Все время что-то читаю... Прочитанное хочется где-то фиксировать, делиться впечатлениями, ассоциациями, искать общее и разное. Я читаю фантастику, триллеры и просто хорошие книги. И оставляю на них отзывы...
Не знаете что почитать? Какие книги интересны? Попробуйте найти ответы здесь, в "Читалке"!

Диляра тасбулатова биография


Диляра Тасбулатова. Другая

Диляра Тасбулатова —  профессиональный кинокритик, родилась и выросла в Алма-Ате, но уже много лет живет и работает в Москве. Не затерялась в «белокаменной», хотя в мегаполисе никогда особо не жаловали «понаехавших». Приходилось непросто — были времена, когда работала на рынке, разносила прессу. В 90-е начала сотрудничать со многими печатными изданиями.  В разные годы была признана «лучшим критиком» и «лучшим киножурналистом» страны. Несколько лет назад оказалась причастной к созданию серьезного культурологического журнала «Другой». Об этом факте ее биографии, пожалуй, не стоило и упоминать (был  сверстан только один номер, и интерес у инвестора пропал), если бы не глава, за которую отвечала Диляра.  Посвященная Украине и фашизму. Тексты были написаны еще до событий на Майдане: «Не знаю, почему я выбрала в то время именно эту тему — иногда у меня будто третий глаз открывается, что-то вроде дара предвидения», — говорит Диляра Тасбулатова.

А не так давно в социальных сетях стали появляться короткие и очень смешные скетчи Диляры.  Это бытовые зарисовки, байки  о жизни россиян — ее соседей по подъезду, коллегах,  случайных знакомых. Поначалу никаких далеко идущих планов не было, просто нравилось развлекать людей (это у Диляры с детства), но когда рассказов накопилось достаточно много, знающие толк в литературе люди посоветовали ей издать книгу баек, мол, собранные под одной обложкой, они могут произвести иное, более сильное впечатление.  

Сегодня в печать вышло уже два тома скетчей Диляры Тасбулатовой: «Мама, Колян и слово на букву «Б» и «Кот, консьержка и другие уважаемые люди». На очереди — третий.  Презентация книги прошла на Международном кинофестивале в Минске, обозревателем которого много лет подряд является Диляра Тасбулатова, что и стало поводом для интервью. Однако начался наш разговор совсем с иной темы, которая равно волновала и меня, и Диляру.

«РОССИЯ БОЛЬНА И АБСОЛЮТНО БЕЗНАДЕЖНА» 

— Диля,  твоя  бескомпромиссная проукраинская позиция не только вызывает уважение, но по-человечески трогает — все-таки ты живешь в России, где, как известно, 85 процентов населения (плюс-минус, не суть важно) поддерживают политику вашего Президента? Почему, на твой взгляд, возможно подобное, и кто входит в то меньшинство, кого не удалось зомбировать российскому телевидению?

— Я не верю ни в какие 85 процентов, потому что ежедневно общаюсь с таксистами, с продавцами на рынке, слышу разговоры в маршрутках. Говорят же: посмотрим, кто победит — холодильник или телевизор. В холодильнике пусто, а раз пусто — он и побеждает. Люди живут очень плохо. Правда, в головах у них пока еще все перепутано: здесь — болит, там — не болит. И многие начинают постепенно сходить с ума. Ты, наверное, видела сюжет о демонстрации в Крыму с плакатами: «Обама, верни наши пенсии!» А поговорка: «Никогда еще русский народ не жил так плохо, как при Обаме»?!  Или  сюжет в новостях, где пятую колонну обвиняли в повышении жилищных тарифов, в подорожании колбасы... Это и есть  механизм пропаганды. Я наблюдаю, как обезличиваются нормальные образованные люди. Однако то, что они  говорят публично, по большому счету, фигня. Вот когда человеку станет реально нечего есть, настроение поменяется.

С другой стороны — административный ресурс. С тех пор, как Андропов дал карт-бланш КГБ, страна вернулась в чекистский морок,  как это было в 1917-м году.   Россия больна и абсолютно безнадежна. Ею правит власть сыска. Дикая ситуация — когда страной правит тайная полиция. Это и правда ненормально, и может привести к средневековому способу управления, и, возможно, к печальному финалу. Я даже боюсь, что возобновятся публичные казни, а это вполне реально, поскольку Россия уже давно вышла из цивилизованного пространства — причем, благодаря собственным усилиям, по своей воле. Путин в чем-то прав, и ты сейчас поймешь, что я имею в виду. Он есть концентрация духа своего народа. Его воплощение, олицетворение.

— Увы, это так. Вопиющий пример выхода из цивилизованного пространства — незаконный арест и суд над украинским режиссером Олегом Сенцовым. Как правозащитнице, тебе удалось несколько раз добиться свидания с Олегом в тюрьме. Это было сложно? О чем вы говорили, каким было его физическое и психологическое состояние во время  ваших встреч? Волнует ли судьба Сенцова его российских коллег?

— Свиданий добиться несложно: правозащитник имеет право посещать заключенных. Сложнее было другое: вначале от нас — меня, Зои Световой и Люды Альперн — требовали подписать бумагу о «неразглашении» происходящего — и в камере, и в кабинете начальника СИЗО. Мы наотрез отказались. Потом начали следить — буквально за каждым словом, даже о кино не давали говорить. А Олегу было это важно — поговорить по-человечески: он писал в камере сценарий, попросил кое-какие книги по кино. Вообще — и это чистая правда — я в тюрьме более мужественного и благородного человека не встречала. Он, что редкость вообще-то, заботился о сокамерниках, настоящих, между прочим, преступниках, а не «политических»: впрочем, я все равно не имею права входить в подробности, таковы условия нашей работы.  Что касается, волнует ли судьба Олега кинематографические круги? Да, волнует. Просто возможно, исчезла прежняя острота, что естественно для человеческой психики. И, конечно, ощущение безнадежности всех наших усилий.

— Почему?! На ситуацию, происходящую между нашими государствами, ты все равно смотришь со стороны. Почему в Украине смог произойти Майдан, а в России  о противостоянии власти, которая тянет страну в пропасть, нет и речи?

—  Очевидно, ответ на этот вопрос следует искать глубоко в истории — в  способе производства, крестьянском по сути. Хотя мерзавец Сталин (можно добавить много других страшных определений этому тирану) целенаправленно уничтожал украинское крестьянство (собственно, как и российское), погубил, если мне не изменяет память, 10 миллионов душ, он, по всей видимости, что-то «недоработал» в отношении Украины. Потому что украинцы, несмотря на весь ужас коллективизации, голодомора, все равно изо всех сил держались за свой надел, за скот, не пьянствовали.  А крестьяне — самая воспроизводящая структура и, вообще, основа жизни. Потом, конечно, иной опыт политического развития вашей страны — генетический дух казачества, борьбы за независимость — отражается на национальном характере. Кроме того, будешь смеяться, я верю в мистические черты менталитета нации. Бывают боевые характеры по определению — украинцы, без сомнения, таковыми обладают. И ничего с этим не поделаешь, как ни старайся.

