиотеке Академии Наук.

В 1926 году за принадлежность к Антропософскому обществу была выслана в Ташкент, где и скончалась от рака печени, не дожив до конца ссылки. Была похоронена на Боткинском кладбище в Ташкенте. В настоящее время местоположение могилы Елизаветы Дмитриевой неизвестно.

Метафизическая и психологическая подоплёка одной мистификации

Лиля Дмитриева, она же Елизавета Ивановна Васильева, она же Черубина де Габриак, она же Ли Сян Цзы – всё это уместилось в одном человеке, прожившем короткий век – 41 год. Большинство читателей помнит красивый псевдоним «Черубина де Габриак», часто под этим придуманным именем-маской печатают любые стихи поэтессы, хотя период Черубины в её судьбе длился всего три месяца 1909-го года.

Елизавета Ивановна Дмитриева-Васильева в разные периоды жизни

В моей жизни Елизавета Ивановна Дмитриева возникла короткой строкой посвящения над венком сонетов Максимилиана Волошина «Corona astralis». Ещё ничего не зная об этой женщине и об их отношениях, я была потрясена тёмной трагической сущностью, заключённой в магистральном сонете:

В мирах любви – неверные кометы –

Закрыт нам путь проверенных орбит!

Явь наших снов земля не истребит, –

Полночных солнц к себе нас манят светы.

Ах, не крещён в глубоких водах Леты

Наш горький дух, и память нас томит.

В нас тлеет боль внежизненных обид –

Изгнанники, скитальцы и поэты!

Тому, кто зряч, но светом дня ослеп, –

Тому, кто жив и брошен в тёмный склеп,

Кому земля – священный край изгнанья,

Кто видит сны и помнит имена, –

Тому в любви не радость встреч дана,

А тёмные восторги расставанья!

Сейчас, зная о Лиле Дмитриевой, наверное, всё, что можно было прочитать в воспоминаниях её современников и многочисленных фантазиях моих современников, я не перестаю удивляться проницательности Волошина, сумевшего точно и лаконично выразить то главное, чем она была. Полночное солнце – это о ней. Звезда, которую никто не видит. Она светит в холодном пространстве, не в силах рассеять ночной мрак. Зачем? Единственное объяснение: светит не зачем, а почему – потому что не может не светить, хотя её свет никто не видит, хотя он никому не нужен, такой она создана. Это она «видит сны и помнит имена», её горький дух не крещён в водах Леты, для неё земля – не родной дом, а край изгнанья. И это ей – увы! – в любви дано было изведать трагические, тяжёлые расставания, на пределе того, что в состоянии выдержать человеческое сердце. И, конечно же, Елизавета Ивановна Дмитриева-Васильева, до конца жизни сомневавшаяся в своём праве называться поэтом («Все – поэты Именем Бога, а – я? Я – нет. Я – рассыпающая жемчуга»), принадлежала к племени изгнанников, скитальцев и поэтов, о которых писал Волошин. Словно в подтверждение этого, ей была уготована короткая жизнь, полная испытаний. Трагедии сопровождали Лилю Дмитриеву с детства. Это была её стихия, в которой она чувствовала себя как рыба в воде, питавшая её тёмную внутреннюю сущность, из которой рождались стихи. Жить вне трагедии она не умела.

В её стихах разных периодов обращает на себя внимание частое употребление эпитетов «чёрный» и «тёмный». Вот навскидку:

Я вижу прорезь чёрных крылий (из стихов Черубины),

Чёрный креп в негибких складках (Черубина),

И на плече чернеет кровь гвоздик (Черубина),

Стою у тёмного окна (Черубина),

Окон тёмная вода (Черубина),

В тёмном поле – только вереск жёсткий (1916),

Бремя тёмного греха. / Я склонюсь пред камнем чёрным (1917),

Чёрное пламя, чёрной болезни печать (1921),

Есть чёрный жемчуг цвета стали (1921),

Наклонившись над пропастью чёрной (1921),

Из тёмной глубины падучей; бездны тёмные (1921),

К ступеням над тёмной Невой (1921),

В этой тёмной стране (1922),

И вижу я: в осеннем чёрном небе (1925),

Светится пламя / Невидимых чёрных гвоздик  (1925),

Вейся, бейся пламень чёрный, / чёрная любовь... (1925),

От жгучей капли атропина / Как звёзды чёрные – зрачки. (1925),

Всё летают чёрные птицы (1926).

Можно только предполагать, как тяжело жить человеку в мире, где даже любовь – чёрная…

Боль внежизненных обид

Жизнь не баловала Лилю с самого начала.

Странная семья, болезни, преследовавшие её с первых лет жизни («Люди, которых воспитывали болезни, они совсем иные, совсем особенные»), заброшенность, издевательства старших сестры и брата... Что было правдой в ужасах, сопровождавших её детские годы, а что придумано ребёнком или уже во взрослом состоянии, теперь не узнать. Чего стоит хотя бы история с то ли изнасилованием, то ли ранним романом с любовником собственной матери (!) в тринадцатилетнем возрасте (!). Но даже если в её воспоминаниях есть придуманные эпизоды, то ведь не случайно именно такие – страшные и страдальческие, а не светлые и приятные – фантазии пришли ей в голову, что характеризует её психику как болезненную, изломанную. А может быть, это были не просто фантазии, а всё-таки воспоминания, но из прошлых жизней, которые не помнят люди обычные, дюжинные, но которые доступны тем, чей дух «не крещён в глубоких водах Леты»? Волошин в дневнике фиксирует один из странных приступов, которые случались с Лилей и которым он был свидетелем.

22 июля 1909.

Это было вчера. Лиля пришла смутная и тревожная. Её рот нервно подёргивался. Хотела взять воды. Кружка была пуста. Мы сидели на кровати, и она говорила смутные слова о девочке... о Петербурге... Я ушёл за водой. Она выпила глоток. «Мне хочется крикнуть»...

– Нет, Лиля, нельзя! – Я увёл её в комнату Она не отвечала на мои вопросы, у неё морщился лоб, и она делала рукою знаки, что не может говорить. «У тебя болит?» Она показывала рукою на горло. Так было долго, а может, и очень кратко. Я принёс снова воды и дал ей выпить. И тогда она вдруг будто проснулась. «Который час?»

– Половина четвёртого. «Половина четвёртого и вторник?»

– Да, Лиля. («Это час и день, в который умер мой отец», – сказала она позже).

– Лиля, что с тобою было? «Не знаю, я ведь спала...»

– Нет, ты не спала.

– «Макс, я что-то забыла, не знаю, что. Что-то мучительное».

…Я сижу с ней и думаю о том, что это неожиданное забвение – чьё-то благодеяние. Точно кто-то волей вынул из неё память о прошлом. Кто?

В видениях Лиле являлся Тот Человек (как она его называла) и предсказывал будущее, объяснял, что будет, если она поступит тем или иным образом. Она даже описывала его внешность: «Лицо моего Человека... Он блондин. У него длинная борода, темнее волос. Нос горбатый. Большие тёмные глаза с такими кругами».

Тёмные восторги расставанья

Из страдальческого детства Лиля попадает в страстную юность. Болезненные тело и психика не отразились на её интеллекте. Она заканчивает в родном Петербурге Василеостровскую гимназию с золотой медалью. Предлагаю оценить утончённое кокетство, с которым она сообщает об этом факте в автобиографии: «Гимназию окончила поздно, 17-ти лет, в 1904 г. с медалью, конечно». Далее следует учёба в Женском Императорском Педагогическом институте по двум специальностям: средняя история и французская средневековая литература и параллельно – вольнослушательницей – на романском отделении Петербургского университета по испанской литературе и старофранцузскому языку. Но этого ей мало – так велика жажда знаний и новых впечатлений у молодой девушки, вырвавшейся из семейной клетки, – и в 1907 году она предпринимает поездку в Париж, где слушает лекции в Сорбонне. Там же (в Париже) в студии художника Себастиана Гуревича она знакомится с Н. С. Гумилёвым. Первая встреча была короткой, совершенно невинной и запомнилась подаренным Лиле букетом пушистых белых гвоздик. Интересно, что позже в своей «Исповеди» она напишет, что в Коктебеле, в момент мучительного выбора между Гумилёвым и Волошиным, Николай Степанович представлялся ей «благоуханной алой гвоздикой». Радостный белый цветок трансформировался в тревожный алый, хотя и благоуханный. Такая же печальная метаморфоза произошла и с их чувствами – от светлой, всепоглощающей влюблённости до мрачного взаимного отторжения.

Следует отметить, что Лиля всегда пользовалась успехом у мужчин. Со всех фотографий на нас смотрит не красавица, но несомненно миловидная девушка (затем – женщина) малороссийского типа («Мать по отцу украинка, – и тип и лицо – всё от неё – внешнее»). Поэтому, когда в воспоминаниях Маковского читаешь такое описание: «В комнату вошла, сильно прихрамывая, невысокая, довольно полная темноволосая женщина с крупной головой, вздутым чрезмерно лбом и каким-то поистине страшным ртом, из которого высовывались клыкообразные зубы. Она была на редкость некрасива. Стало почти страшно», – несоответствие его впечатления и сохранившихся портретов поэтессы слишком явно бросается в глаза. Скорее всего, обманутый редактор «Аполлона» написал так в отместку за смешную роль, которая была отведена ему мистификаторами в истории с Черубиной.

