Все время что-то читаю... Прочитанное хочется где-то фиксировать, делиться впечатлениями, ассоциациями, искать общее и разное. Я читаю фантастику, триллеры и просто хорошие книги. И оставляю на них отзывы...
Не знаете что почитать? Какие книги интересны? Попробуйте найти ответы здесь, в "Читалке"!

Марфа пешкова внучка горького биография


Серго Берия и Марфа Пешкова: Что разрушило брак сына всемогущего Лаврентия Берии и внучки Максима Горького

Получайте на почту один раз в сутки одну самую читаемую статью. Присоединяйтесь к нам в Facebook и ВКонтакте.

Они были очень разными, Серго Берия и Марфа Пешкова, но в тоже время их роднило происхождение, воспитание и система, наложившая неизгладимый отпечаток на их жизни. Главной составляющей их брака были самые настоящие чувства, которые могли бы преодолеть любые испытания. Но не сложилось. Трое детей и совместные переживания не смогли сохранить их семью. Что же могло помешать им прожить вместе всю жизнь?

Марфа Пешкова. / Фото: www.szabadibela.hu

Марфа Пешкова, внучка знаменитого советского писателя Максима Горького, сидела за одной партой со Светланой Сталиной, дочерью Иосифа Виссарионовича. Девочки много общались, бывали друг у друга дома, были лучшими подругами. Они были разными, но именно эта разность их и объединяла.Марфа любила активный отдых, занималась спортом, каталась на велосипеде. Светлана, наоборот, предпочитала спокойные занятия, очень много читала. Они находили общие точки соприкосновения, всё время открывали друг другу что-то новое. Но позже чувства к одному юноше стали непреодолимой преградой между девочками.

Светлана Сталина с отцом. / Фото: www.proza.ru

Светлана Сталина познакомилась с сыном Лаврентия Берии Серго во время отдыха в Гаграх. И уже тогда почувствовала к нему симпатию. Она не приучена была делиться своими переживания даже с самыми близкими людьми, поэтому о чувствах её никто не догадывался.

Серго Берия с отцом. / Фото: www.ntv.ru

Они учились классе в седьмом, когда на даче у Сталина Марфа впервые увидела Серго. Он был красив и обаятелен, отличался хорошими манерами и был галантен по отношению к девочкам, что делало его героем грёз не одной юной представительницы прекрасного пола.Но тогда ещё сердце Марфы не дрогнуло. Она отметила красивого мальчика, но никаких чувств к нему не возникло. Всё случилось много позже, уже после окончания школы.

Марфа Пешкова, Жуковка, 1937 г. / Фото: www.fictionbook.ru

Марфа даже представить себе не могла, что Серго обратил на неё внимание. В день их знакомства он общался только со Светланой. Когда им доводилось случайно встретиться в Москве, они оба лишь обменивались приветствиями.В один из летних вечеров, когда девушка уже окончила школу, он появился на даче, где жила летом с семьёй Марфа. Приехал не один, а вместе с общими знакомыми. После этого стал приезжать к девушке уже один, неизменно оказывая ей знаки внимания.

Серго Берия с мамой и женой. / Фото: www.fictionbook.ru

Серго уже учился в Ленинградской академии связи, а Марфа ездила к нему в Ленинград. Они ходили вместе в Эрмитаж, ездили в Петергоф, много гуляли, всё больше понимая, насколько они близки друг другу.Молодые люди писали друг другу письма, которые поначалу попадали на стол Лаврентию Павловичу. Они с женой неизменно открывали их первыми и лишь потом, запечатав, передавали сыну. Правда, самостоятельно они не могли прочесть ни слова. Серго и Марфа, практикуясь в английском, договорились писать друг другу только на иностранном языке. О том, что письма далеко не сразу попадали к возлюбленному, Марфа узнала несколько лет спустя, когда Нино Теймуразовна обмолвилась о разочаровании, неизменно настигавшем её, когда из письма любимой девушки сына она не могла прочесть ни строчки.

Серго Берия и Марфа Пешкова с дочерью Ниной. / Фото: www.mtdata.ru

Впрочем, она относилась к выбору Серго весьма благосклонно, даже приглашала Марфу переночевать на их даче, когда супруга там не было. Нино Гегечкори присматривалась к будущей невестке, а с Лаврентием Берия девушка познакомилась уже в тот день, когда официально стала супругой Серго.Родители Серго радушно приняли жену сына в семью. С удовольствием проводили вместе семейные вечера, позже радовались появлению внуков. Лаврентий Берия в семье был неизменно мягок и заботлив, ходил на прогулки с внучкой, рассказывал множество веселых историй. Серго и Марфа были счастливы.