В Украине в результате Майдана произошла, так называемая, десакрализация  власти. В России такой поворот событий невозможен.  Любой мало-мальский начальник (даже  продавщица в нашем магазине) людей, подобных мне, презирает. Я это чувствую. А тетку, что сдает им помещения за  страшные деньги, уважает и перед ней преклоняется. Такая ментальность. Как на Востоке. Восточная деспотия.

Я думаю, что Украина сохранила метафизическое тело страны именно из-за иного понимания собственности, нежели Россия. У россиян даже нет осознания национальной идентичности. Есть псевдо-идентичность, что построена на мифологии, и этот миф (о том, что Россия — империя) не имеет никакого отношения к реальности. Как можно стать империей, если в ней живут нищие?.. Так называемая великая Россия — лишь огромная территория, которую населяют народы, не имеющие национальной идеи. И Путин ничего не может поделать с этим, как бы сильно того ни хотел.

Лично я понимаю национальную идею так (может быть, мои мысли либеральны и наивны): страна не должна заниматься экспансией. Воспроизведение новых технологий, стремление к перспективам, создание рабочих мест, работа с молодежью — это и есть национальная идея. А также помощь сопредельным странам, а не использование, например, Таджикистана как вотчины для поставки рабов. Россия — развалина изнутри. Грубо говоря:  у самого в доме лампочка не горит, так он и у соседей их топором вырубает. Зачем?..  Прекрати пить, работай, сделай в своей хате хотя бы простенький ремонт... Знаешь, я давно живу в России, но не понимаю эту страну. Я же демократ. К примеру,  пишу о простых людях. Некоторые считают, что я презираю их, — то есть буквально воспринимают мои скетчи. А я к людям отношусь очень хорошо. Сужусь, к слову, за права тех же консьержек, которые меня не любят. Говорят, мол, вечно ходит, пропагандой занимается, лучше бы у себя дома полы помыла! (Смеется).

«Я — ХОХМАЧ, НА СОВРЕМЕННОМ ЖАРГОНЕ — «СТЕБОК»

— Видишь, каким тернистым путем мы добрались до изначального предмета нашего разговора. Из киножурналиста, профессионального кинокритика ты перешла в ранг писателей, с чем тебя искренне поздравляю. Когда написала первую байку, помнишь?

— У меня несколько «ипостасей». Сейчас мы делаем фильм о жертве холокоста Марии Григорьевне Рольникайте.  Она жива, дай ей Бог здоровья. Мария Григорьевна — единственный в мире человек, которая писала свои записки в гетто, в лагере смерти — Штуттхофе. Существуют воспоминания людей, написанные, так сказать, апостериори, уже после пребывания в аду, а она вела дневник изнутри самого ада, прятала эти листочки на теле, что-то запоминала по совету своей мамы, которую  расстреляли вместе с братиком и сестренкой Маши... Картина еще не закончена.

Ну и вторая моя «ипостась» — это, конечно, кино. Но только арт-хаусное, без каких-либо уступок  — не могу смотреть коммерческие фильмы. И писать о них не умею. 

Есть и третья. Я — хохмач, если говорить старомодно, а на современном жаргоне — «стебок» (от глагола «стебаться»). С детства много врала, но не для выгоды, а сочиняла всякие дурацкие истории, была отчаянной фантазеркой. Мама уставала от моих фантазий. Потом, когда выросла, двери нашего дома в Алма-Ате всегда были открыты, да и во время учебы во ВГИКе мы часто тусовались, собиралась огромная компания, выпивали и хохотали — и я держала стол, рассказывая смешные истории. А писать начала тогда, когда появился «Фейсбук». Поначалу это были маленькие документальные веселые рассказы. У них тоже появилось немало читателей, но в какой-то момент я поняла, что реальные истории менее интересны, нежели сочиненные. Я при этом, чтобы вдохновиться, часто подслушиваю разговоры на улице, ловлю интонации. Конечно же, не заглядываю в замочную скважину — просто стою, например, ночью на остановке, рядом мужичок пьяный, белорус, ему пообщаться хочется. Он цепляется к кавказцу или азербайджанцу, говорит ему: «Вот я выпил...» Кавказец равнодушно: «А мне пох..»  Пьяненький: «А ты спроси, почему?» — «Ну и почему?» — «А просто так!..» Так вот, первую часть разговора я подслушиваю, вторую придумываю. Много брожу по своим Химкам (это Подмосковье), там люди не такие, как внутри Садового Кольца. Ярче, колоритнее. Наблюдаю за ними и сочиняю байки. Некоторые, конечно, совершенно абсурдны, но не буду раскрывать писательскую кухню, пусть читатели думают, что все это —  правда! (Смеется)

— В фейсбуковском варианте в твоих скетчах было много ненормативной  лексики. Как отнеслись издатели к использованию мата, ведь в России принят закон о его запрещении?  В кино, во всяком случае.

— Про  обсценную  лексику говорить можно долго, ибо когда человек сильно матерится и использует мат не в «художественных» целях, а как вставные слова, это свидетельствует, кстати, о психическом заболевании. Но существуют и литературные традиции — Юз Алешковский,  Сергей Довлатов...

— Владимир Сорокин, Чарльз Буковски...

— Да. У них мат — художественное средство. Усиливает смысл сказанного, подчеркивает, придает ироничный оттенок какому-либо посылу. Например, как говорит один знакомый писатель-графоман  Довлатова: «Я — писатель, б..ть, типа Чехова». Понимаешь, если бы человек произнес эту фразу без вводного слова, она бы не несла нужной интонации. А с ним — «...писатель, б..ть...» — сразу становится емкой. И свидетельствует о том, что ее произносит графоман. Я не считаю себя большим мастером, балуюсь, пишу скетчи, персонажи у меня — Колян (алкоголик из нашего двора), какие-то простые люди — Петрович, Михалыч...

— Бабыра...

— Бабыра не матерится. Она учительница истории, кстати. Реальный персонаж, приехала из Украины. Очень добрая хорошая бабушка. Тут другое. Бабыра — абсурдист. В одной из моих баек рассказывается, как партизаны написали Библию, она построена из бабыриных пассажей. Она живет в совершенно абсурдном мире, как и многие в России, — в голове у них полная каша!  Один западный критик сказал о Довлатове, что он описывает «веселый ад». Я на свой лад, это следует подчеркнуть, тоже пытаюсь описать веселый ад,  в котором живу. Потому что окружают меня полусумасшедшие люди, в принципе. Часто мне ставят это в укор, мол, писать нужно о возвышенном. Подобные проблемы существуют у многих известных режиссеров, прозаиков. Я не сравниваю себя с ними, просто говорю про дискурс. Россия — ханжеская страна, так уж устроена. Вокруг мат-перемат, но он запрещен, вокруг все курят, однако на курение табу. Нам постоянно навязывают сверху мифологемы, совершенно не свойственные россиянам.  Но в первом томе мата нет. Знаешь, почему?..

— Почему?

— Директора книжных магазинов — ханжи. Они не хотят брать для продажи книги с ненормативной лексикой, потому что по закону Российской Федерации таковые должны быть целлофанированы  (есть такое дурацкое слово) и написано 18+. У меня об этом тоже скетч есть.

— А что ты любишь читать сама?