В противовес его мнению есть описание внешности Елизаветы Дмитриевой, сделанное немецким поэтом и переводчиком Генрихом фон Гюнтером: «Она была среднего роста, скорее маленькая, довольно полная, но грациозная и хорошо сложена. Рот был слишком велик, зубы выступали вперёд, но губы полные и красивые. Нет, она не была хороша собой, скорее – она была необыкновенной, и флюиды, исходившие от неё, сегодня, вероятно, назвали бы “сексом”». Этому мнению верится больше, потому что у Гюнтера не было причин не любить Лилю – они были в хороших, доверительных отношениях, известно по крайней мере одно стихотворение Дмитриевой, адресованное Гюнтеру – «Дымом в сердце расстелился ладан». (Хотя именно Гюнтер оказался тем самым «слабым звеном», из-за которого и состоялось разоблачение Черубины. Хитростью выведав у Лили тайну прекрасной испанки, он немедленно сообщил об этом Михаилу Кузмину, который не любил женщин в принципе, а уж Черубину, захватившую всё внимание литературного Петербурга, и её создательницу не любил особо. Кузмин поставил в известность Маковского, и события покатились как лавина… Что ж, так обычно и бывает – враги не предают, предают друзья.)

К необычной, но скорее привлекательной внешности надо добавить живой ум и обаяние. Современники вспоминают о Лиле как об остроумной и даже язвительной собеседнице. Кроме того, она была страстной, увлекающейся натурой, легко загоралась сама и легко зажигала мужские сердца. Но на этом подарки судьбы закончились. К сожалению, феи не положили в колыбель поэтессе ни практичности, ни хладнокровной рассудительности, ни обычной житейской хитрости. Поэтому, запутавшись в сложных отношениях с Гумилёвым и Волошиным, Лиля страдала сама и приносила страдания тем, кого любила. Если учесть, что на этот же период приходится знаменитая мистификация с Черубиной де Габриак, то смело можно сказать, что любовный треугольник трансформировался в другую, более сложную геометрическую фигуру. Личные и литературные страсти разрастались, как снежный ком, затягивались тугим, неразрешимым узлом, и закончились дуэлью Волошина с Гумилёвым. Для Лили всё это обернулось разрывом с двумя несомненно самыми важными мужчинами в её жизни, трёхлетней стихотворной немотой и возвратом в привычный омут отчаянья и трагедий.

Повторять события самой известной русской литературной мистификации прошлого века нет необходимости – информацию на эту тему можно найти в большом количестве, стоит только набрать в поисковой строке Гугла имя-пароль «Черубина де Габриак». Воспоминания о ней оставили все главные действующие лица: сама Дмитриева, Волошин, главный редактор журнала «Аполлон» Маковский, а также те, кто наблюдал интригу со стороны. Из последних персонажей интересны прежде всего свидетельства А. Н. Толстого. Только Гумилёв ничего не написал. Это понятно, потому что роль ему досталась неприглядная – брошенный возлюбленный, оскорбитель женщины и участник последней, пожалуй, в истории русской литературы дуэли, замышлявшейся на полном серьёзе, но вылившейся в результате в фарс. Интересно, что с самой мистификацией получилось – зеркально – наоборот: придуманная как смешной розыгрыш, она обернулась почти трагедией для всех действующих лиц.

Защищал Гумилёва только Алексей Толстой. В своих воспоминаниях он так объясняет поведение Гумилёва:

Мистификация, начатая с шутки, зашла слишком далеко, – пришлось раскрыть. В редакции «Аполлона» настроение было, как перед грозой. И неожиданно для всех гроза разразилась над головой Гумилёва. Здесь, конечно, не место рассказывать о том, чего сам Гумилёв никогда не желал делать достоянием общества. Но я знаю и утверждаю, что обвинение, брошенное ему, – в произнесении им некоторых неосторожных слов – было ложно: слов этих он не произносил и произнести не мог. Однако из гордости и презрения он молчал, не отрицая обвинения, когда же была устроена очная ставка и он услышал на очной ставке ложь, то он из гордости и презрения подтвердил эту ложь. 

Здесь же, в скобках, надо заметить, что Алексей Толстой волею судеб был свидетелем всех событий, имеющих отношение к «рождению» Черубины де Габриак, ибо он отдыхал в Коктебеле в доме Волошина тем летом, когда сложился любовный треугольник.

Помню – в тёплую звёздную ночь я вышел на открытую веранду волошинского дома, у самого берега моря. В темноте, на полу, на ковре лежала Дмитриева и вполголоса читала стихотворение. Мне запомнилась одна строчка, которую через два месяца я услышал совсем в иной оправе стихов, окружённых фантастикой и тайной… В пряной, изысканной и приподнятой атмосфере «Аполлона» возникла поэтесса Черубина де Габриак. Её никто не видел, лишь знали её нежный и певучий голос по телефону. Ей посылали корректуры с золотым обрезом и корзины роз. Её превосходные и волнующие стихи были смесью лжи, печали и чувственности.

Впоследствии он участвовал в дуэли в качестве одного из секундантов Волошина. Получается, что он единственный с самого начала знал, кто скрывается за маской Черубины. Он переживал, уговаривал Волошина прекратить обман, но нигде и никому ни словом не обмолвился о чужой тайне. Интересно, правда? Вот так познаются характеры. Елизавету Дмитриеву в своих воспоминаниях Толстой назвал «одной из самых фантастических и печальных фигур русской литературы».

Не надо убивать крокодилов

Размышляя о судьбе и творчестве Елизаветы Дмитриевой, нельзя обойти вниманием личность Николая Степановича Гумилёва – слишком важное место в её жизни занимали их отношения. Через два года после первой мимолётной встречи в Париже судьба снова сводит их вместе в Петербурге. Вот как сама Лиля описывает их вторую – судьбоносную – встречу.

Я была в большой компании на какой-то художественной лекции в Академии художеств... На этой лекции меня познакомили с Н. С., но мы вспомнили друг друга. – Это был значительный вечер моей жизни. – Мы все поехали ужинать в «Вену», мы много говорили с Н. Степ. об Африке, почти в полусловах понимая друг друга, обо львах и крокодилах. Я помню, я тогда сказала очень серьёзно... «Не надо убивать крокодилов». ...эта маленькая глупая фраза повернула ко мне целиком Н. С. – Он поехал меня провожать, и тут же сразу мы оба с беспощадной ясностью поняли, что это «встреча» и не нам ей противиться.

Н. С. Гумилёв. Слева направо:

1. Портрет работы М. Фaрмaковского. 1908;

2. Рисунок Войтинской-Левидовой Надежды Савельевны. 1909 г. Опубликован в журнале «Аполлон», № 2, 1909 год;

3. Фотография 1914 года.

Так начался бурный роман, в который оба бросились очертя голову. По пылкости характера Н. С. не уступал своей избраннице. В её альбоме, им же подаренном, он пишет:

Не смущаясь и не кроясь,

Я смотрю в глаза людей.

Я нашёл себе подругу

Из породы лебедей.

К моменту встречи с Лилей он уже несколько лет (начиная с 1903 года) был влюблён в гимназистку Аню Горенко. Их отношения развивались чрезвычайно мучительно для Гумилёва. Она безответно любила другого человека, на предложения руки и сердца от Гумилёва отвечала отказами или, что ещё хуже, соглашалась и потом разрывала помолвку. Отголоски страданий, которые принесли поэту их отношения, можно найти в его стихах, например, в одном из самых известных стихотворений «Шестое чувство» есть строки о женщине, «которою дано, сперва измучившись, нам насладиться». Это невольно сорвавшееся признание лучше многих жалоб говорит о горьком любовном опыте поэта: только так – через мучения – получалось у него добиться взаимности.

Видимо, устав от безрадостного романа с будущей Анной Ахматовой, Гумилёв почувствовал в Лиле родственную душу – пылкую, увлекающуюся, любящую всё необычное и экзотическое, с интересом внимающую его рассказам об африканских путешествиях, – всё в Лиле было прямой противоположностью Ане Горенко – и рванулся к ней изо всех душевных сил. О серьёзности чувства Гумилёва к Дмитриевой говорит и тот факт, что Ахматова, привыкшая иметь его в полном своём распоряжении, сразу же почувствовала опасность. Говорят, что она, довольно спокойно относившаяся к многочисленным увлечениям Гумилёва, терпеть не могла только Дмитриеву. Известна и её неприязнь к Волошину – она никогда не отдыхала в Коктебеле, пожалуй, единственная из всего литературного Петербурга той поры.

Между тем, отношения Гумилёва и Лили были обречены с самого начала – слишком уж они были похожи друг на друга, и не только страстностью натур, но и внутренним неблагополучием, психической изломанностью. Если у Гумилёва, возможно, уязвлённого ролью жертвы, которую он был вынужден играть в отношениях с Анной Ахматовой, «была железная воля, желание даже в ласке подчинить», то Лиля в своей «Исповеди» честно пишет, что в ней «было упрямство – желание мучить». Подобная откровенность дорогого стоит, мало кто может открыто признаться в столь низменных движениях души. Такое возможно, действительно, лишь на исповеди. Или – в стихах:

* * *

Разорвать ненавистной неволи

Эту крепкую, цепкую нить, –

Оскорбить, до конца оскорбить,

Так, чтоб губы белели от боли,

Так, чтоб каменным стало лицо.

Чтобы крепче любовных объятий

Твою душу сжимало кольцо

Наконец обретённых проклятий.

Пусть бежит по плечам твоим дрожь

От их острого, горького жала...

Вот и я так от муки дрожала,

Только ты не поймёшь.

Стихотворение написано 8 марта 1922 года – уже после гибели Гумилёва и через двенадцать лет после того, как они расстались, но именно так я вижу трагическую развязку их отношений. Издевательства, которым она подвергалась в детстве, не могли пройти бесследно, за них пришлось расплачиваться тем, кого она могла заставить страдать, когда выросла. Жертвой неосознанной мести за детские мучения стал, в том числе, Гумилёв. Из «Исповеди» Лили:

Я вернулась совсем закрытая для Н. С., мучила его, смеялась над ним, а он терпел и всё просил меня выйти за него замуж. – А я собиралась выходить замуж за М. А. – Почему я так мучила Н. С.? – Почему не отпускала его от себя? Это не жадность была, это была тоже любовь. Во мне есть две души, и одна из них верно любила одного, другая другого. О, зачем они пришли и ушли в одно время!