Светлана Сталина с мужем, Григорием Морозовым. / Фото: www.kommersant.ru

А дружба Марфы Пешковой и Светланы Сталиной окончательно расстроилась. Светлана уже была замужем, но обвинила подругу в том, что она позволила себе стать женой человека, с которым Светлана познакомилась раньше и была в него влюблена. Она надеялась всё же добиться внимания Серго, но его женитьба на Марфе разрушила её планы.

ЧИТАТЬ ТАКЖЕ: Мужчины Светланы Аллилуевой: Что заставляло дочь Сталина снова и снова выходить замуж >>

Берия с женой Ниной (слева), сыном Серго и невесткой Марфой (справа). / Фото: www.lamp.im

Марфа уже ждала появления на свет третьего ребенка, когда расстреляли Лаврентия Берию, а её с мужем и детьми быстро увезли с правительственной дачи, поселив в другом загородном доме. А потом Серго арестовали и продержали в заключении почти год, после чего отправили в ссылку.Нино Теймуразовна с сыном обосновались в Свердловске. У всех членов семьи Лаврентия Берии к этому моменту были новые документы на фамилию Гегечкори. Марфа поначалу тоже поехала в Свердловск, позже, по настоянию свекрови уехала назад в Москву, заниматься детьми. Но при малейшей возможности Марфа ездила к мужу.

Серго Берия с женой и дочерью. / Фото: www.gordon.com.ua

В очередной приезд жены Серго и Марфа отправились на прогулку. И встретили девушку, которая вдруг набросилась на Серго едва ли не с кулаками, требуя сказать, что за женщина с ним рядом. Девушка оказалась новой подругой мужа. В тот же вечер Марфа улетела в Москву и вскоре подала на развод.

Марфа Пешкова и Серго Берия.

Серго Берия и Марфа Пешкова смогли сохранить нормальные отношения, бывшая жена позволила сыну Сергею жить в Киеве вместе с отцом, понимая, что мальчику нужно мужское воспитание. Она неоднократно навещала Серёжу, встречалась с бывшим мужем. Но былые чувства в ней умерли, ещё в тот момент, когда она узнала о его измене.

О любовных похождениях Лаврентия Берии ходили легенды, хотя на протяжении более 30 лет его единственной женой оставалась Нино Гегечкори – женщина, которой пришлось пережить немало испытаний. До последних дней она отказывалась верить в те ужасающие факты, которые рассказывали о ее муже. Что же из этого – часть легенды, а что действительно происходило в их семье?

Понравилась статья? Тогда поддержи нас, жми:

Присоединяйтесь к нам на Facebook, чтобы видеть материалы, которых нет на сайте:

kulturologia.ru

Марфа Пешкова (внучка Максима Горького) Дочь Тимоши, подруга Светланы

Марфа Пешкова

(внучка Максима Горького)

Дочь Тимоши, подруга Светланы

Никогда не думал, что это со мной случится.

О том, что у писателя Максима Горького есть внучка Марфа, я, конечно, знал. Да любой, кто переступал порог роскошного шехтелевского особняка на Малой Никитской, в народе известного как «Дом Горького», видел детскую фотографию возле кровати писателя. Служители музея поясняли: «Это Марфа, любимая внучка».

Но ведь одно дело знать о ее существовании, а совсем другое — с ней познакомиться.

Зимой 2012 года в Москве состоялась презентация моей книги «Судьба красоты. Истории грузинских жен». Организаторы спросили, кого из гостей я хотел бы видеть на своем вечере. Я и ответил — Марфу Пешкову. К историям грузинских жен она имела самое прямое отношение — была замужем за Серго Берия, сыном сталинского наркома. Ее свекрови была посвящена одна из глав книги.

При этом, признаюсь, не был уверен ни в том, что Марфа Максимовна в эти дни в Москве, а если честно, вообще ни в чем не был уверен. Но через пару дней мне передали ее номер телефона. Оказалось, что Пешкова не очень хорошо себя чувствует, приехать на презентацию книги не может, ко позвонить ей можно.

Когда внучка Горького услышала, кто речь идет не о ее дедушке (видимо, интервью на тему великого предка уже порядочно успели утомить), а о Грузии и связанных с этой страной женских судьбах, ее голос изменился. Несколько минут Марфа Максимовна расспрашивала меня о книге, а потом неожиданно предложила: «Если у вас есть возможность, приезжайте в гости. Заодно и книгу покажете. Только учтите, я живу не в Москве».

На другой день я уже ехал по Рублевскому шоссе в сторону Николиной Горы. Здесь прошло детство Марфы Максимовны. Сегодня она занимает двухкомнатную квартиру в небольшом поселке, построенном в советские годы для работников местного санатория.