— Только сложные вещи.  Томаса Манна, Кафку. Знаю практически наизусть собрание сочинений Чехова. Очень люблю «Похождения бравого солдата Швейка» Гашека. Это великое произведение! Недавно, кстати, исполнилось сто лет с начала Первой мировой. В связи с этим неплохо бы вспомнить Швейка. Но мало кто вспомнил — и напрасно. Роман, к сожалению, вновь стал актуальным в связи с последними событиями. Просто блестящая книга — остроумная, и в то же время необычайно глубокая. Под маской юмора там кроется подлинный кошмар и расчеловечивание, но феномен ее в том, что если — и в наши дни, и тогда, —  иронически не  дистанцироваться от самого себя, ты просто духовно погибнешь.

«ДИЛЯРА ОЗНАЧАЕТ «ВСЕЛЯЮЩАЯ РАДОСТЬ»

— Твоя самая сильная черта характера?

— Независимость.

— А самая слабая?

— Нервность. Я очень нервная и глупо участвую во всех сварах, что-то доказывая дуракам. Во мне нет дипломатичности. Могу  наброситься на человека, если он говорит или делает пакости.  При слове «хохол», или, не дай Бог, «чурка», «жид», начинаю просто беситься, трястись. Это слабая черта. Необходимо уметь сдерживаться и не отвечать на провокации.

— Как тебя мама в детстве называла?

— Диленок.

— А что твое имя означает на казахском?

— На арабском. Это арабское имя. Вселяющая радость.  А фамилия — Тасбулатова — каменно-железная.

— Надо же! Вот и не верь после этого судьбе — имя и фамилия, данные тебе богом и родителями,  аккумулировали самые сильные и привлекательные черты твоего характера.

— Спасибо.

day.kyiv.ua

Диляра Тасбулатова: «Мои книги — наблюдение над кошмарами нашей жизни»

Писатель, журналист, автор четырёх книг с юмористическими зарисовками Диляра Тасбулатова рассказывает читателям ОПЦ об идее своих книг, делится секретами успешного творчества и советует любимых современных авторов.

— Ваши скетчи очень популярны. Их любят и цитируют. Благодаря чему Вы стали их писать? Помогли наблюдения за людьми или сработала фантазия писателя?

— Писать я начала давным-давно, ещё в детстве: помню, в четвёртом классе написала пьесу о… мушкетёрах. Сюжет был иной, чем у Дюма — какие–то любовные интриги, шпаги и кинжалы. У Дюма, тоже, конечно, так: но я, как сейчас принято, написала как бы продолжение, «сиквел» – да ещё и в стихах. Хотя стихосложением я не владею. Ну, пьеса — это громко сказано, меня хватило страниц на пять. Мама, кстати, никогда меня не высмеивала за это, как делают другие родители: хотя, как у многих детей, у меня был такой пошловато-розовый «романтизм», это я с годами стала «циником». Многие так считают: что, дескать, мои скетчи — проявление цинизма, чисто мужского грубого юмора, такая швейковщина, что мне, как ни странно, льстит. Ибо Швейк мой любимый герой, и солдатским юмором меня точно не напугать. Напугать меня можно, наоборот, так называемыми женскими романами: впрочем, каюсь, я так и не прочла ни одного: даже классические, из-под пера, скажем, Джейн Остин, меня раздражают.

Но мы, кажется, отвлеклись: вы спросили меня о том, сочиняю ли я или пишу «правду»? Как вам сказать… Если я порой пишу в день по пять скетчей (или по-русски — «баек»), то — чисто логически — разве может с одним человеком столько случиться за день? С другой стороны, реальность всё же даёт мне толчок: скажем, мой разговор с латышским таможенником похож на реальный, латыши действительно, как финны, уморительно бесстрастные. Такой северный темперамент — на чём и построен наш диалог. Но разговоры в жизни редко похожи на пьесы — у них, как правило, нет финала, и ведь именно финал — часто совершенно абсурдный — необходим рассказу.

— Ваша семья была творческой? Расскажите, пожалуйста, о своем детстве, о юности. 

— Меня воспитывали мама и бабушка. Бабушка была врачом, знала языки (у неё, в отличие от меня, была такая способность, она выучила польский только потому, что у них во время войны жила польская еврейка, эмигрантка), знала узбекский (а это сложный язык), потому что они жили в Узбекистане, ну и соответственно, латынь — ибо была врачом. Моя мама — учительница русского языка и литературы, и поэтому в доме было достаточно книг: нельзя сказать, что это была богатейшая библиотека, но Толстой, Чехов, Пушкин, Лермонтов, Гоголь и другие «классики» были. Ничем таким особенным моё детство не отличалось, мы были обычной семьёй провинциальных интеллигентов. Кроме того, пожалуй, что, в отличие от моих подружек красоток, я была толстой закомплексованной девочкой, порой нахальной всё от тех же от комплексов (сейчас, впрочем, то же самое); училась, как и большинство девочек, в музыкальной школе, рисовала — но больше всего бездельничала и… влюблялась. Меня же никто не любил — ну понятно, я ведь была толстая. Как говорил один герой Тургенева, что у него, мол, не было первой любви, он сразу начал со второй. Потом я поехала в МГУ — поступать на филфак и, конечно, недобрала баллов (что совершенно естественно с моей провинциальной подготовкой). Хотя за сочинение получила четвёрку — а все девочки в комнате общаги для абитуриентов получили сразу же двойки. Смешно, но я возмутилась и пошла выяснять, почему не пятерка: была спорная запятая, как выяснилось. Содержание им понравилось: а сочинение было по Достоевскому. Правда, я ни за что не сдала бы английский — то есть всё равно бы не поступила. Балл был абсолютный — 25 из 25 возможных, четыре экзамена плюс в аттестате пятёрка. Ну, а на следующий год я поступила во ВГИК, что и определило мою дальнейшую судьбу — я стала кинокритиком, много публиковалась, скетчи же пишу недавно, года четыре, наверное. У меня много ипостасей: я ещё сделала как продюсер документальный фильм о Холокосте, потом мы с подругой занялись дизайном одежды, три года назад начали делать журнал (но потом деньги кончились и дальше первого выпуска дело не пошло). В общем, несмотря на свою чудовищную лень, я всё время что-то такое делаю.

— Вы публикуетесь в издательстве ЭКСМО, крупнейшем издательстве России. Ваши скетчи не всегда безобидны по отношению к власти. Насколько Вы ощущаете отсутствие или присутствие цензуры?

— Знаете, существует такое понятие как самоцензура. Я и сама знаю, что особенно злобные свои пассажи лучше даже не предлагать издательству. Ну, чтобы людей не подставлять. И, поскольку я пишу страшно много (уже, наверно, на десятитомник написала), — то мне есть из чего выбрать. Правда, я никогда не эксплуатирую специфически «женскую» тему, мне это неинтересно, и я не люблю сентиментальности. Я довольно жёстко пишу вообще-то. Это не «женское» письмо.

— Расскажите о тех книгах, которые у Вас уже вышли. Они все связаны одной идеей и героями. В Ваших книгах часто присутствуют мама, кот, консьержка. Читателям можно надеяться на продолжение?