Справедливости ради надо сказать, что Лиля и сама страдала не меньше тех, кого мучала, сознавая свою вину и раскаиваясь. Её «Исповедь», написанная в 1926-м году, заканчивается горьким признанием.

Через три дня я встретила его на Морской. Мы оба отвернулись друг от друга. Он ненавидел меня всю свою жизнь и бледнел при одном моём имени.

Больше я его никогда не видела.

Вот и всё.

Я была виновата перед ним, но он забыл, отбросил и стал поэтом. Он не был виноват передо мной, очень даже оскорбив меня, он ещё любил, но моя жизнь была смята им – он увёл от меня и стихи, и любовь...

И вот с тех пор я жила не живой; – шла дальше, падала, причиняла боль, и каждое моё прикосновение было ядом. ... И это было платой за боль, причинённую Н. Ст.: у меня навсегда были отняты и любовь, и стихи.

И всё-таки она нашла в себе силы простить и Гумилёва, и себя за всю причинённую друг другу боль. В стихотворении «Памяти Анатолия Гранта»[i], написанном вскоре после того, как Гумилёва расстреляли, есть строки:

Всё, что было холодного, злого,

Это не было ликом твоим.

Я держу тебе данное слово

И тебя вспоминаю иным.

Лохмотья Сандрильоны

В последних числах мая 1909 года Лиля и Гумилёв приезжают к Волошину в Коктебель. Молодые влюблённые (Лиле – 22 года, Гумилёву – 23) словно попадают в логово хитрого волшебника. Максимилиан Александрович был на десять лет – на полпоколения – старше Лили, она всегда смотрела на него – уже известного поэта, переводчика, художника – снизу вверх. А когда поняла, что он увлечён ею как женщиной... Шансов у Гумилёва не было, хотя выбирала Лиля мучительно. («Мне всё казалось: хочу обоих, зачем выбор!»).

М. А. Волошин. Слева направо:

1. Фотография 1906 года;

2. Литография А. Я. Головина. 1909 год;

3. Портрет работы Б. М. Кустодиева. 1924 год.

Влияние Волошина на жизнь и творчество Лили Дмитриевой огромно, но я так и не смогла для себя понять, кем он для неё был – добрым духом или злым гением? Наверное, однозначно ответить на этот вопрос нельзя.

Идея придумать несуществующего поэта и публиковать под его (её) именем стихи принадлежала, конечно же, Волошину. Неодолимая тяга к мистификациям жила в нём изначально, впитанная, что называется, с молоком матери, которая, судя по её воспоминаниям, тоже страдала склонностью к розыгрышам и мистификациям. Вот весьма характерное стихотворение, написанное Волошиным в 1911 году.

Обманите меня... но совсем, навсегда...

Чтоб не думать, зачем, чтоб не помнить, когда...

Чтоб поверить обману свободно, без дум,

Чтоб за кем–то идти в темноте наобум...

И не знать, кто пришёл, кто глаза завязал,

Кто ведёт лабиринтом неведомых зал,

Чьё дыханье порою горит на щеке,

Кто сжимает мне руку так крепко в руке...

А очнувшись, увидеть лишь ночь и туман...

Обманите и сами поверьте в обман.

А вот как выглядела волошинская мистификация глазами Марины Цветаевой.

Жила-была молодая девушка, скромная школьная учительница, Елизавета Ивановна Дмитриева, с маленьким физическим дефектом – поскольку помню – хромала. ...

В этой молодой школьной девушке, которая хромала, жил нескромный, нешкольный, жестокий дар, который не только не хромал, а, как Пегас, земли не знал. Жил внутри, один, сжирая и сжигая. Максимилиан Волошин этому дару дал землю, то есть поприще, этой безымянной – имя, этой обездоленной – судьбу.

Действительно, под маской красавицы-испанки-католички Лиля стала писать по-другому – ярче, острее, свободнее. То, что не позволено бедной девушке с физическим дефектом, могла себе позволить прелестная богатая аристократка. Безумных страстей не ожидают от скромной школьной учительницы, но для молодой экзотичной иностранки они так естественны. Болезненная девочка всю жизнь будет помнить детские мучения: физические – от болезни и моральные – от жестокости окружающих, но выросшая в холе дворянка никогда не усомнится в своём праве очаровывать и повелевать. Лиля просто позволила себе стать здоровой, красивой и свободной.

До сих пор нет единого мнения о том, кто же всё-таки писал стихи за Черубину. Волошин в своих воспоминаниях особо останавливается на этом вопросе и утверждает, что он только задавал темы, а писала стихи всегда Лиля. Конечно, волошинские интонации, волошинская манера нет-нет да и мелькнёт в стихах Дмитриевой периода Черубины (как знаменитая строчка про акации Хирама, в которой уже постфактум Маковский разглядел Волошина). Это не удивительно: она молода, влюблена, находится под сильным влиянием личности Максимилиана Александровича. Но мне трудно поверить, что такое, например, абсолютно, насквозь женское, горячее, бесстыдно-откровенное стихотворение мог написать уже взрослый, не слишком эмоциональный интеллектуал, каким был Волошин:

* * *

Лишь раз один, как папоротник, я

Цвету огнём весенней, пьяной ночью...

Приди за мной к лесному средоточью,

В заклятый круг, приди, сорви меня!

Люби меня! Я всем тебе близка.

О, уступи моей любовной порче,

Я, как миндаль, смертельна и горька,

Нежней, чем смерть, обманчивей и горче.

За эту версию выступала и Марина Цветаева. Цитируя отдельные строки из стихов Черубины, «уцелевшие за двадцатилетие жизни и памяти» (!), она отмечала внутренне родство их со своими и с ахматовскими: «образ ахматовский, удар – мой, стихи, написанные и до Ахматовой, и до меня», т.е. подчеркивает их женскую сущность.

Ещё два слова о Черубине, последних. Часто слышала, когда называла её имя: «Да ведь, собственно, это не она писала, а Волошин, то есть он всё выправлял». Другие же: «Неужели вы верите в эту мистификацию? Это просто Волошин писал – под женским и, нужно сказать, очень неудачным псевдонимом». И сколько я ни оспаривала, ни вскипала, ни скрежетала – «Нет, нет, никакой такой поэтессы Черубины не было. Был Максимилиан Волошин – под псевдонимом».

Нет обратнее стихов, чем Волошина и Черубины. Ибо он, такой женственный в жизни, в поэзии своей – целиком мужественен, то есть голова и пять чувств, из которых больше всего – зрение. Поэт – живописец и ваятель, поэт – миросозерцатель, никогда не лирик как строй души. И он так же не мог написать стихов Черубины, как Черубина – его. Но факт, что люди были знакомы, что один из них писал и печатался давно, второй никогда, что один – мужчина, другой – женщина, даже факт одной и той же полыни в стихах – неизбежно заставляли людей утверждать невозможность куда большую, чем сосуществование поэта и поэта, равенство известного с безвестным, несущественность в деле поэтической силы – мужского и женского, естественность одной и той же полыни в стихах при одном и том же полынном местопребывании – Коктебеле, право всякого на одну полынь, лишь бы полынь выходила разная, и, наконец, самостоятельный Божий дар, ни в каких поправках, кроме собственного опыта, не нуждающийся. «Я бы очень хотел так писать, как Черубина, но я так не умею», – вот точные слова М. В. о своём предполагаемом авторстве.

Косвенным доказательством Лилиного авторства стихов Черубины можно считать тот факт, что она (после того, как прошёл шок от разоблачения и она смогла вернуться к нормальной жизни) продолжала писала стихи до самого конца.

Марина Цветаева была неправа, а вернее, плохо осведомлена (да могло ли быть иначе в тех исторических обстоятельствах?), написав: «Это был конец Черубины. Больше она не писала. А может быть, и писала, но больше её никто не читал, больше её голоса никто не слыхал».

В воспоминаниях Ильи Эренбурга «Люди, годы, жизнь» можно найти сведения о дальнейшей судьбе Лили:

Е. И. Дмитриева продолжала и впоследствии писать хорошие стихи. Незадолго до своей смерти С. Я. Маршак попросил меня приехать к нему. Он говорил мне о судьбе Е. И. Дмитриевой, рассказывал, что в двадцатые годы написал вместе с Елизаветой Ивановной несколько пьес для детского театра – «Кошкин дом», «Козел», «Лентяй» и другие. Пьесы эти вышли с именами обоих авторов. Потом Е. И. Дмитриеву выслали в Ташкент, где она умерла в 1928 году. В переиздании пьес выпало её имя. Самуила Яковлевича мучило, что судьба и творчество Е. И. Дмитриевой, бывшей Черубины де Габриак, неизвестны советским читателям. Он советовался со мной, что ему следует сделать, и я вставляю эти строки, как двойной долг и перед С. Я. Маршаком, и перед Черубиной де Габриак, стихами которой увлекался в молодости.

На этом, собственно, можно было бы закрыть дискуссию об авторстве стихов Черубины де Габриак. Но существует ещё одно интересное мнение-воспоминание Алексея Толстого, которое я не могу не привести здесь:

Я уже говорил, как случайно, по одной строчке, проник в эту тайну, и я утверждаю, что Черубина де Габриак действительно существовала, – её земному бытию было три месяца. Те, – мужчина и женщина, между которыми она возникла, не сочиняли сами стихов, но записывали их под её диктовку; постепенно начались признаки её реального присутствия, наконец – они увидели её однажды. Думаю, что это могло бы кончиться сумасшествием, если бы не неожиданно повернувшиеся события.

Так мистификация обернулась мифом – разновидностью мифа о Пигмалионе и Галатее, где в роли Пигмалиона выступили два поэта (как два родителя) – он и она, Волошин и Дмитриева. Может быть, Черубина и получилась такой живой потому, что родилась от союза любящих друг друга мужчины и женщины, почти как настоящий человек.

Волошин, несомненно обладавший способностями психотерапевта, освободил внутренний потенциал, помог Лиле выразить себя. Но любая палка, как известно, имеет два конца.