Дедушкина дача в Горках-10 давно перешла обратно государству, теперь там закрытый дом отдыха для высокопоставленных чиновников и даже внучку писателя бдительная охрана не пропускает на территорию. Хотя всего-то и хотелось — посмотреть, осталась ли мемориальная доска на доме, где жил Горький и где прошли самые беззаботные, а потому, наверное, и лучшие годы Марфы Пешковой.

Взамен того дома семье дали другую дачу, в престижной сегодня Жуковке, все на том же Рублевском шоссе. Ее Марфа Максимовна продала несколько лет назад. Взамен купила себе небольшую уютную квартирку в поселке в районе Николиной Горы. И квартиру в Испании.

Говорит, что хотела, конечно, вернуться в Италию, где она, собственно, и появилась на свет в 1925 году. Но цены на недвижимость в этой средиземноморской стране оказались на порядок выше. Остановилась на побережье в Испании, о чем Марфа Максимовна, к слову говоря, ничуть не жалеет.

Легко сосчитать возраст моей героини. Но не поверить в него. Хотя сама Марфа Пешкова на просьбу раскрыть секрет своей молодости отвечает, что ничего особенного нет, просто нужно во всем соблюдать меру. А восхищения своей красотой и вовсе встречает едва ли не с обидой: «Одна корреспондентка в прошлом году обманом записала со мной интервью, а потом еще и назвала в статье «Марфой-красавицей». Это же издевательство! Что я, ничего про себя не понимаю, что ли!».

Зная отношение хозяйки дома к красивым словам, молчу. Зато друзья, несколько раз оказавшись вместе со мной у Пешковой, не выдерживают и обрушивают на Марфу Максимовну соловьиные трели восторга. А потом говорят мне: «Мы видели Историю».

Интересно, чтобы они сказали, расскажи я им о том, что три года назад, аккурат на момент нашего знакомства, у Пешковой была серьезная травма — перелом шейки бедра. Несколько лет она пыталась починить ногу в наших больницах. Но слышала от врачей лишь совет заглянуть в паспорт и радоваться тому, что имеет возможность передвигаться хотя бы с палочкой. Тогда Марфа Максимовна обратилась к врачам испанским и те сделали-таки операцию. «А как бы я иначе могла отправиться на свадьбу своей внучки? — удивляется моему очередному восторгу Пешкова. — Не с палочкой же!»

Я не помню, чтобы у Марфы Пешковой было плохое настроение. Лишь один раз, после того, как из-за пробок на Рублевке я смог пробыть у нее от силы пять минут, передал какие-то подарки и тут же вынужденно сбежал в Москву, на другой день она говорила со мной по телефону подчеркнуто сухо: «Я удивляюсь вашему не любопытству».

Да я и сам потом ругал себя — как можно по своей воле отказать в удовольствии услышать невероятные истории, действующими лицами которых становятся знаковые персонажи ушедшего века. И рассказывает обо всем человек, если и не принимавший непосредственное участие, то уж точно являющийся прямым свидетелем тому, о чем мы читаем в учебниках.

Марфа Максимовна вспоминать любит и умеет рассказывать о прошлом так, словно это случилось вчера.

Она не жалеет о былом, никого ни в чем не винит, хотя в ее жизни были довольно драматичные моменты — взять хотя бы конфискацию всего имущества и домашний арест, которому ее, ожидавшую третьего ребенка, подвергли после ареста всесильного свекра. Никто не защищает Лаврентия Берию, но санкции, как сказали бы сегодня, в отношении уж точно ни в чем не повинной невестки — это было чересчур.

Пешкова о событиях 1953 года вспоминает спокойно, при этом то и дело сообщая поистине сенсационные факты, которым она стала свидетелем. И признается, что не испытывает ни малейшего желания ничего поменять в своей судьбе.

На вопрос о том, знакомо ли ей чувство ностальгии, отвечает — если только к Италии, благословенной солнечной стране у моря, где Марфа появилась на свет. Говорит, что самое лучшее время в жизни ее семьи связано именно с Сорренто. Что же касается редкого имени, поясняет, что так ее назвали в честь Марфы-посадницы, но крестил русский священник, специально вызванный в Сорренто Горьким, как Марию.

Признаюсь — непривычно, когда знаменитого писателя, «Буревестника революции», как Горького называли в советских учебниках по литературе, кто-то величает просто «дедушкой». Особенно, если это происходит сейчас, что называется, в новом веке.