— У меня вышли четыре книги — благодаря ЭКСМО. Я очень благодарна, что мне поверили — связей у меня нет, писатель я начинающий. Пятый «том», правда, издательство сочло нерентабельным, и я сейчас подумываю об аудиокниге. Возможно, заключу договор с кем-нибудь другим на пятую книгу, а потом и на шестую. Пишу-то я без конца, почти каждый день — кроме того времени, когда уезжаю: не люблю писать с телефона, а ноутбука у меня нет. Заграницей, впрочем, писать не очень тянет: все мои герои, все эти алкаши, бабушки на скамейке, провинциалы и пр. — местные, русские люди. Недаром Денис Драгунский сказал обо мне, что я пишу «энциклопедию русской жизни» (прямо как Пушкин, смеётся мама саркастически), это «эпос» нашего абсурда и из Европы или Америки я привожу мало историй.

Что касается «идей» или одной «идеи» моих книжек — то это, скорее, не идея как таковая, это наблюдение над кошмарами нашей жизни, её нелепостью, дикостью и абсурдом. В то же время я не издеваюсь над своими героями: сарказм не означает интеллигентской спеси или «русофобии», как иным кажется. Я просто смотрю на жизнь под определённым углом: я как бы «слышу» эту жизнь, чувствую её потайную энергию, её чудо и ужас.

— Вы кинокритик, писатель, правозащитник. Что позволит нашей стране улучшить ситуацию в целом: литература, культура, хорошие фильмы? Посоветуйте, что смотреть, что читать.

— Литература не способна, так же как кино, ни улучшить жизнь, ни сделать людей чище или благороднее. Хотя, конечно, искусство облагораживает (правда, ненадолго). С другой стороны: не будь его, человек может легко превратиться в животное. По поводу «смотреть», я бы посоветовала, особенно молодым, смотреть арт-кино: есть великие фильмы в Румынии, Норвегии, есть даже на Филиппинах. В России довольно сильное арт-кино: «Аритмия» «Нелюбовь», «Кроткая» (сделанная с помощью российских продюсеров в том числе). Из книг на меня в последнее время произвели сильное впечатление такие писатели как Сарамаго, Александр Чудаков, Мисима. Но это классики, которых давно нет на свете. Почитайте роман Артура Соломонова, молодого московского писателя — «Театральная история» называется. Это мощная книга, провидческая: и повествует о современной России. Замечательно стал писать Денис Драгунский – его рассказы отличаются отточенностью формы, парадоксальностью и стилистическим совершенством. У нас сейчас подросла целая когорта выдающихся молодых поэтов: Рада Орлова, например, или Дмитрий Плахов. И не только они, их круг тоже: мы все застряли на шестидесятниках и не замечаем порой того, что у нас есть буквально рядом, «через стенку». В Америке живёт русскоязычная поэтесса родом из наших мест Катя Капович — это какой-то животворящий поток, я каждый день её читаю в Фейсбуке.

— Как у вас проходит творческий процесс? Легче писать, когда Вы путешествуете или главное место — родной дом?

— Я уже ответила, что дома пишется легче и более споро, что ли. Я живу на 18-м этаже, из окон видна панорама Москвы, хотя живу я в ближнем Подмосковье: и вот место у окна, где стоит мой письменный стол — и есть главное мое место, точка опоры во вселенной, если патетично выражаться. Я провожу часов наверно 14 за ним, почти каждый день. Ну или 10, 12. Мужчина бы сказал, что это его «плаха» и его же радость: так Кафка говорил — что он ждёт ночи, чтобы пойти на свой эшафот, ибо, как он говорил, писательство было для него мучением и счастьем одновременно. Но то Кафка, сумрачный австрийский гений.

Я же никакой не Кафка, и потому писать мне скорее радостно: я работать не люблю в принципе, преодолевать трудности — ещё менее того, и потому не слишком его понимаю. Какое же «мучение»? Радость же! Но, как говорит моя мама, и результаты отличаются. Ха-ха.

— Каким должен быть современный писатель? Не секрет, что пробиться трудно, в издательства поступают сотни рукописей. Есть рецепт успеха? Поделитесь!

— Я не знаю, что такое секрет успеха и как научиться, скажем, писать. Писать, наверно, нужно, имея вкус, самокритичность, внутреннюю культуру, начитанность и понимание того, что ты всё же не Данте. С другой стороны, мне как-то в интервью Леонид Зорин сказал, что важно понимать, что ты не Данте или Томас Манн, но и не ничтожество: вот этот баланс и есть самое сложное в нашем, осмелюсь так выразиться, деле. Есть разные теории: кто-то считает, что писать можно научиться, так сказать, выписаться, дописаться до шедевра. Вполне возможно. Есть, наверно, и такой путь. Есть и другой — писать легко как пишется, быть искренним, а если ты «юморист», ну как я примерно, — чувствовать смешное. Довлатов старался, чтобы каждое слово в предложении начиналось с разной буквы. Это, как мне кажется, уже ненужный перфекционизм: но, с другой стороны, положив на это жизнь, он так стал самым, пожалуй, обаятельным писателем России конца ХХ века. Самым читаемым, заметьте. Я скажу смешную вещь: чтобы быть писателем, нужно писать. По возможности каждый день. И вторую смешную вещь — чтобы им быть, нужно хорошо знать язык, на котором пишешь. А знать язык — это, как ни странно, непросто. Его ритм, подвижность, юмор (ну вот в совершенстве этим владел такой сверхчеловек, как Гоголь, даже не Довлатов), его, языка, живая жизнь могут ускользать от тебя, не поддаваться. И тут ты совершенно беззащитен: язык тебя выведет на чистую воду. Язык, сам, если ты не талантлив или если у тебя нет идей, оставит тебя как бы закованным в своей броне: вроде всё чисто, хорошо, культурно сделано — и мертво. Ну, и если ты талантлив, тогда твой текст будет интертекстуальным, будет выше себя самого, одолеет границы видимого.

Диляра Керизбековна Тасбулатова — кинокритик, киновед, журналист, писатель. Член союза кинематографистов России. Родилась в Алма-Ате, живёт и трудится в Москве.

Публиковалась в сотне изданий — от глянцевых до серьёзных, от научных до развлекательных. Взяла несколько тысяч интервью: среди её визави Иоселиани и Джармуш, Мэтт Деймон и Лукас, Павел Костомаров и Сергей Лозница. В течение долгих лет была обозревателем самых крупных кинофестивалей — Канн, Берлин, Венеция. Читала лекции в Швеции и Америке, заседала в жюри международных фестивалей. Более пяти тысяч публикаций. Лауреат премий — «Критик года» и «Лучший киножурналист России». 

В крупнейшем издательстве ЭКСМО вышли четыре книги Диляры Тасбулатовой, в которых собраны юмористические зарисовки: «Мама, Колян и слово на букву «б»», «Вы там держитесь…», «Кот, консьержка и другие уважаемые люди», «У кого в России больше?».

Интервью: Александра Багречевская Фото из личного архива Диляры Тасбулатовой

ohtapress.ru

Тасбулатова VS Толстая

?