По стихам Черубины видно, что в психике поэтессы происходили опасные сдвиги. Личность Лили расщепляется, двоится. Она начинает видеть своего двойника в зеркале, боится его (её) и называет «Моя сестра в Христе и в Люцифере» (!), т.е. понимает сомнительную природу своего второго я, недаром рядом с Христом появляется Люцифер. Болезненные изменения нарастают. К этому же периоду относятся стихи о якобы умершей дочери (у Лили никогда не было детей), в её стихах появляется культ смерти, греха, всего того, что внушает отвращение человеку со здоровой психикой.

Обман, задуманный как весёлый розыгрыш, оказался непосильным бременем для хрупкого психического здоровья поэтессы и обернулся для неё тяжелым нервным срывом, травмой, из которой она выкарабкивалась долгие годы. Этому немало поспособствовала скандальная развязка мистификации и дуэль между Гумилёвым и Волошиным, которая хотя и не имела трагических последствий, но послужила окончательному разрыву между всеми участниками любовного треугольника.

После дуэли я была больна, почти на краю безумия. Я перестала писать стихи, лет пять я даже почти не читала стихов, каждая ритмическая строчка причиняла мне боль; – я так и не стала поэтом – передо мной всегда стояло лицо Н. Ст. и мешало мне. ... До самой смерти Н. Ст. я не могла читать его стихов, а если брала книгу – плакала весь день. После смерти стала читать, но и до сих пор больно.

После разоблачения Лиля оказалась в положении Золушки после бала. Но, в отличие от сказочной героини, прекрасный принц не разыскал её по забытой туфельке. Для её сказки счастливый конец не был предусмотрен.

Золушка

Утром меркнет говор бальный…

Я – одна... Поёт сверчок...

На ноге моей хрустальный

Башмачок.

Путь, завещанный мне с детства,

Жить одним минувшим сном.

Славы жалкое наследство...

За окном

Чуждых теней миллионы,

Серых зданий длинный ряд,

И лохмотья Сандрильоны –

Мой наряд.

Удивительно, но даже после того, как его придумка испортила жизнь и без того не слишком счастливой девушке, после того, как из-за навязчивого стремления непременно шутить и разыгрывать окружающих (которое мне лично представляется несколько болезненным), он потерял любимую и друга, Волошин, похоже, не испытывал ни малейшего чувства вины и не извлёк из этой печальной истории никаких уроков. Более того, через год после расставания с Лилей он знакомится с Мариной Цветаевой и ей тоже... предлагает писать стихи от имени несуществующего поэта Петухова!

Но тут Максимилиан Александрович столкнулся совсем с другим характером. Марина Ивановна проявляет редкое для молодой девушки здравомыслие. Она не влюблена в Волошина, и, кроме того, её прямой честной натуре претит обман. Сама она объясняла свой отказ так:

Но Максино мифотворчество роковым образом преткнулось о скалу моей немецкой протестантской честности, губительной гордыни всё, что пишу, – подписывать.

Конечно, вред хрупкому психическому здоровью Лили был нанесён невольно. Волошин просто не рассчитал – свою силу, её слабость и всех последствий, к которым мог привести невинный на первый взгляд розыгрыш. А вернее, не хотел рассчитывать, ведь это была всего лишь одна весёлая авантюра в ряду множества, которые устраивались в Коктебеле, в доме поэта. Вокруг него жизнь всегда должна была бить ключом, взрываться весельем; когда приезжали гости, их отдых превращался в бесконечную череду карнавалов и представлений. В этом направлении фантазия его была неиссякаемой. Таким он был. Да и можно ли осуждать Максимилиана Александровича, если сама Лиля, судя по тому, что она писала Волошину, никогда ни в чём его не обвиняла и всегда была благодарна за подаренный ей короткий миг иллюзорного счастья.

Да, Макс, да, ты был моим истинным отцом, а не тот человек, который умер от туберкулёза и от которого я этот туберкулез переняла…Ты дал мне имя…Ты, как Пигмалион, ведомый рукою Зевса, превратил меня, некрасивую, болезненную, хромую – в красавицу испанку – Черубину де Габриак. Ты, большой и светлый, поднял со своего пути полураздавленный цветок и показал всем чистоту его линий…

Лиля не смогла остаться с Волошиным, но навсегда сохранила к нему доброе отношение. До конца жизни они состояли в переписке, в последнем письме к Волошину от 8 сентября 1928 года Елизавета Ивановна пишет: «Ты всегда помни, Макс, что я тебя люблю».

О смерти Лили Волошину сообщил её муж. Об этом человеке надо сказать особо.

И лик любви – есть образ Дон Кихота,

И лик мечты – есть образ Дульцинеи.

Его звали Всеволод Васильев, для близких – Воля. С Лилей они познакомились и обручились в 1906 году, будучи оба студентами. Какими достоинствами мог привлечь молодую талантливую девушку, начинающую поэтессу студент-технарь, будущий инженер-гидролог (или, по-другому, мелиоратор), ничем, судя по всему, не примечательный? По крайней мере, о нём практически ничего не известно, кроме самых общих биографических фактов, в истории он остался как муж Елизаветы Дмитриевой. Если учесть, что Лиля пользовалась успехом у мужчин, что ей делали предложения руки и сердца известные, талантливейшие поэты того времени – Гумилёв и Волошин – и она им отказала, то становится понятно, что было в скромном студенте что-то, что Лиля оценила выше ума и таланта.

По словам Волошина, «Это юноша бесконечной доброты и самоотвержения, который бесконечно любит её. Но, кроме сердца, у него нет ничего – ни ума, ни лица». В письме к Волошину Васильев также оценивает сам себя не очень высоко: «Милый Макс, – спасибо за письмо, – не стою я его. Всё, что было во мне хорошего, – было от Лили…»

Ключ к разгадке привязанности Лили к своему жениху я нашла в её «Исповеди».

От детства я сохранила облик «Рыцаря Печального Образа» – самого прекрасного рыцаря для меня – Дон Кихота. Он один во всей толпе прекрасен, потому что Он не боится преувеличений, и Он один видит красоту. С детства он мой любимый герой, и я бы хотела написать «Венок»: «Мои герои» – венцом их был бы Дон Кихот.

И ещё – мой любимый образ, я давно его ношу, но не смею о нём писать – Прекрасная Дама – Дульцинея Тобосская...

Вот кем был для Лили Воля Васильев. И вот кем была она – для него. Он был для неё князем Мышкиным, Алёшей Карамазовым, Дон Кихотом и... не будем углубляться далее, чтобы не впасть в кощунство, но очевидно, что в своём муже Лиля нашла всепрощающего спутника, идеал христианской добродетели. А она, похоже, была для него прекрасной дамой, случайно залетевшей в форточку Жар-Птицей, одного пера которой достаточно, чтобы наполнить жизнь светом и радостью. Он видел её такой, какой она была внутри, не снаружи («Он один видит красоту»). Он видел её так, как ей хотелось, чтобы её видели окружающие, и для его любви ей не надо было притворяться Черубиной.

В отношениях Лили с Гумилёвым главным была страсть, влюблённость, о которой принято говорить, что от любви до ненависти – один шаг (и шаг этот был сделан). Отношения её к Волошину во многом определялись безусловным восхищением, признанием превосходства его ума, опыта и таланта, т. е. имели интеллектуальную природу. Отношения с Волей Васильевым были основаны на той высшей – Божественной – любви, на которой держится мир. Грубо говоря, из чувства, ума и души Лиля выбрала – душу. Этот выбор она сделала интуитивно, совсем ещё юной девушкой обручившись с Васильевым. Правильность этого выбора подтвердила вся её дальнейшая жизнь.

Подчеркнуто брутальный Гумилёв, воплощающий в себе все достоинства и недостатки мужского начала, вызвал, вытащил из Лили самое скверное, что было заложено в её натуре – ощущение безграничной власти над зависимым человеком, желание мучать и насмехаться. Краткий союз с умницей и оригиналом Волошиным, сначала раскрыв потенциал её поэтического дарования, поставил её на грань психического заболевания, едва не уничтожил как личность. Выйдя же замуж за инженера Васильева, Лиля постепенно восстановилась, смогла снова заняться творчеством и главным делом каждого человека – поиском себя, своего места в мире. Она занимается переводами, в соавторстве с Маршаком пишет пьесы для детского театра, и – главное – к ней снова возвращаются стихи.

Эта зима привела меня к Богу и помогла найти Его[ii]

Потерпев любовный крах, потеряв надежду на личное счастье, утратив способность писать стихи, Лиля обращается к тому единственному утешению, которое остаётся у всякого, чья жизнь разбита.

Духовные поиски приводят её в 1912 году к серьёзному увлечению антропософией. Это учение становится главным занятием её жизни. Когда вернулись стихи, они были почти исключительно духовного содержания. В них практически отсутствует обычная человеческая жизнь, отчего они кажутся блёклыми, выхолощенными. Страстная Черубина умерла, вместо неё мы видим бесплотную монашку, которой чуждо всё земное.

Но постепенно жизнь берёт своё, тем более, что наступают тяжёлые времена войн и революции, и волей-неволей Лиля вынуждена переключать внимание на жизненные и житейские проблемы и – радости.

В её стихах появляются мотивы родства с природой («Братья-камни! Сестры-травы!»), тоски о родном городе: «Там лица и хмуры, и серы, / Там скупы чужие слова. / О, город жестокий без меры, / С тобой и в тебе я жива», «Под травой уснула мостовая, / Над Невой разрушенный гранит... / Я вернулась, я пришла живая, / Только поздно, – город мой убит»). Снова появляется любовная лирика. Находится место и размышлениям о родине:

Страна моя. В тебе единой

моей судьбы веретено...

В твоих лесах, в твоих равнинах

любовью сердце крещено.

И от тебя – звериный голод

и чуда жаждущая кровь...

Дай пронести сквозь мрак и холод

такую русскую любовь.