Кажется, я ни разу не слышал, чтобы Марфа Максимовна называла его по фамилии. Спрашиваю, как в семье воспринимали называние Парка культуры и отдыха в Москве или нынешнюю Тверскую, носившую раньше имя Горы кого. «Совершенно отстраненно, никогда не задумывалась, что все это названо в честь моего дедушки», — отвечает Пешкова.

После часов, проведенных в ее доме, я поймал себя на том, что тоже больше не воспринимаю Горького лишь как мирового классика и автора великих пьес и романов. Для меня Максим Горький стал почти родным, пусть не дедушкой, но живым человеком, по утрам надевающим голубую рубашку, дабы подчеркнуть цвет глаз, расчесывающим свои такие знакомые по фото усы и ежик волос и наносящим на них несколько капель душистого одеколона. Именно таким он запомнился Марфе Пешковой.

Единственное, к чему я так и не сумел привыкнуть — к невероятной памяти моей собеседницы, восстанавливающей с точностью до последнего штриха события своей жизни. О детстве ей напоминают десятки старых карточек, которые Марфа Максимовна каждый раз к моему приходу достает из альбомов и раскладывает на журнальном столике. Я знаю, что все фото хранятся на полках большого книжного шкафа, за стеклом которого установлены книги дедушки и старинная раскрашенная фотография: Горький с женой Екатериной Пешковой и сыном Максимом. Но иногда мне хочется думать, что хозяйка достает уникальные снимки из старого фамильного резного сундука, стоявшего в свое время еще в доме Горького в Нижнем Новгороде. Этот сундук стоит в квартире на самом почетном месте.

За спинкой дивана в большой комнате, объединенной с кухней, устроена своего рода выставка коллекции: фигурки осликов. «Это — мой талисман, — улыбается Марфа Максимовна. — Когда у мамы пропало грудное молоко, кто-то подсказал ей, что младенца можно кормить ослиным молоком. Как видите, это оказалось правдой».

Когда я только переступил порог квартиры Пешковой, то обратил внимание на репродукцию в рамке и под стеклом: в старинном кресле сидит поразительной красоты женщина, задумавшаяся о чем-то далеком. Сам оригинал работы Павла Корина хранится в Третьяковской галерее.

«Моя несчастная мама, — перехватив мой взгляд, пояснила Марфа Максимовна. — Почему несчастная? Это долгая история. Когда-нибудь расскажу».

Конечно, после этой фразы я ждал, когда же Пешкова исполнит свое обещание. Невестка Горького, мать Марфы, была знаменитой московской красавицей, о которой много говорили, но документальных и подробных свидетельств о ней, увы, не существует.

В свое время Анна Ахматова сказала, что одна из ненаписанных трагедий двадцатого столетия — это история под названием «Тимоша». Именно так в ближнем кругу называли невестку Максима Горького. Тимошей она стала с легкой руки писателя. Однажды она вышла к столу, сняла шляпу и под ней, вместо привычной роскошной косы, гости увидели коротко остриженные волосы, которые топорщились во все стороны.

«У нас так кучера ходили», — заметил Горький. «Точно, вылитая Тимоша», — тут же поддержал отца Максим, назвав жену именем, которым обращались к извозчикам.

Когда-нибудь я напишу об этой семье подробно. Пока не пришло время. Сама Марфа Максимовна во время нашей очередной встречи, а вернее — потока моих расспросов и волны своих воспоминаний, вдруг сделала паузу и спросила сама: «Вы собираетесь обо всем этом писать? Но тогда не сейчас. А уже потом». И сделала паузу.

Я услышал молчание Пешковой. И пока, заручившись согласием своей героини, предлагаю лишь часть ее воспоминаний. Кстати, когда Марфа Максимовна читала рукопись, то вносила столь меткие правки, что не зная ее родословную, впору было задаться вопросом — в кого у нее такой литературный и редакторский дар.

— Пожалуй, начну с того, как познакомились мои родители. Мама должна была венчаться с сыном богатого мануфактурщика. Они уже ходили в церковь в Брюсовом переулке, все было оговорено. Но тут появился мой отец.

Их первая встреча с мамой состоялась на катке на Патриарших прудах. Мама там жила. Стоял тогда такой двухэтажных желтенький домик, который потом снесли, и на его месте построили четырехэтажный особняк для наших военачальников, так называемый «домик со львами».

В старом желтеньком домике жил мамин отец. Его пригласили в Москву читать лекции в медицинском институте. Он был большой специалист по лечению болезней почек. На первом этаже у него находился госпиталь, а на втором жила семья.

На прудах зимой заливали каток. У папы был друг закадычный, Костя Блеклов (одно время сотрудник советского посольства в Италии, затем работал в организации, занимавшейся строительством Дворца Советов, репрессирован в 1938 г. — Примеч. И.О.). Они ходили кататься на коньках и так познакомились с мамой. Когда отец услышал, что мама собирается замуж, то начал ее отговаривать: «Куда ты так торопишься? Зачем тебе это надо? У нас такая хорошая компания».