Categories:

  • литература
  • политика
  • лытдыбр
  • Cancel

ПИШЕТ ТАТЬЯНА ТОЛСТАЯ:

Знаете, лучше Путин (он хоть обычно молчит), чем неспящие невротики, ни к селу ни к городу поминающие Путина по абсолютно любому поводу.Знаете, мир роскошен и загадочен; в нем есть стихи, красивые мужчины, гибкие женщины, чудесная литература, цветы, моря, филе-миньон, малина и сливки, золото и серебро, жабы и попугаи, смех, и дождь, и долгие, очищающие слезы, и грибные дожди, и сточные ямы, и кошки-собаки-птицы-хамелеоны, и добрые бабушки, и наивные маленькие девочки, и вино, и растение хоста с лиловыми цветами, и браслеты, и египетский жасмин, и необъяснимая любовь к невозможным совершенно объектам, и белые пыльные дороги; и черные замшевые туфли на высоком каблуке; чего только в мире нет.

Сколько еще жить-то осталось? - почему я должна это читать? почему выслушивать??? пошли вон!

ОТВЕЧАЕТ ДИЛЯРА ТАСБУЛАТОВА

мама говорит:- Она права. Вот в Австрии году эдак в 39-м была малина типа со сливками, а невротики типа чехов и поляков свое нудели. Вот они бы поели малины со сливками, ну и перестали бы нудеть. Или, к примеру, вторжение, 41-й год, Вильнюс. Ну, и там вообще все стали мгновенно невротиками: все боялись расстрелов. А че бояться-то, когда есть малина типа со сливками? Ну вот объясни ты мне - че бояться-то? Ну вот я просто никак не могу этого понять, этих вот невротиков вроде тебя. Сказано великой русской писательницей, что вместо того чтобы орать про войну, надо поесть этой малины со сливками. Ты щас иди и купи малины. И сливки не забудь.

Вот оно все и утрясется, вот увидишь

У Диляры Тасбулатовой такой литературный приём, у неё в ЖЖ всегда мама говорит. И всегда остроумно.

И ещё хочу сказать, что, конечно, не стоит все разговоры сводить к обсуждению Путина, однако, барство и хамство Толстой не позволяет мне с ней согласиться, даже, когда она говорит правильные вещи.

Tags: размышлизмы

natali-ya.livejournal.com

Диляра Тасбулатова: «Коляда – это Мольер сегодня» | Новые Известия

Аналитика

Page 2

Аналитика

Page 3
Page 4

Page 5

Page 6

Page 7
Page 8

Фото: publicdomainpictures.net

Page 9

Page 10

Page 11

Page 12

Page 13

Page 14

Page 15

Page 16

Page 17

Page 18

Page 19

Page 20

Аналитика

Page 21

Аналитика

Page 22

Page 23

Page 24

Page 25

Page 26

newizv.ru

(no title)

?

juve99 (juve99) wrote, 2015-08-26 13:01:00 juve99 juve99 2015-08-26 13:01:00 Диляра Тасбулатова:с утра соседку троллила, крымнашистку и антисемитку, вредную старуху, которая машины царапает ночами и вообще. Сказала ей, что порошки изымают, а вместе с ними и домашних собак - из них мыло свое, отечественное, будут делать.Она прижала к себе своего карликового шпица, и чуть не зарыдала.- Нечего сентиментальничать (сказала я ей сурово). Собак же, не младенцев. Младенцы у нас под защитой партии и правительства - а то бы их давно жидобандеровцы или масоны бы съели. Вы спасибо должны сказать, что придется всего-то Сэмом пожертвовать. Соседка, зная, как я люблю своего Марсика, сказала мстительно:- А коты? Что с котами будут делать?- Котов тоже изымут.- И вашего? - Нет, у моего квота. - И как дали? (спросила она с изумлением). По блату?- Я блата не признаю (сказала я ей лицемерно). Все по закону. У него уже есть американская виза. Разрешение на выезд. Он теперь под защитой американской демократии. Она оторопела:- А вы с ним поедете? - Не знаю: у него айкью выше моего, может, сам доедет. А там его встретят - друзья. - Ваши?- Но не его же. У него пока там нет друзей - но скоро заведет, надеюсь. Она вдруг говорит:- Как кот сам доедет? (животных она вроде любит, людей ненавидит)- Разберется (говорю) - В Америке - одни евреи (сказала она злобно)- Так и мой кот - тоже (сказала я ей, наклонившись и как бы на ухо, по секрету). Она отпрянула.

Между прочим, они с консьержками считают, что я тово. И никак не могут понять, когда я троллю, а когда им всерьез лекции о геополитике читаю. Не различают.

juve99.livejournal.com

У кого в России больше?

Диляра Тасбулатова.

скачать книгу бесплатно

© Тасбулатова Д., текст, 2016

© Gde Adelina, иллюстрации, 2016

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

Предисловие

Вы держите в руках мою третью книжку – те, кто читал первые две, примерно понимают, о чем пойдет речь. Здесь я – так же, как и в первых двух, – беспрестанно пикируюсь со своей мамой (и, как правило, она побеждает), рассказываю киношные истории, скетчи о своих прогулках по родным Химкам и так далее.

Правда, у третьего «тома» есть существенное отличие: мне наконец разрешили (дозированно, правда) так называемую обсценную лексику. Каковую я использую не ради красного словца, а, как мне кажется, осмысленно: без нее великий и могучий неполон.

Есть и кое-что новое: став писателем (в кавычках или без, время покажет), я обыгрываю и эту сторону своей «деятельности»: интересно послушать, что говорит простой народ о моих байках. Парадоксально, но именно «простой народ» иногда понимает и юмор, и литературную игру тоньше, чем среднестатистический интеллигент.

Скажем, один веселый грузчик (вы прочтете о нем в главе о писателях и читателях) ловит все на лету: не грузчик, а литературовед какой-то. Вспоминается старый грузинский фильм, где в издательстве книги читал один человек: маляр. Все остальные без конца занимались интригами – читать им было некогда.

Вышли и рецензии на мои книжки: иногда смехотворные, порой – блестящие. Как, например, рецензия Дениса Драгунского, который, будучи интеллектуалом, почему-то высоко меня ценит. Другие рекомендуют взять мою книжку с собой в самолет или поезд: чтобы время пролетело незаметно.

Мне трудно судить о самой себе – но очевидцы свидетельствуют, что за чтением моих рассказиков время действительно летит незаметно.

И вот еще что: в третьей книжке я, уже более опытный писатель, постаралась убрать все лишнее и случайное – боролась, так сказать, за качество.

Возможно, я ошибаюсь, но мне самой третья книжка кажется сильнее двух первых.

И в заключение хочу выразить огромную благодарность художнице Gde Adelina, редакторам Алёне Варваниной (которая делала две мои первые книжки), редактору Ольге Яковлевой и Ольге Аминовой, начальнику отдела современной художественной литературы издательства ЭКСМО; и всем тем, кто поверил в меня, начинающего автора, и дал мне возможность выйти к читателю.

Ибо писать в соцсетях и издать книгу – две большие разницы, как говорят одесситы. Книга (благодаря большой работе издательства, остроумию и таланту художницы Аделины) представляет собой законченный продукт, в своем роде – произведение искусства, а не разрозненные записки.