За её строками теперь стоит не маленькая испуганная девочка, бессильная перед вселенским злом, не высокомерная гордыня не понимаемой окружающими чужестранки (почти инопланетянки), а сильная зрелая женщина, принимающая себя и окружающий мир со всеми его несовершенствами. И рождаются стихи, которые смело можно отнести к золотому фонду русской поэзии.

* * *

Я ветви яблонь поняла,

Их жест дающий и смиренный,

Почти к земле прикосновенный

Изгиб крыла.

Как будто солнечная сила

На миг свой огненный полёт

В земных корнях остановила,

Застыв, как плод.

Сорви его, и он расскажет,

Упав на смуглую ладонь,

Какой в нём солнечный огонь,

Какая в нём земная тяжесть.

Мальцево, июль 1926

В её стихах нет больше места извращённому поклонению тёмным сторонам человеческой жизни, остались только свет и любовь. Причём теоретическая любовь к отвлечённой божественной идее превратилась в тёплую, трепетную любовь ко всему окружающему миру – к природе, к мужчине, к родному городу, к родной стране. А это верный признак того, что в сердце поселился Бог.

Лиле ничто в жизни не давалось даром. И за духовные поиски ей пришлось дорого заплатить – житейским (и без того весьма относительным) благополучием. В 1926 году начинаются репрессии по отношению к русским антропософам, и Дмитриеву высылают в Ташкент на три года. Никто не знал, что жить ей осталось меньше этого срока.

В ссылке она под влиянием близкого друга последних лет, китаиста и переводчика Ю. Щуцкого, создает ещё одну литературную мистификацию – китайского поэта Ли Сян Цзы – и пишет от его лица цикл семистиший «Домик под грушевым деревом». Так странным образом закольцевалась творческая судьба поэтессы – она начала с мистификации и кончила мистификацией.

В 1935 году Ю. Шуцкий вспоминал о Лиле: «Не меньшее влияние на развитие моих поэтических вкусов оказала покойная Е. И. Васильева (Черубина де Габриак), которая, более того, собственно сделала меня человеком. Несмотря на то, что прошли уже годы с её смерти, она продолжает быть центром моего сознания как морально-творческий идеал человека». Вот такой эволюционный путь – от больной запуганной девочки до «морально-творческого идеала человека» – прошла героиня моих заметок.

А. Н. Толстой, С. Я. Маршак (1927 год), Ю. К. Шуцкий

В предисловии к своим последним стихам Лиля пишет (от лица Ли Сян Цзы), что выслана с севера в восточную страну за веру в бессмертие человеческого духа. Обретение истинной веры стоит любых земных страданий. Собственно, это и есть главный итог человеческой жизни, и Лиля смогла прийти к нему, преодолев все испытания, выпавшие на её долю: тяжёлое детство, болезни, неуравновешенность своей натуры, неудачи в любви, невзгоды военного и революционного быта и бытия. Среди этих испытаний Черубина мне видится соблазном – отречься от трудностей реальной жизни, спрятаться за маской, прожить чужую судьбу. Не получилось. Урок был болезненным, но ценным; возможно, именно благодаря ему Лиля смогла остаться в жизни – и в литературе – сама собой, состояться в конце концов как личность, как духовная единица, и выразить в слове свою уникальную индивидуальность.

Умирая, она сказала мужу: «Если бы я осталась жить, я бы жила совсем по-другому».

Быть может, всё в жизни лишь средство

Для ярко-певучих стихов

Как сказал Чехов, «Пройдёт время, и мы уйдём навеки, нас забудут, забудут наши лица, голоса и сколько нас было, но страдания наши перейдут в радость для тех, кто будет жить после нас, счастье и мир настанут на земле, и помянут добрым словом и благословят тех, кто живёт теперь». Наверное, в этом и состоит смысл непонятных на первый взгляд и странных событий знаменитой мистификации, действующие лица которой своими радостями и страданиями, самой своей жизнью создали для нас историю, продолжающую восхищать и тревожить, заставляющую переживать и удивляться. А ещё остались стихи.

Благодаря сложившемуся осенью 1909 года любовному треугольнику у нас есть венок сонетов «Corona atralis» и другие стихи Волошина, посвящённые Елизавете Дмитриевой, среди них «К этим гулким морским берегам», «Ты живёшь в молчанье тёмных комнат», «Теперь я мёртв. Я стал строками книги...», «Судьба замедлила сурово...», «Себя покорно предавая сжечь...», «С тех пор, как тяжкий жернов слепой судьбы...»; «Пурпурный лист на дне бассейна...»; «В неверный час тебя я встретил».

Гумилёв в период любовного кризиса в Коктебеле писал свой знаменитый цикл «Капитаны», обсуждая его с Лилей. Ей цикл и был первоначально посвящён, но затем посвящение он снял. Кроме того, последние исследования доказали, что некоторые из стихов Николая Гумилёва, написанные в период с 1907 по 1909 годы, которые ранее считались адресованными Анне Ахматовой, на самом деле были написаны Лиле. Речь идёт о стихотворениях «Поединок», «Царица» и о цикле «Беатриче».

Стихи Гумилёву Лиля писала с их первой встречи в 1907 году, затем в период их короткого романа; и даже после его гибели образ поэта (Гумми, как когда-то она называла его) не оставлял её в покое. «“Когда выпадет снег”, – ты сказал…», «В нежданно рассказанной сказке…», «Моё сердце – словно чаша…», «Ветви тонких берёз так упруги и гибки…», «Ах, зачем ты смеялся так звонко…», «Памяти Анатолия Гранта», «Да, целовала и знала…» – это всё о нём. Его образ проступает и в строках стихотворения, написанного, вероятно, мужу:

Как горько понимать, что стали мы чужими,

не перейдя мучительной черты.

Зачем перед концом ты спрашиваешь имя

того, кем не был ты?

Он был совсем другой и звал меня иначе, –

так ласково меня никто уж не зовёт.

Вот видишь, у тебя кривится рот,

когда о нём я плачу.

Ты знаешь всё давно, мой несчастливый друг.

Лишь повторенья мук ты ждёшь в моём ответе.

А имя милого – оно умерший звук:

его уж нет на свете.

11 сентября 1921

На венок сонетов Волошина Лиля откликнулась венком полусонетов «Золотая ветвь» (семистишие – редкий вид строфы, который она в конце жизни довела до совершенства в цикле «Домик под грушевым деревом»), кроме того, она писала Волошину и отдельные стихи, такие, как «Ты помнишь высокое небо из звёзд?..», «Давно, как маска восковая…», «Где б нашей встречи ни было начало…». Наконец, к наследию, оставленному нам двумя поэтами, следует, конечно же, отнести все стихи Черубины де Габриак.

Созданная воображением двух поэтов Черубина продолжает восхищать и вдохновлять уже более ста лет! О ней вспоминают и пишут, как о реально существовавшем человеке, ставят в один ряд с известными историческими личностями. Вот, например, характерная строфа Евгения Евтушенко:

Какая у моей башки цена?

Навряд ли ломаный пятак,

когда в ней живы и Башкирцева,

и Черубина Габриак.

Черубине посвящено множество стихотворных строк. Не избежала увлечения этим образом и я. Но чем больше я узнавала о Черубине, тем интереснее мне становилась удивительная женщина, вдохнувшая в неё жизнь. Я верю, что где-то в той неведомой дали, где давно пребывает душа смертной женщины Елизаветы Дмитриевой, она встретилась с бесплотным образом, созданным её талантом, и они слились в одну сущность Лилю-Черубину.

* * *

Лиле Дмитриевой

Ах, почему так невесома

субстанция любви – душа,

и почему нехороша

земная оболочка – сома?

Как в мире косном разгадать

порочное несовершенство?

Превыше вещного блаженства

божественная благодать.

Взошёл в заклятом средоточье,

предсмертьем в сердце уколол

и жжёт пророческий глагол,

и ждёт рождений многострочье.

Но чтобы люди услыхали,

нужна цветная мишура –

испанки страстной веера,

духи и кружевные шали.

Как сладко вязок, страшно густ

прощальный поцелуй чужбины…

В последний раз с холодных уст

слетает имя Черубины.

[i] Под псевдонимом «Анатолий Грант» Н. С. Гумилёв печатался в парижском журнале «Сириус», который сам издавал.

[ii] Из письма Елизаветы Дмитриевой А. Петровой от 15 мая 1910 года.

Лера Мурашова

2015, январь-июнь

Подборки стихотворений
  • Нежней, чем смерть № 22 (334) 1 августа 2015 г.

45parallel.net

Черубина де Габриак

Елизавета Ивановна Дмитриева родилась в небогатой дворянской семье. Отец — учитель чистописания, рано умерший от чахотки. С семи до шестнадцати лет страдала тем же недугом, была прикована к постели, на всю жизнь осталась хромой. В 1904 с золотой медалью закончила Василеостровскую гимназию. В 1908 Елизавета Дмитриева закончила Императорский женский педагогический институт, где изучала средневековую историю и французскую литературу. Некоторое время училась в Сорбонне, изучала испанское средневековье. В Сорбоне познакомилась с Николаем Гумилевым, который много раз просил Дмитриеву выйти за него замуж, она отказывала — была невестой инженера Васильева.

Впоследствии Дмитриева преподавала в Петровской женской гимназии, печатала в теософских журналах переводы из испанской поэзии (Святая Тереса и др.), влилась в артистическую жизнь столицы, посещала лекции в Академии художеств и знаменитые литературные собрания на «Башне» Вячеслава Иванова, где познакомилась с Максимилианом Волошиным. Волошин стал ее наставником, духовная связь с ним пройдет через всю ее жизнь. Лето 1909 Елизавета Дмитриева провела в Коктебеле, на даче у Волошина, где родилась совместная идея литературной мистификации, был придуман звучный псевдоним Черубина де Габриак и литературная маска таинственной красавицы-католички.