Дело в том, что мамин отец был уже болен, чувствовал, что ему недолго осталось, он же врач был. И потому хотел, чтобы судьба младшей дочери была устроена. Так что сама мама-то и не хотела замуж, может, ей просто интересно было. Она же совсем юная была, 17–18 лет. И папа уговорил ее повременить. Она отказалась выходить замуж, но так, не резко, чтобы своего отца не травмировать. Сказала, что, мол, потом обвенчается, в другое время.

А за это время дедушка, Горький, собрался уехать из России. Его поездка планировалась вначале в Германию, потом в Италию, в Сорренто. Он был не согласен с деятельностью Урицкого (который обыск в его квартире делал), рассердился, что ему не доверяют. Хотя, действительно, у него в петроградской квартире на Кронверкском проспекте останавливались те, кто хотел уехать из России. Все же это было зафиксировано.

Короче говоря, отец уговорил маму составить ему в путешествии компанию. Просто прокатиться, она же никогда не была за границей. И мама поехала.

С ними отправилась ее приятельница, Лидия Шаляпина, дочь Федора Ивановича. Папа мой был влюблен в маму. И попросил Лиду: «Скажи Наде, чтобы просто поехала с нами. Посмотрит мир, будет интересно». И она уговорила.

В Берлине мама с папой расписались, обменялись кольцами. Первое время жили в Шварцвальде, потом уехали в Чехословакию, там получили визы и уже оказались, наконец, в Италии.

Как мамин папа отнесся к отъезду дочери с сыном Горького, я не знаю. Мама не рассказывала.

По профессии она была художницей, с детства рисовала. У меня был альбомчик с ее рисунками, но потерялся. Многое пропало, когда я продавала дачу. Приходили люди смотреть дом, и все куда-то исчезало.

Мама писала картины и зарабатывала тем, что их продавала. Ее тема была — окружение Горького. Ее работы и сейчас находятся в музеях Горького.

А вообще мама хотела быть актрисой. Когда из Турции приезжал Ататюрк, мама танцевала перед ним «барыню». Она очень хорошо танцевала. Ататюрк был в восторге и подарил маме букет цветов.

Вместе с Лидой Шаляпиной, дочерью Федора Ивановича, мама мечтала о сцене. Они были знакомы с Рубеном Симоновым. И собирались все вместе поступать в студию к Вахтангову. Но Лидочка уговорила маму ехать за границу с Горькими: «А в вахтанговскую студию потом поступим».

В итоге Лидочка оказалась в Америке. А мама осталась в Италии.

Тогда в Сорренто все художники собрались — Бенуа, Борис Шаляпин, Валентина Ходасевич. Выходили на пленэр, писали. И мама увлеклась. Ее обучили каким-то основам живописи, и она стала художницей. Как-то сразу все пошло хорошо, стало получаться.

Очень ведь талантливые мастера с ней работали. Борис Шаляпин, сын великого певца, был очень хороший портретист, женщины на его полотнах выходили еще красивее, чем в жизни. Скульптор Сергей Коненков приезжал. Он, кстати, сделал мой первый бюст, когда вернулся в СССР. Я ходила к нему в мастерскую на Тверском бульваре, позировала. А потом он и бюст моей Ниночки, старшей дочери, сделал. (Сегодня эта работа Коненкова выставлена в Третьяковской галерее на Крымском валу. — Примеч. И.О.)

А уже снова оказавшись в Москве, мама занималась с Павлом Кориным.

О прошлом она вспоминать не любила. Была пуганая, что ли. Так же, как и я.

Я ходила в школу, когда шел Третий Процесс, во время которого Ягода и Крючков признались в убийстве Горького и моего отца.

Верила ли я в это? Сталину Максим, конечно, мешал. Он же был единственным, кто был как-то связан с внешним миром, все другие связи уже были перекрыты. Петр Крючков, секретарь дедушки, был явно окружен теми, кто диктовал — кого пустить к Горькому, а кого нет. Уже охрана была.

А Максим и Костя Блеклов, его друг ближайший, видели, что делается в стране. Тогда уже кое-кто начинал понимать истинную картину происходящего.

Дедушка вряд ли был в курсе. Потому что был совершенно оторван от внешнего мира. Папа же был искренний коммунист, в свое время бывал запросто у Ленина. У меня есть папина книжка и там записаны телефоны Ленина, Дзержинского. Кстати, Ленин и заставил папу поехать с дедушкой за границу, сам Максим не хотел уезжать. Потом бабушка на Ленина из-за этого была очень сердита. Папу фактически назначили быть тенью Горького, и его собственная жизнь оказалась сломана.