Читатели и писатели

музыка – священна

литература – тоже

ну там типа театр и прочее.

А за юмор все время по морде, по морде

Красота спасет мир

Как-то президент РФ собрал у себя писателей: видимо, поговорить о судьбах русской литературы

…Если бы я была президентом, я тоже все время собирала бы писателей.

Куда-нибудь к себе на дачу.

И, к примеру, читала бы им свои байки.

И Толстому (настоящему, Льву Николаичу) пришлось бы слушать мои байки и кивать головой.

Но, положим, Лев Николаич, честный человек в принципе, взял и не пришел бы ко мне.

Или пришел бы, и байки ему, к примеру, не понравились бы.

И он откровенно об этом мне (президенту, учтите) заявил бы.

Как честный человек.

А я бы взяла его – и под микитки.И на Соловки.

Пришлось бы Льву Николаичу хвалить мои байки.

Представляю себе эту картину: Лев Николаич (опасаясь Соловков) говорит мне своим красивым баритоном:

– Хорошо-то как!!!! Просто моя «Война и мир» – полный ацтой по сравнению с этим!

А ему бы вторил Федор Михалыч (который уже знает, что такое каторга, и не дай бог опять загреметь – че ему стоит похвалить мои байки?).

Михалыч бы говорил:

– Красота спасет мир.

И, опомнившись, добавлял бы поспешно:

– Красота ваших баек, имеется в виду!

Опять же Чехов – ему тоже не очень-то хотелось бы на Соловки эти, и Чехов Антон Палыч тоже говорил бы:

– Учусь у вас, Диляра Керизбековна!

А я так вальяжно отвечала бы им:

– Ну-ну, господа! Не захвалите!

И тут приносили бы самовар.

Самовар бы приносил, скажем, Горький.

И раздувал бы его сапогом, окая.

Такие картины мнятся и снятся мне в полудреме.

Грубый окрик мамы – туши свет, ложись! – возвращает меня в суровую российскую действительность.

Рассеивается предутренний туман.

Исчезают великие тени.

Охохонюшки…

Аристократическое

Одна знаменитая писательница, которая любит посылать отборным матом своих же поклонниц, сказала обо мне, что я, мол, ярмарочный шут.

Мама заметила как бы вскользь:

– Она, наверно, аристократка: у нее все отборное – даже мат. А у тебя и мат-то простенький, так себе матерок – бля да бля… Простенький, как ты сама, матерок-то…

У кого в России больше

Поэт в России больше чем поэт

Один поэт (щас не помню фамилии) все время уверял, что в России у него больше.

Но ему поначалу никто не верил.

Говорили: вот прямо как в России – и сразу увеличивается? Так, что ли?

А он им отвечал, что сам поражается: стоит пересечь границу, как сразу – больше! Прям чувствует – всё больше и больше! На глазах прям растет.

Получается (говорили ему другие поэты, которые невыездные), у иностранцев у этих – меньше? У всех? Или только у поэтов ихних – меньше? Чем у наших?

И хотелось им в заграницу в эту, и в то же время боязно было – поедешь, а там еще возьмет да уменьшится, а потом может вообще не увеличиться… Хрен его знает, таинственная это вещь – физиология.

Но поэту этому верили: у него как-то так удачно все получалось: там – меньше, здесь – больше.

И никаких сбоев.

Но тут рухнули все препоны и рогатки, железный занавес грохнулся с лязгом и скрежетом, и поэты, даже те, что страшно опасались, что станет меньше, осторожно пересекли границу.

Не без трепета, так сказать.

С одной стороны, заграница эта манила: витрины там, проститутки в свободном доступе, тряпки, джинсы всяческие…

А с другой…

Ну, вы понимаете… Страшно.

Но все же как-то преодолели, джинсы и проститутки победили: да и русский человек – отчаянный, сами знаете.

Тем паче – русский поэт.

Один мне сам признавался: думаю, ну и фиг с ним! Пусть вообще хоть исчезнет! Зато на мир погляжу! А то этот мой Мухосранск осточертел: одно и то же, одно и то же… Жена его, правда, рыдала: как на войну провожала; всё причитала, что у нее тут только-только расцвет ее женской жизни настал (поэт завязал перед этим месяца за два), а тут опять такая напасть – будет теперь меньше. Но он ее заверил, что лучше меньше, да лучше. Плюс пообещал косметики привезти.

С тем и отправился.

Другой, тоже поэт, особо въедливый, в этой загранице познакомился с тамошними поэтами и как-то так ловко заманил их в баню. Хотя вроде у них не принято: могут подумать типа клеится. Но он заверил их – намеком – что, мол, вообще в прошлом году про такое услышал, что бывает между мужчинами.

И так по-русски, с таким задором, с обезоруживающей улыбкой Гагарина, прокричал:

– Пойдем (говорит им) в баню! Русские поэты всегда, как только познакомятся, всех сразу приглашают в баню! Пушкин постоянно всех в баню звал, прямо с утра – едва кофию напьется, нервничать начинает: не опоздали бы его друзья-поэты в баню. Любой пушкинист вам это подтвердит, мол… Не говоря уже о Лермонтове: он и стрелялся-то оттого, что этот Мартынов зачем-то тоже пришел в одну с ним парную, не будучи поэтом. Мандельштам и Пастернак, хотя они условно русские, вообще из бани не вылезали… Ну и тэ дэ…

Ну, те и поверили.

И пошли.

Этот, который въедливый, сильно опасался, что тот, который и раньше все время туда-сюда, по заграницам, наврал, что в России у него больше. Ну а смотреть в бане, у кого там как, неловко все же, еще че подумают…

И потом баня не бордель все же, сами понимаете: что там больше-меньше в спокойном состоянии, черт его разберет.

Ну, и этот поэт так и не понял ничего.

Вернулся в Россию в полном недоумении.

И сам запутался: ощупывал себя, в зеркало пялился. Один раз жена его за этим занятием застала и по своей мещанской ограниченности разрыдалась.

В общем, вопрос так и остался открытым: больше или меньше, так никто и не понял.

…С тех пор поэты всё ездят туда-сюда и уже вроде как и не боятся: вроде все на месте, ни больше ни меньше.

Но того поэта, который первым взял на себя эту миссию – отмерить, где у кого больше или там меньше, уважать не перестали.

Все же это был подвиг: взять и поехать в заграницу эту проклятую второй раз, зная, что там будет меньше.

И – не испугаться.

Злые языки утверждают, что это никакой не подвиг, а просто там джинсы дешевле и вообще…

Но мы-то знаем, что это не так.

Что поэт себя буквально на алтарь истины положил (клал – слово некрасивое какое-то) – чтобы потом сказать с полным пониманием великой миссии Поэта и Гражданина:

У ПОЭТА в России – БОЛЬШЕ!

И я прошу злопыхателей и пр. не беспокоить!

Истина воссияла.

В России – больше.

И точка.

Псевдоним

…Был у меня в одной газетенке такой псевдоним – Маня Небесная.

Колонку им писала.

На «аватаре» там была старуха лет так девяноста: страшная, старая и стервозная.