В один из дней августа 1909 г. петербургский искусствовед и издатель С. К. Маковский, занятый в то время организацией нового журнала «Аполлон», получил письмо подписанное одной буквой «Ч». Неизвестная поэтесса предлагала «Аполлону» стихи, которые заинтересовали Маковского. Почерк был изящен, бумага пропитана пряными духами, листки стихов переложены засушенными цветами. Вскоре таинственная незнакомка сама позвонила Маковскому — и тот услышал «обворожительный» голос. Были присланы и еще несколько стихотворений. Вся редакция «Аполлона», а там были такие известные поэты, как Иннокентий Анненский, Вячеслав Иванов, Николай Гумилев, Михаил Кузмин,- безоговорочно решила печатать стихи неизвестной. Постепенно ее облик, ее судьба из телефонных бесед и стихов прояснялись. Стало известно, что у нее рыжеватые, бронзовые кудри, бледное лицо с ярко очерченными губами. Она родом испанка, ревностная католичка, ей восемнадцать лет, строгое воспитание получила в монастыре и находится под надзором отца-деспота и монаха-иезуита, ее исповедника. Чарующей музыкой звучало ее имя — Черубина де Габриак. В изысканных строках стихов сквозила тоска одиночества, желание пойти навстречу зову сердца, найти душу, которой можно было бы довериться.

Успех Черубины де Габриак был кратким и головокружительным. А потом ее разоблачили. Разоблачение Черубины состоялось в конце 1909: правду узнал М. Кузмин, выведавший номер телефона Дмитриевой. Переводчик фон Гюнтер добился у Дмитриевой признания в обмане, тайна стала известна в редакции «Аполлона», оскорбительный выпад Гумилева в адрес Дмитриевой привел к дуэли между ним и Волошиным… В результате, в конце 1910 в «Аполлоне» появилась ещё одна подборка стихов Черубины, с заключительным стихотворением «Встреча», подписанным подлинным именем поэтессы. Разоблачение обернулось для Черубины де Габриак тяжелейшим творческим кризисом. В прощальном письме Волошину она пишет: «Я стою на большом распутье. Я ушла от тебя. Я не буду больше писать стихи. Я не знаю, что я буду делать. Макс, ты выявил во мне на миг силу творчества, но отнял ее от меня навсегда потом. Пусть мои стихи будут символом моей любви к тебе».

В 1911 Елизавета Дмитриева вышла замуж за инженера-мелиоратора В. Н. Васильева, приняла его фамилию и уехала с ним в Туркестан. Позднее много путешествовала побывав в Германии, Швейцарии, Финляндии, Грузии — в основном по делам «Антропософского общества». Антропософия становится главным её занятием на все последующие годы и, видимо, источником нового вдохновения. В 1915 Черубина де Габриак возвращается к поэзии: в новых стихотворениях понемногу исчезает её прежнее «эмалевое гладкостилье», а на смену приходит обострённое чувство ритма, оригинальные образы, ощущение некоей таинственной, но несомненной духовной основы новых образов и интонаций. Многие стихотворения — религиозные, но уже не католические стилизации, а искренние стихи, отражающие поиск пути для собственной души поэта, стремящейся к покаянию и очищению.

В 1921 поэтессу вместе с мужем арестовывают и высылают из Петрограда, в вину ей прежде всего ставили приверженность антропософии. Она оказывается в Екатеринодаре, где руководит объединением молодых поэтов и знакомится с С. Маршаком. Совместно с ним она работает над детскими пьесами (сборник пьес переиздавался четырежды).

В июне 1922 возвращается в Петроград, работает в литературной части Петроградского театра юного зрителя, занимается переводами с испанского и старофранцузского (главная переводческая работа — выполненная в 1923 и опубликованная в 1934 старофранцузская повесть в стихах «Мул без узды» Пайена из Мезьера), пишет повесть для детей о Миклухо-Маклае «Человек с Луны». Оставив работу в ТЮЗе, она заканчивает библиотечные курсы и служит в Библиотеке Академии наук.

В 1926 начинаются репрессии по отношению к русским антропософам, и год спустя в доме Дмитриевой производится обыск, во время которого забирают все её книги и архив, а саму поэтессу высылают в Ташкент на три года. В ссылке она продолжает писать стихи, постоянными темами которых становятся мистические переживания, одиночество, любовь, обречённость, тоска по родному Петербургу. В 1927 по предложению близкого друга последних лет, китаиста и переводчика Ю. Щуцкого, Дмитриева создала последнюю безобидную мистификацию — цикл семистиший «Домик под грушевым деревом», написанный от имени вымышленного ссыльного китайского поэта Ли Сян Цзы

Умерла Елизавета Дмитриева 5 декабря 1928 года от рака печени в ташкентской больнице им. Полторацкого, не дожив до конца ссылки. Была похоронена на Боткинском кладбище в Ташкенте.

Материал взят с сайта www.ouc.ru

Ознакомиться с творчеством Чебуриной де Габрияк

liricon.ru

Черубина де Габриак

Однажды августовским утром 1909 года редактор петербургского журнала «Аполлон» Сергей Маковский, просматривая почту, обнаружил среди множества писем конверт, надписанный изящным почерком. Распечатав его, он вытащил несколько листов дорогой бумаги, которые были переложены засушенными цветами, а потому издавали тонкий аромат. Маковский с невероятным интересом начал вчитываться в строки стихов, а затем послания, написанного на французском языке, в конце которого вместо подписи стояла одна лишь буква Ч. Обратного адреса на конверте не было.

В своих страстных стихах незнакомка называла себя инфантой, отдавшей сердце рыцарю-крестоносцу, соблазняла ангелов и одновременно признавалась в любви Христу и Люциферу. На редакционном совете было решено опубликовать стихи в первом же номере журнала. Вскоре они пленили весь Петербург. Более стихов «аполлоновцы» заинтересовались таинственной молодой дамой, их написавшей.

Вскоре незнакомка заявила о себе, позвонив в редакцию Маковскому. Голос девушки показался ему необычайно чувственным и обворожительным. Далее последовало еще несколько звонков и писем. Однако загадочная юная особа не торопилась раскрывать свою тайну. Она рассказала лишь, что зовут ее Черубина де Габриак, ей 18 лет. Выросла она в богатой семье: отец ее родом из Южной Франции, а мать русская. Будучи католичкой, девушка долгие годы была воспитанницей монастыря в Толедо. Сейчас ведет замкнутую жизнь и находится под неусыпным надзором отца, поэтому в редакцию прийти не может. Незнакомка также обмолвилась, что живет на островах и иногда бывает на посольских приемах, поэтому в редакции решили, что ее отец дипломат, а его семья проживает на даче в окрестностях Петербурга.

Если о своей семье Черубина рассказывала весьма неохотно, то свою внешность она описала во всех подробностях, так что все без исключения «аполлоновцы» с готовностью бы признались в любви этой девушке с бронзовыми кудрями, бледным лицом и ярко очерченными губами со слегка опущенными уголками, хотя ни разу в жизни ее не видели. Так, Николай Гумилёв с полной уверенностью в своих словах заявил, что он уже предчувствует тот день, когда сумеет покорить сердце бронзовокудрой колдуньи. Максимилиан Волошин выучил наизусть все стихотворения Черубины. Вячеслава Иванова привела в невероятный восторг искушенность столь молодой особы в «мистическом эросе». Образ таинственной незнакомки лишил покоя даже всегда сдержанного Константина Сомова, который буквально умолял Маковского: «Скажите ей, что я готов с повязкой на глазах ехать на острова писать ее портрет! Даю честное слово не злоупотреблять доверием и не пытаться узнать, кто она и где живет». Но от столь лестного предложения Черубина отказалась.

В наиболее затруднительном положении оказался Маковский, которого все в один голос обвиняли в том, что он сознательно скрывает информацию о молодой и талантливой поэтессе, для того чтобы повысить интерес читателей к своему журналу. Как же иначе, ведь только он один слышал голос Черубины, разговаривая с ней по телефону, и читал ее письма. Маковский же не в силах был это отрицать, потому что полюбил ее любовью пылкого и сумасбродного юноши. При одном только упоминании ее имени его глаза загорались страстным пламенем. Однако Черубине постоянно удавалось ускользать от него. В одном из очередных писем в редакцию поэтесса сообщила, что навсегда уезжает в Париж, чтобы принять монашеский постриг. Доведенный до отчаяния этим известием Маковский думал, что ему уже никогда не удастся с ней встретиться, но вскоре узнал, что Черубина осталась в России. В другом письме она жаловалась, что смертельно больна, но, выздоровев, доводила его до исступления, рассказывая об увлечении своим кузеном-португальцем, сеньором Гарпия де Мантилья. Недаром говорят, что любовь слепа, ведь только слепой мог не заметить скрывавшегося в этом странном имени подвоха.

Было ли то сознательным шагом или нет, но Черубине удалось заинтриговать петербургское общество и вызвать невероятный интерес к своей персоне. На всех приемах и поэтических вечерах только о ней и говорили. Загадочная личность молодой поэтессы и ее необычные стихи произвели в обществе невероятный фурор. Но тайне вскоре суждено было раскрыться.

В одну из холодных ночей ноября, после поэтического вечера, проходившего на квартире Вячеслава Иванова, сотрудник «Аполлона» Иоханнес фон Гюнтер отправился провожать молодую поэтессу Елизавету Ивановну Дмитриеву, которая прославилась довольно меткими пародиями на Черубину. Однако не это обстоятельство заставило Гюнтера плестись через весь город за этой далеко не прекрасной девушкой. На вечере он стал случайным свидетелем разговора Дмитриевой с Гумилёвым. Елизавета Ивановна говорила о странных вещах, смысл которых и стремился узнать Гюнтер: «Во мне словно два разных человека. Я живу то одной, то другой жизнью. Мне кажется, все это закончится безумием. Ведь мой двойник существует на самом деле. Мы бываем в одних местах, ходим по одним и тем же улицам. Я боюсь с ней встретиться: если это произойдет, мне кажется, я умру. Или она».