Он был талантливым человеком, хорошо рисовал, писал. Но что делать — любил выпить. Была у него такая беда, свойственная русскому человек. И на этом сыграли. Особенно нарком НКВД Ягода.

* * *

Вранье, что Ягода любил маму. Она сама мне рассказывала о том, как все было на самом деле. Когда ей уже плохо было, она мне о многом говорила: «Ты должна знать… ты должна знать…».

Главная трагедия в нашей семье случилась после того, как мы вернулись из Италии в Советский Союз. Лучше всего о жизни дедушки в СССР сказал Ромен Роллан, когда гостил у нас в десятых Горках. «Медведь на золотой цепи». Это в его воспоминаниях написано.

Медведь на золотой цепи — и этим все сказано! Когда дедушка захотел обратно уехать в Италию, Сталин его не отпустил: «Зачем Вам Сорренто, у нас Крым есть, мы вам там дачу предоставим».

Конечно, дедушка понял, что это тюрьма. Все же знали, зачем его Сталин вытащил из Италии в Москву: он хотел, чтобы Горький написал о нем книгу. Это была его просто идея-фикс. Сталин сам ему материалы даже присылал, архивы.

Дедушка не говорил «нет», но тянул. В итоге им ни строчки не написано. Я думаю, он просто для себя решил, что писать о Сталине не будет.

Горький ведь не был совсем уж наивным человеком. Хотя реальных связей с внешним миром в последние годы у него и не было.

Мама ездила с ним на Соловки. Хотела своими глазами посмотреть, что творится. Но там ведь все было подготовлено. Одна только история вне сценария приключилась, с газетой. Заключенный попытался показать, что все подстроено — на виду у всех сидел и читал газету, которая была повернута наоборот: «Правда» было написано снизу вверх. И мама с дедушкой, конечно, все поняли. Но сделать уже ничего не могли…

* * *

В маминой семье было восемь человек детей, одна даже приемная девочка. Детьми они жили в Томске. Введенские была их фамилия. И когда стали вырастать, то, конечно, разъезжались, кто куда. Мама с родителями, она младшая была, оказалась в Москве.

В основном все Введенские становились врачами. Только мамина сестра Вера выбрала для себя профессию дорожного строителя и окончила технический вуз. Жила она в Ташкенте, где ей выделили огромный кусок земли.

Замужем Вера была за Михаилом Яковлевичем Громовым, дядей знаменитого летчика Михаила Громова, который в Америку летал. Он был математик, преподавал в институте.

* * *

В июне 1941 года началась война. Мы об этом узнали, когда отправились с мамой на площадь Маяковского. Вдруг видим — возле громкоговорителей народ собирается. И тут выступил Молотов и сказал, что началась война. Мы тут же побежали обратно к себе на Малую Никитскую.

Очень быстро встал вопрос — как быть. Тут-то Верочка и пригласила нас с мамой к себе в Ташкент.

Перед отъездом мы зашли навестить самую близкую мамину подругу. Ее звали Настя Пышкало, она пела в Большом театре. Особенно мне запомнилась ария Леля из «Русалочки».

Пышкало — это ее девичья фамилия. У Насти было два инфаркта, она находилась дома в очень плохом состоянии. Ни о каком отъезде для нее ни шло и речи. Потому мама и сказала: «Давай поедем, простимся с Настюшей».

Мы поехали к ней на Остоженку. Она лежала в кровати, медицинская сестра за ней смотрела. Сидели, разговаривали, вспоминали что-то. Она в Сорренто, кстати, приезжала, когда мама и папа там жили. Так что было что вспомнить. А потом Настя вдруг обращается к маме: «Тимошенька, пойди на кухню, приготовь нам чайку». Мама, конечно же, тут же поднялась и пошла готовить чай.

А Настя подзывает меня, показывает ладонью, чтобы я присела к ней на кровать. И шепотом говорит: «Все-таки кто-то должен это знать». И рассказала мне, что маме сделал предложение Сталин, и она твердо ответила ему «нет».

«Будь рядом с мамой и следи, чтобы ей не было очень плохо. Потому что теперь может произойти все, что угодно».

Она быстро мне все это сказала, а когда мама вернулась с чаем, то мы сделали вид, что никакого разговора между нами не было. Я поправила Насте подушку и вернулась на свое место.

Мы еще не уехали в Ташкент, как Насти не стало, она умерла.

* * *

Военный Ташкент — это было удивительное место. Прекрасное.