Многие мне пересказывали эти колонки и говорили:

– Во бабка сволочь!

А я отвечала:

– И где они ее откопали?

А они тогда говорили:

– Но бабка иногда в тему жжот… Хотя сволочь однозначно.

Сухой закон для кенгуру

Я как-то сказала маме:

– Байки писать выгодно: вот в Австралию пригласили.

Мама – тут же:

– Может, они думают, что ты сумчатая?

– В своем роде: я могу свободно пронести бутылку водки на себе.

– Так кенгуру водку на себе проносят?

– Ну да, австралийцы их научили, когда там сухой закон свирепствовал.

Смех без причины

Как-то после вечера в кафе, где я читаю свои байки, я похвасталась маме, что все сильно смеялись.

А мама и говорит:

– Ну не такая уж ты и толстая, чтобы все время смеяться. Посмеялись немного, и хватит.

– Да они не над толщиной!

– А над чем? А, у тебя чулок поехал – стрелка, смотри. Ну, над этим тоже вроде долго не будешь смеяться. Так, хохотнул, и всё.

– Мама! Они смеялись над моими рассказами!

– Да? Вот это удивительно. Людям вообще палец покажи – и они хохочут.

Не продается вдохновенье

Как-то мне за мои байки предложили деньги.

Я хотела закричать: не продамся!

Но тут вошла мама и спросила меня с коварной ухмылкой:

– А за квартиру-то три месяца не плочено!

И я скорбно согласилась:

– Хорошо, пусть покупают… меня…

Мама говорит, что у меня был вид элитной проститутки, которую из-за возраста выгнали зарабатывать на улицу.

Король и шут

Один интеллектуал и очень талантливый человек написал мне в чате, что мои байки лучше, чем мои статьи про кино.

Мама – тут же:

– Допрыгалась?

Вспомнилось, как мой друг, тоже жутко умный, спросил меня, кем бы мне хотелось быть – шутом или королем?

– Конечно, шутом! – ответила я.

– Конечно, королем! – сказал он о себе.

Мама на это сказала:

– Интересно, тест такой есть – кем бы вы хотели быть: матерью короля или матерью идиота?

Иван Основной

Взяли у меня как-то интервью.

Спросили, в частности, как ко мне относятся остальные писатели.

(Наверно, думали, что я скажу – завидуют.)

На что мама сказала:

– Конечно, завидуют. Они же – остальные, а ты – основной. Ты и псевдоним себе такой возьми – Иван Основной. Будет еще лучше, чем Захар Прилепин.

Швабру мою не видели?

В прошлом году у меня была презентация моей первой книжки – на книжной ярмарке.

В подсобке стенда ЭКСМО, где у меня лежало пальто и сумка, сидели шикарные гламурные юноши из издательства: наверно, пиарщики.

Когда я туда сунулась, они посмотрели на меня с немым вопросом – типа – а вам-то что здесь, женщина, нужно. Думали, наверно, уборщица.

Ну, я им и говорю:

– Я тут свою швабру забыла, не видели вы тут мою швабру?

Вспомнила, как попросилась к философу Аронсону на его лекции в одном институте: мол, переоденусь уборщицей, чтобы пустили. На что Аронсон сказал, что мне и переодеваться не нужно.

Фауст и Мефистофель

Некая дама, как бы образованная, в редакции одного глянца, где я недолго служила, как-то в коридоре прижала к стене наборщицу текстов, типа машинистку, и закричала ей в ухо:

– Вы знаете, кто перевел «Фауста»?

Машинистка, нищая многодетная мамаша, робкая, как Акакий Акакиевич, испуганно вжималась в стенку.

Тут я мимо проходила и говорю:

– Через дорогу?

Машинистка оторопело спросила:

– Мефистофель?

Нобелевское патриотическое

Вручение Нобелевской Светлане Алексиевич сильно расстроило писателей-патриотов

А я вот что думаю по этому поводу.

Нобелевку должны давать по очереди.

Очередь надо занимать с утра.

Вот наши патриоты занимали, написали ручкой номер на руке, а их оттеснила какая-то наглая тетка.

– Наверно, прикинулась инвалидом со справкой, – сказала мама.

– Вот так всегда, – продолжила мама, – зазеваешься в очереди, и уже какая-то тетка получает или водки пять бутылок в одни руки, или какую-то там премию. Типа Ленинского комсомола.

Читатели и писатели

Один начинающий писатель (то бишь я) однажды выпивал с одним начинающим читателем (строителем Лёхой, хорошим человеком).

Лёха прочел пока одну книгу, «Робинзона Крузо»: читать он в принципе не любит.

– Как писатель я – начинающий, – сказала я.

– Как читатель я тоже, – сказал Лёха. – И еще неизвестно, начну ли когда-нибудь.

Помолчали.

Каждый думал о своей будущей судьбе начинающего читателя и начинающего писателя.

Первым нарушил молчание Лёха:

– Как читатель я – Пятница.

– Как писатель я – тоже, – грустно сказала я.

– Как ты думаешь, сколько нужно времени, чтобы перейти от начинающего читателя к начинающему писателю? – как-то тревожно спросил Лёха.

– Это происходит неожиданно, – сказала я глубокомысленно.

– Если честно, пока у меня нет позывов, – откровенно признался Лёха.

Вновь помолчали.

Лёха вдруг опять встрепенулся:

– А бывает так, что если ты читатель, и уже не начинающий, то все равно никогда не станешь писателем, даже и начинающим?

– Бывает, – сказала я еще более глубокомысленно. – Но со временем, – прибавила я наставительно, – любому читателю все равно захочется стать писателем.

– Так что, – с отчаянием проговорил Лёха (который, повторюсь, читать не любит), – придется мне становиться читателем? Так, что ли?

– Чтобы со временем стать писателем – начинающим?

– Нет, не начинающим! – вдруг сказал Лёха, и дьявольский блеск тщеславия заиграл в его зрачках.

– А зачем? – задала я отрезвляющий вопрос.

Лёха, красивый тридцатилетний парень, понурился и говорит:

– Бабы не любят…

– Так и писателей не любят! – беспощадно припечатала я.

– Да?! – спросил Лёха обрадовано. – А я-то думал… Ну, тогда не буду я ни читателем, ни писателем – ни начинающим, никаким! Останусь строителем-ремонтником!

И мы добили водку, говоря уже исключительно о его бабах.

А Петровичу?

Кстати, сосед тоже против Нобелевки для Алексиевич.

– Да что ж такое-то?! – возмущается сосед. – Дали какому-то Алексеичу. Еще бы, блять, Петровичу дали!

Фоменко – сила

Заходил сосед, человек с какой-то злонамеренной наклонностью к философии и такой непроходимый дурак (говорит, к примеру, что раз за доллар больше рублей дают, значит, рубль, наоборот, поднялся), что мама его подозревает в недюжинном уме (шифруется, говорит мама).

По делу заходил, в общем.

Увидав на столе мою книжку, сказал:

– Ты, штоле, написала?

Я потупилась:

– Выходит, так.

– Все равно до Фоменко тебе далеко – вот он наконец понял, что Рим младше Москвы. Уважаю.