Вдруг Дмитриева, как будто угадав ход мыслей Гюнтера, призналась, что Черубина де Габриак – это она. Гюнтер был сражен наповал этим неожиданным заявлением. У него в голове не укладывалось, чтобы эта плотная, невысокая, с чахоточным румянцем на лице учительница подготовительного класса гимназии была той «бронзовокудрой колдуньей», в которую заочно были влюблены чуть ли не все молодые русские поэты. Вне себя от возмущения, Ганс заявил, что она просто-напросто ревнует Гумилёва к Черубине. Но Дмитриева, пропустив мимо ушей эти слова и ухватив Гюнтера за рукав пиджака, говорила: «Хотите знать, как все было? Я скажу, но обещайте мне, что вы будете молчать». Не дождавшись ответа опешившего спутника, она продолжала: «Мы ехали третьим классом до Феодосии. Все время остановки, долгие стоянки. Три дня пути. Все путешествие я помню как дымно-розовый закат, и мы вместе у окна вагона. Он называл меня Лилей и говорил, что это имя похоже на звон серебряного колокольчика. А я звала его Гумми – не любила имени Николай».

31 мая 1909 года Елизавета Ивановна и Гумилёв приехали в Коктебель к Максимилиану Волошину. В его доме собралось много гостей. Был там и Алексей Толстой со своей женой. Все ходили в горы, загорали, плавали морем в пещеру, которую Волошин окрестил «входом в Аид», читали стихи. Гумилёв писал тогда стихотворение «Капитаны», которое решил посвятить своей Лиле. Еще в Петербурге он предложил ей стать его женой. В Коктебеле снова заговорил на эту тему. Дмитриева не знала, что ему ответить. Еще недавно она страстно любила Гумми, но известие о том, что в нее влюблен Волошин, внезапно погасило эту любовь.

Максимилиан Волошин

Волошин был старше и мудрее Гумилёва с его кричащей мужественностью, под тенью которой он стремился скрыть присущую ему природную застенчивость. Елизавета Ивановна вдруг осознала, что Николай, даже женившись на ней, навечно останется юношей, и не только в своей поэзии, но и в жизни. Гумми требовал, чтобы Дмитриева была совершенной во всем: он критиковал ее стихи, смех, жениха-инженера, к которому ревновал до глубины души.

В противовес Гумилёву Макс Александрович Волошин ненавидел насилие во всех его проявлениях, поэтому не пытался ее переделать. Вскоре Гумилёву пришлось уехать из Коктебеля, увозя в Петербург обиду и дописанных «Капитанов».

В детстве Елизавета болела туберкулезом легких и костей, поэтому на всю жизнь осталась хромой. Говорят, что туберкулез способствует обострению чувственности, и действительно, все события в своей жизни она воспринимала с необычайной остротой. Так и Волошин стал для нее не просто учителем, а богом, словам которого она внимала беспрекословно и тщательно исполняла все его советы.

Волошин говорил ей: «Чтобы стать настоящим поэтом, надо прежде всего выдумать себя». Эта фраза вдохновила поэтессу на создание стихов о прекрасной недоступной инфанте. В конце лета Макс и Лиля приехали в Петербург с твердым намерением опубликовать ее стихи в «Аполлоне».

Хотя все считали поэтический вкус Маковского поверхностным, сам он был человеком возвышенным и аристократичным. В своем кабинете он желал видеть лишь элегантных барышень, а однажды попросил у Волошина совета на тот счет, не потребовать ли от сотрудников журнала приходить на работу в смокингах. Вряд ли хромая учительница смогла бы привлечь внимание Маковского, даже если бы ее стихи были по-настоящему гениальными. Просить протекции у Гумилёва Елизавета Ивановна не решилась, к тому же ей было известно, что он пытается настроить редакцию «Аполлона» против Максимилиана Волошина.

Воспользовавшись советом Макса, который считал главным на пути к признанию необычность формы и стиля, Дмитриева решила послать стихи под псевдонимом, для которого было взято имя одного из персонажей Брета Гарта – черного ангела, херувима. Макс с Лилей придумали необычный эксперимент: они создали идеальную женщину, воплощение совершенства, которая не могла разочаровать ни одного мужчину, потому что была всего лишь призраком.

Алексей Толстой догадывался о затеянной Максом и Лилей игре и советовал ее прекратить, не разглашая тайны. Сами они не один раз пытались прекратить мистификацию, но Лиля в самый последний момент не могла заставить себя отказаться от этой игры, которая льстила ее женскому самолюбию, ведь впервые в жизни она чувствовала себя любимой и желанной и признавалась, что вряд ли сможет обойтись без ежедневных телефонных разговоров с Маковским, который начинал ее боготворить.

Тем временем Волошин сделал Елизавете Ивановне предложение, но она нарочно тянула с ответом и при этом твердила, что он любит не ее, а созданную им Черубину. Гумилёв, который в душе был завоевателем, не мог отступить, не достигнув цели, поэтому снова и снова делал Дмитриевой предложение…

Гюнтеру Елизавета Ивановна показалась чудовищем. Ее признание он воспринял как стремление удержаться сразу на двух стульях. Ганс не собирался долго хранить тайну этой женщины, которую тщетно пытался разгадать весь Петербург. Недолго думая, Гюнтер отправился просить совета на этот счет у Михаила Кузмина, не одобрявшего не только культа Черубины, но и с величайшей подозрительностью относившийся ко всем представительницам женского пола. Алексей Толстой подтвердил истинность слов Дмитриевой, так что вскоре фантастическая история об идеальной женщине превратилась в банальную драму.

Известие о том, что Черубина – не заоблачная красавица, а всего лишь простая русская девушка, которая выдумала себя, чтобы получить признание, чрезвычайно встревожила Маковского. За то время, на протяжении которого им приходилось общаться по телефону, она стала близка ему своим талантом и умом, поэтому он решил, что ее внешность уже не имеет особого значения. Главное, чтобы она хотя бы отдаленно напоминала ему ту, другую, созданную его воображением. Однако эта надежда лишь усилила ожидавшее Маковского разочарование. Когда Дмитриева вошла в его кабинет, она показалась ему чрезвычайно уродливой. И в то же время ему стало бесконечно жаль Черубину. Как Елизавета Ивановна пережила этот миг встречи с ним, Маковский никогда не узнал. Да и нуждался ли он в этом?

Дмитриеву же ожидал еще один удар судьбы. От Гюнтера ей стало известно, что Гумилёв распространяет ужасные слухи о том, что якобы был с ней близок, а жениться на ней не собирается. Для того чтобы опровергнуть эту гнусную клевету, Елизавета Ивановна решилась на очную ставку с ним, но Гумилёв, всем своим видом показывая, что взбешен подобными обвинениями, хранил гордое молчание.

На следующий день в мастерской художника Головина, где собрались все сотрудники «Аполлона», которые должны были позировать для совместного портрета, между Гумилёвым и Волошиным завязалась драка, ставшая поводом к дуэли. Одним из секундантов Гумилёва стал Кузмин, а Волошина – Толстой. Они раздобыли где-то дуэльные пистолеты, на которых дрались дуэлянты начиная с пушкинских времен. Их фамилии были выгравированы на рукоятях. Гумилёв требовал стреляться с расстояния в пять шагов до смерти одного из дуэлянтов. Секунданты с большим трудом все же сумели уговорить дерущихся совершить по одному выстрелу с 15 шагов.

На рассвете назначенного для дуэли дня две машины выехали за город в направлении к Новой деревне. Дул обжигающий морской ветер. Автомобиль Гумилёва застрял в снегу. Пока машину вытаскивали на дорогу, он стоял в стороне. Волошин потерял калошу, которую долго искали в рыхлом снегу. Наконец добрались до места.

Когда Толстой, назначенный распорядителем дуэли, начал отсчитывать шаги, Гумилёв вдруг остановил его, заявив, что он «слишком широко шагает». Противников развели. Гумилёв сбросил шубу на снег и остался в сюртуке и цилиндре. Волошин стоял, широко расставив ноги, в пальто и без шапки.

При счете «три» Кузмин, не желая смотреть на убийство, сел в снег и прикрыл голову цинковым хирургическим ящиком. Тишину нарушил только один выстрел, который произвел Гумилёв, но он промахнулся. Пистолет Волошина дал осечку. Гумилёв потребовал, чтобы противник стрелял во второй раз. Опасаясь, что, не умея стрелять, он нечаянно убьет Гумилёва, Волошин не решался. Когда же он снова поднял пистолет, выстрела, как и в первый раз, не последовало. Лишь щелкнул курок. Для того чтобы остановить это бессмысленное действо, Толстой вырвал из руки Волошина пистолет и выстрелил в снег. Но Гумилёва и это не остановило, и он требовал третьего выстрела. Секунданты, посоветовавшись, это требование отклонили. На этом дуэль закончилась.

На следующий день желтая пресса на все голоса высмеивала безрезультатную дуэль двух «аполлончиков». Сразу же после дуэли Гумилёв уехал в Абиссинию, а спустя год женился на Анне Андреевне Горенко. Маковский вскоре тоже связал себя священными узами брака с бывшей супругой поэта Ходасевича. Волошин вынужден был покинуть Петербург, поскольку в обществе его не принимали, а поэт Саша Черный в одном из своих стихотворений назвал его Ваксом Калошиным. Елизавета Ивановна так и не стала его женой. Более того, навсегда с ним расставшись, она перестала сочинять стихи, очень долго даже не могла их читать. Поэтом ей стать было не суждено. Взамен двух вещей – любви и стихов, которые Черубина де Габриак считала святыми, у нее остались лишь их призраки.

Следующая глава

biography.wikireading.ru

Мистификация Черубины де Габриак. Окончание

(Начало здесь) Мистификацию придумал Волошин, когда Лиля (будущая Черубина де Габриак) поселилась у него в Коктебеле после размолвки с Гумилевым: они собирались пожениться. Волошин позднее посвятил своей возлюбленной несколько стихотворений, появившихся, правда, после разоблачения розыгрыша, трагическим образом повлиявшим на судьбу Черубины-Елизаветы.