Тетя Вера построила там дом по своему же чертежу, одноэтажный. И сделала две гостевые комнаты, очень удобные. Помню, окна были сделаны наверху, чтобы летом сохранять прохладу. Толстые стены очень были, и действительно летом, в самую жару, всегда было прохладно. Входишь в дом — и благодать.

Вообще, когда эвакуация началась, то нам в Чистополь предложили ехать, всех писателей туда отправляли. А мама как раз получила телеграмму от Верочки: «Приезжайте, мы вас ждем». И мы поехали.

Бабушка не захотела ехать, наотрез отказалась: «Я останусь на Малой Никитской, буду сторожить дедушкины вещи».

Потом, когда уже немцы подходили к Москве, музейные ценности стали упаковывать и бабушке тоже сказали, что она в любом случае должна уехать. Вещи Горького отправили в Куйбышев, а бабушка поехала к нам в Ташкент.

Когда об этом узнал Лахути — знаменитый поэт восточный, он бабушке отдал целиком свой дом.

В Ташкенте было много интересных людей. К нам приходила Анна Ахматова, я ее хорошо помню. Такая величественная, любила сидеть в кресле на балконе. Специально для нее его туда подавали, и она садилась, словно восходя на трон.

Рина Зеленая приходила, у меня даже снимки сохранились. С ней всегда было весело. Она была очень живая. Райкин в нашем доме бывал со своей женой. И даже как-то устраивал у нас вечер, показывал свои номера. Потрясающе имитировал, как ловит рыбу — никак не получалось ее, скользкую, схватить, она выскакивала, он за ней нырял, хватал, потом она вырывалась, и он снова влезал в воду. Очень было смешно.

Вообще, многие актеры с мамой дружили. У нее очень большой был круг знакомых.

* * *

Что происходит потом? Первым претендентом на руку мамы был директор института мировой литературы, академик Иван Луппол.

Он занимался дедушкиным архивом, мама ему помогала. В один из дней он предложил маме поехать с ним в Грузию. Мы уже понимали, что в Грузии они будут вместе и вернутся, как муж и жена. До этого Луппол у нас в доме не оставался, только приходил обедать.

Его арестовали, как только они приехали в Грузию. Академик должен был открывать юбилейные торжества. У меня сохранился билет на эти празднества. В Сагурамо, это под Тбилиси, его и забрали. Мама вернулась в Москву одна. Мы потом с ней где-то за городом прогуливались и она рассказывала, как все произошло…

После войны в нашем доме появился архитектор Мирон Иванович Мержанов. Он, кстати, строил Сталину Ближнюю дачу. (И стал автором проекта медали «Золотая Звезда Героя Советского Союза». — Примеч. И. О.) Он часто приходил в наш дом, брал нас с собой в Дом архитектора, возил за город, где у них было большое хозяйство. Мы хорошо проводили время.

Он был уже фактически маминым мужем, потому что и ночевал уже у нас. Мы его очень полюбили. Очень был жизнерадостный, приятный, веселый.

А потом и его арестовали. Причем это случилось прямо при мне, ночью. Я проснулась, услышала шаги по лестнице. Явно мужские. Слышу, голоса какие-то там, у мамы. Думаю, что ж такое — ночь, шаги, голоса. Я приоткрыла дверь и в щелочку посмотрела….

Это на Никитской случилось. Я дождалась, когда два незнакомых человека в штатском вывели Мержанова. Мама его провожала. Ну а потом она пошла к себе, и я тут же побежала к ней в комнату.

Мержанов уцелел в лагере. Но он уже был совершенно больной, зубы все выпали, даже разговаривать практически не мог.

И третий мужчина был, Попов. Мама уже в преклонном возрасте находилась, и ни о какой свадьбе, конечно, и речи не шло. Их познакомили общие друзья, Попов был товарищем хорошим. Надо же было, чтобы хоть какая-то мужская помощь маме была.

Все знали, что она застенчивый человек, никогда ни у кого ничего не попросит. А чувствовала себя уже весьма неважно, сердце пошаливало.

Этот Попов был зятем Михаила Калинина. Его первая жена умерла.

С мамой Попов познакомился, по-моему, на отдыхе. Они очень подружились. Так вот его тоже арестовали.

Как только Сталин умер, на третий же день выпустили и Мержанова, и Попова. А Луппол погиб во время войны. В лагере, где он сидел, голод был, их вообще не кормили. К бабушке приходил потом человек, который с ним сидел, и рассказывал, как Луппол сошел с ума, ползал по земле, выискивал травку и ее обсасывал. Так погибал академик, яркий, интересный мужчина, умница.