– Далеко, – легко согласилась я.

– А че такая маленькая – книга-то? (спросил сосед, поняв, что я на него все равно никогда не обижусь, как бы он ни поддевал).

– На бо?льшую мозгов не хватило. Ее зато можно читать в поезде или типа в туалете. Так обо мне и пишут – читать, пишут, можно где попало типа поезда или метро. Про туалет, правда, стесняются писать почему-то, хотя между строк чувствуется.

– В туалете нельзя, – произнес сосед весомо. – В туалете все силы своего воображения надо направить… ну, сама понимаешь.

– В туалете, наверно, Фоменку лучше, – предположила я.

Сосед не обиделся, а неожиданно согласился:

– Ну да. Способствует. А от твоей точно запор будет.

На этих словах в кухню зашел мой кот Марсик и почему-то свирепо посмотрел на соседа.

– Не укусит? – боязливо подвинулся сосед.

– Нет, – сказала мама, до того молчавшая. – Но наделать может (что неправда, но соседа мама этого недолюбливает).

– Чего наделать? – испуганно спросил сосед.

– Делов, – сказала я. – Разных. Он Фоменку почитывает.

– Да ну? – в ужасе спросил сосед.

– Диля ему зачитывает самые интересные куски, – сказала мама. – Про Рим и Москву.

– Вот видите! – торжествующе сказал сосед. – Что я говорил! Фоменко – сила!

– Почти как пурген, – фыркнула мама.

Сосед опять совсем не обиделся и говорит:

– А то!

И пошел к выходу.

Марсик его проводил – но не как дорогого гостя, а типа выпроводил.

– За тебя обиделся, – сказала мама.

– Просто ему Фоменко не нравится.

– Видимо, – подытожила мама.

О вреде чтения

Бабыра вот тоже, когда ей мама похвасталась, что у меня книжка вышла, решила, что я написала руководство какое-то. Типо методичку.

Так и сказала:

– Я, говорит, тоже писала в молодости методички – как макулатуру комсомольцам собирать.

– А че ее собирать-то? – сказала мама. – У нас в подъезде лежит выброшенных сто томов Донцовой – вот комсомольцам и подспорье.

– Ну да, – согласилась Бабыра. – Один как-то принес собрание сочинений Ленина, разрозненные тома без обложки – хотел под шумок сдать как макулатуру.

– И?

– Из комсомола поперли.

– Так ведь и правда это была макулатура, – задумчиво сказала мама.

Верный ленинец Бабыра почему-то не обиделась и говорит:

– А кто его знает – макулатура или не макулатура? Никто ведь не читал это собрание.

– Почему? – возразила мама. – Один наш знакомый, доктор марксизма-ленинизма, прочитал всё – от корки до корки.

– И что потом с ним было?

– Жена в дурдом сдала. Как раз когда он последний том добивал, и его сразу приняли. Хотя там тоже конкурс типа тендер. Кто кого безумнее.

Бабыра перекрестилась:

– Я ж говорю, читать вредно.

– Зато писать полезно, – сказала мама. – Диля спокойнее стала – сидит себе тихо и что-то там пишет. Меньше ругается.

– Ленин тоже все время что-то писал, – неожиданно сказала Бабыра. – А потом сделал революцию. Войну дворцам и мир хижинам объявил.

Тут даже мама застыла с открытым ртом.

Дерсу Узала и Ким Ки Дук

Готовя этот том (что вы в руках держите), встретилась с редакторшей – новой уже, тоже молодой и красивой.

Редакторша (раньше она меня не видела) говорит мне:

– Ой, а вы ничего себе так. Даже вблизи.

– ?!

– Слишком много рассказов про толщину и что вы – вылитый Дерсу Узала.

– Мне еще говорили, что я похожа на Ким Ки Дука, когда без косметики.

– Кто без косметики – Ким Ки Дук?

– Ага. Совсем перестал краситься: из благородства. Чтобы я на его фоне лучше выглядела.

– У нас с вами всего полтора часа: на троллинг нет времени.

– Ладно, ладно, молчу.

Графоман

Ехала в такси.

Ругала власть.

Таксист спросил, не депутат ли я (???).

Потом сказал, что если я такая умная, могла бы создать рабочие места.

Я сказала, что создала.

Для корректоров, редакторов и художников.

– А вы кто? – спросил таксист.

– Графоман, – говорю.

– А че они тогда с вами носятся?

– Сама удивляюсь.

– Вот видите, а вы ругаете власть – а ведь наша власть даже графоманам, таким как вы, помогает.

Ну, я и развела руками.

Человек – это звучит гордо

Один мой молодой алма-атинский родственник, типа троюродный брат, похвастался своему дяде-аксакалу, что я типа писатель.

Аксакал затребовал подтверждения.

Брат дал аксакалу мою книжку.

Аксакал был потрясен, сказав, что не ожидал, что в Москве смеются над такой чепухой.

Но поскольку аксакал ценит Горького, брат ему сказал, что вот, мол, Диля тоже ведь пишет про «босяков».

Аксакал произнес задумчиво:

– Горький сказал, что человек звучит гордо, а у Дили человек звучит как-то так не очень гордо. Можно сказать, совсем даже и не гордо…

Брат ему возразил, что, мол, с тех пор как человек звучал гордо, босяки в России сильно изменились.

Тогда аксакал сказал задумчиво:

– Они и в Казахстане изменились.

– Ну, вот видите! – сказал брат.

– Но не до такой же степени! – возразил аксакал.

Два рассказа о литкритике Василии
I. Литературные чтения

Этим летом мама попала в больницу, и я ее каждый день навещала. А во дворе больницы есть курилка, где мужики заседают – кто с поломанной ногой, кто с рукой, а кто и с головой забинтованной. И вот, разговорившись с ними, я пообещала им назавтра принести свои рассказы (книжка тогда еще не вышла): вслух почитать.

На следующий день, как и обещала, захожу со своими листочками в палату на семь человек, а там всего один остался – с сильным переломом, и около него мамаша его сидит.

– А где (говорю) мои слушатели?

– Выперли их всех (сказал он мрачно).

И тут, с опаской взглянув на мамашу, произнес осторожно:

– В смысле выписали…

Мамаша замахнулась на своего сына-инвалида и говорит:

– Выписали, ага. Как же. Выперли за пьянку! У, ирод! (Она опять замахнулась на сына.)

Тут в палату зашел полуголый мужик и говорит:

– Зато вот меня взяли. Меня Василием зовут (он галантно ко мне наклонился). У меня – видите – ребра сломаны: а я в очереди стоял. И вот дождался. И все благодаря вам!

Я удивилась: при чем тут я?

А Василий говорит:

– Они все утро кричали: щас писательница придет, рассказы будет читать! И по этому поводу бутылку припасли. Но не дождались вас и сами выпили. А тут пришел главврач и сказал, что ему тут пьяные не нужны. Они стали оправдываться, что ждут писательницу, а главврач покрутил пальцем у виска, сказав, что Донцова по палатам не промышляет, и всех выпер. Честно говоря, я им тоже не верил: а оказывается, вы и правда пришли.

скачать книгу бесплатно

bookz.ru


Смотрите также