В неверный час тебя я встретил, И избежать тебя не мог - Нас рок одним клеймом отметил, Одной погибели обрек. И, не противясь древней силе, Что нас к одной тоске вела, Покорно обнажив тела, Обряд любви мы сотворили

Однажды Волошин  нашел на берегу моря корягу из виноградного корня, хорошо  обработанную морем. Коряга была однорукой и одноногой, но  с добродушной мордочкой.  Поэт поставил чертенка  на книжную полку, а потом вместе с Лилей придумал ему имя - Габриах.

Его они отыскали в какой-то  книге по демонологии. Согласно ей Габриах –  бес, который защищает от злых духов.  «Гаврюшка» стоял в доме Волошина,  потом был подарен Лиле и переехал вместе с ней в Петербург. В роковом для Лили 1909 году  готовился к изданию журнал «Аполлон», в котором живое участие принимал и Волошин.

Вместе с Елизаветой поэт обсуждал, каким должен быть журнал, какие стихи в нем будут печататься и о возможности напечатать в нем ее стихи. Редактором «Аполлона» стал Сергей Маковский, сумевший найти спонсора в лице богатых Ушковых.

Сергей Маковский

Сергей Маковский, известный в Питере щеголь, аристократ и сноб, тщательно следил за внешним видом и  мечтавший, чтобы члены редакции приходили на работу в смокингах, а дамы были из числа балерин.

Стихи Елизаветы Ивановны вполне подходили для этого журнала, но  хромая, не элегантная, некрасивая школьная учительница явно не вписывалась в воображаемый круг авторов аристократического журнала.

Ее стихи и она сама, естественно, Маковским были отклонены.  Вот тогда-то Волошин и решил проучить заносчивость Маковского, предложив Лиле придумать образ поэтессы, которую бы тот принял сразу и безоговорочно.

По замыслу Волошина это должна быть незнакомка  аристократических кровей, хорошо знающей французский и испанский, и умеющей писать  стихи.

За основу псевдонима  взяли имя того самого чертенка Габриаха, изменив на французский манер окончание имени и добавив к нему частичку «де». В начале имени поставили  просто  букву Ч (черт). Потом было решено все-таки ее расшифровать: найти женское  имя, которое начинается с этой буквы.

Долго искали подходящее имя в книжных завалах, пока однажды Елизавета не вспомнила, что у Брета Гарта была героиня по имени Черубина, жившая на корабле. Для полноты образа надо было придумать Черубине аристократический герб, который и  описала в поэтической форме сама героиня мистификации.

Так на свет родился мифический образ утонченной аристократки Черубины де Габриак, обладавшей изысканным вкусом и стилем, пользующейся тонкими французскими духами и писавшей прекрасные стихи. Они сочинили письмо, написали его во французской манере и  отправили редактору «Аполлона».

Адресат был в полном восторге: от тонкого французского стиля, оформления письма,  его аромата и прилагавшихся стихов. Когда на другой день Волошин зашел к Маковскому в его роскошную спальню, где тот  принимал посетителей, то увидел следующую картину: перед ним сидел вспотевший Алексей Толстой, который слушал стихи, хорошо знакомые ему еще по Коктебелю.

Толстой не знал, как себя вести, потому что догадался, в чем дело, но  Волошин шепнул ему, чтобы тот молчал и скрылся. Ответ прекрасной незнакомке  не заставил себя ждать: он был написан тоже по-французски с очень лестным отзывом о стихах и просьбой, прислать все, что у нее есть в редакцию.

На другой день редактор получил следующую порцию стихов. Наживка была проглочена. Вряд ли Максимилиан Волошин мог предполагать, чем для его возлюбленной обернется эта история: ему было интересно творить образ Черубины де Габриак,  ставшей как бы их общим с Елизаветой ребенком, которому придумали имя, биографию, родственников...

Они сделали ее страстно-верующей  католичкой, временами уезжавшей в Париж, где, якобы, она хотела постричься в монахини, или вдруг она заболевала как раз в те дни, когда должно было состояться важное поэтическое собрание, на котором присутствовала  Лиля. Черубина постоянно исповедовалась у отца Бенедикта и посещала каждое воскресенье костел.

В быстро сдернутых перчатках Сохранился оттиск рук, Черный креп в негибких складках Очертил на плитах круг.

В тихой мгле исповедален Робкий шепот, чья-то речь; Строгий профиль мой печален От лучей дрожащих свеч.

Я смотрю в игру мерцаний По чекану темных бронз И не слышу увещаний, Что мне шепчет старый ксендз. (Исповедь)

Был выдуман кузен, к которому Маковский страшно ревновал Черубину. За ним и за ней была установлена Сергеем Маковским и Николаем Врангелем слежка, которая, по их словам установила, что она была внучкой графини Нирод, уехавшая за границу.

Маковский  дал Черубине  отчество и присвоил ей графский титул. Он искал и находил  ее в каждой красавице, в театре и на улице, с нетерпением ждал ее звонков, посылал цветы, не говоря уже о том, что стихи графини Черубины Георгиевны печатались во всех номерах журнала на самом первом месте.

Но ребенок оказался мертворожденным, хотя  реальность образа была настолько правдоподобной, что в существование реальной женщины поверили все: и Маковский, и члены редакции журнала, и все петербургские поэты, начиная с тонкого Иннокентия Анненского и  кончая Цветаевой и Ахматовой.

Маковский не на шутку влюбился, говоря, что если бы у него было несколько тысяч дохода, он тут же предложил бы ей руку и сердце. А в это время Лиля жила на одиннадцать с половиной полтинников в месяц, полагавшихся ей как простой школьной учительнице.

Иннокентий Анненский очень близко к сердцу принял, когда на первой полосе вместо его стихов появились стихи Черубины. Он, хотя и высоко ценил их, но говорил, что что-то в них не то и не так, но понять, что не так, не мог. Но Маковскому он очень сочувствовал в этой любовной истории.

Самое интересное, что Волошин, будучи автором розыгрыша, стал посредником между Черубиной и Маковским, который все ему рассказывал. Но, похоже, что и сам Волошин влюблялся в выдуманный им образ таинственной красавицы. А может быть, он создавал образ своей идеальной женщины или души своей возлюбленной, внешне некрасивой и неприглядной, но обладавшей литературным талантом, острым умом и доброй душой.

Наверное, Волошин хотел, чтобы она полюбила себя, воплотившись в образ прекрасной и желанной женщины. Но жизнь не спектакль, не сказка и не кино. За эту мистификацию она заплатила высокую цену. Но в стихах Черубина де Габриак прекрасна и  оригинальна, и ни на кого из петербургских поэтов не похожа.

Это был совершенно новый тип женской поэзии, вызвавшей у публики неподдельный интерес и даже ажиотаж.  В конце концов, Лиля начала бояться встречи с Черубиной де Габриак: она начала раздваиваться и не понимать, где она, а где Черубина.

О, не гляди назад, Здесь дни твои пусты, Здесь все твое разрушат, Ты в зеркале живи, Здесь только ложь, здесь только Призрак плоти, На миг зажжет алмазы в водомете Случайный луч... Любовь.— Здесь нет любви. Не мучь себя, не мучь, Смотри, не отрываясь, Ты в зеркале — живая, Не здесь... Ты в зеркало смотри... (Зеркало)

Решено было игру окончить. Но все получилось вовсе не так, как задумывалось. Нервное напряжение Лили нарастало, и, видимо, не выдержав его, она призналась немецкому поэту-переводчику Иоганну фон Гюнтеру, что Черубина - это она, но взяла с него слово, что он никому не скажет.

Напрасно: он рассказал об этом Михмилу Кузмину, тот - Сергею Маковскому. Гумилев, узнав о розыгрыше, повел себя  недостойно и не по-мужски. Еще до раскрытия тайны Черубины, он сделал Лиле в очередной раз предложение, но она ему отказала. Когда же мистификация была раскрыта, он, встретив ее,  при всех присутствующих бросил  в лицо: «Ты была моей любовницей, на таких не женятся».

Николай Гумилев

Любовь закончилась ненавистью. Волошин, узнав об этом, тоже при всех дает Гумилеву пощечину и вызывает на дуэль. Маковский сделал вид, что обо всем знал, но пригласил к себе Елизавету Ивановну, надеясь все-таки, что увидит ту красавицу, о которой грезил.

Но в кабинет вошла полная, некрасивая прихрамывающая женщина и иллюзии окончательно рассеялись. Печатать ее перестали, на смену хвале пришла хула и то, чем вчера все восхищались, сегодня смеивалось. Маковскому  она написала тогда:

Милый рыцарь! Дамы Черной Вы несли цветы учтиво, власти призрака покорный, Вы склонились молчаливо. Храбрый рыцарь! Вы дерзнули приподнять вуаль мой шпагой... Гордый мой венец согнули перед дерзкою отвагой. Бедный рыцарь! Нет отгадки, ухожу незримой в дали... Удержали Вы в перчатке только край моей вуали. (Конец)

Дуэль окончилась ничем: оба промахнулись и стали посмешищем Петербурга. Гумилев, как виновник дуэли, был  наказан неделей домашнего ареста, Волошин – одним днем ареста, а для Елизаветы Дмитриевой эта история чуть не закончилась сумасшедшим домом. Черубина замолчала навсегда. Елизавета Ивановна срочно выходит замуж за своего давнего приятеля Васильева, берет его фамилию и они уезжают в другой город.

После революции были только  ссылки и тюрьмы: то как дворян, то как членов теософского общества. Черубина исчезла в 1909 году, а Елизавета Ивановна Васильева (урожденная Дмитриева)  умерла от рака спустя двадцать лет: в 1928 году. Ее могила не сохранилась…

Тина Гай

coded by nessus

sotvori-sebia-sam.ru


Смотрите также