* * *

Мы с мамой на эту тему долго не говорили. И она сама меня просила никогда ни с кем не говорить и ничего не рассказывать.

Я только недавно первый раз рассказала об этом своей дочери. А вы, получается, второй.

Говорили, что за мамой ухаживал нарком НКВД Генрих Ягода и что у них был роман. Неправда. Мама мне сама говорила, что Ягода специально был к ней подослан Сталиным, чтобы внушить, как здесь хорошо и сколько Сталин сделал для благополучия страны. Потому что Сталин сразу, едва увидев маму, решил на ней жениться. И нарком НКВД должен был этому поспособствовать.

Я наблюдала за ними — мама и Ягода ведь никогда никуда не уходили, все время были у меня на глазах. Ягода приезжал к нам, часто с женой, иногда Гарика, своего маленького сына, брал с собой. И я бы почувствовала, если между мамой и Ягодой что-то было.

Наоборот, он явно все время маму словно подталкивал под Сталина. Альбомы привозил с его фотографиями, книги с биографией, репортажи о стройках, которые были как свидетельство того, как у нас все замечательно. Кстати, действительно многое было сделано, этого нельзя отрицать.

Так что Ягода был как сталинский сват. И когда он не справился с порученной задачей, то получил приговор — встать к стенке. Хотя эта участь его ждала в любом случае, уже за то, что он слишком много знал.

Мы с мамой об этом тоже говорили, и она считала, что именно с такой целью Ягода и появился.

Поначалу мама не знала, что Настя рассказала мне о предложении Сталина. А потом я ей призналась. И уже тогда что-то у мамы спрашивала, и она мне подтверждала.

Но вообще мама не любила на эти темы говорить, то и дело просила: «Не надо, ну, не надо!». Словно отмахивалась от всего.

Ей тяжело было вспоминать и не хотелось, чтобы я тоже об этом думала. Иногда мои расспросы даже вызывали у нее раздражение. Но я все равно не сдавалась и в итоге кое-что смогла разузнать.

Разговор Сталина с мамой состоялся после того, как дедушка умер. При Горьком это было бы невозможно даже представить. А так, буквально через год после его смерти, Сталин подъехал к нам на Никитскую. Вроде бы по делам — мама сама написала ему письмо, что надо организовать музей Горького. И вот под предлогом этого он и приехал. И сделал предложение выйти за него замуж.

На что мама абсолютно твердо сказала: «Нет». И после этого начались аресты тех мужчин, которые возникали возле мамы.

Так мне рассказывала сама мама. Это было в Жуковке, я хорошо помню. Мы прогуливались, и она говорила.

* * *

Решив жениться на маме, Сталин хотел, чтобы и я со Светланой (дочерью вождя. — Примеч. И.О.) сблизилась.

Мы дружили с ней со второго класса. Нас за одну парту посадили. А познакомились еще до школы. Сталин первый привез ее к нам на дачу.

Тогда еще дедушка был жив. Наверное, это был 1934 год. Он хотел, чтобы Светлана дружила именно со мной и с Дарьей, моей сестрой. А потом меня отвезли к ней.

Получается, наша дружба была срежиссирована. Но получилась. И на всю жизнь.

Потом уже Светлана не могла пережить, что я вышла замуж за Серго (сына Лаврентия Берии. — Примеч. И.О.). Она была влюблена в него со школы, если еще не раньше. Потому что первый раз она с ним встретилась еще девочкой, в Гаграх. Их познакомила Нина Теймуразовна, мать Серго. И я первый раз его увидела у Светланы в Сочи.

Есть даже письмо Светланы отцу, где она пишет: «Ты еще не приезжай, потому что бассейн не готов». А в конце приписывает: «Марфа на дереве сидит и шлет тебе привет».

Мы с ней такие две хулиганочки были, по деревьям лазали. Как-то в Мухолатке проводили вместе лето. И попросили, чтобы нам дали винтовку. И стреляли в цель, очень даже неплохо, между прочим. Так и научились стрелять. Я потом в архитектурном институте вообще ходила на стрельбище. Стреляла и лежа, и с колена, и стоя.

* * *

Помню, мы купались со Светланой в бассейне, когда приехали Нина Теймуразовна и Серго. Светлана вышла к ним и тут же куда-то увела Серго. Я ждала их, ждала. Плавала, плавала. А потом разозлилась, обиделась, вышла из бассейна и попросила одного из охранников вызвать мне машину и уехала к маме в санаторий.

На момент моего замужества за Серго Светлана уже имела семью. Она, может, потому и замуж вышла, так как понимала, что Серго уже не женится на ней.

Что она только не делала для этого. Во время войны Серго был в Омске, учился в Академии. Так она просила своего брата Васю, который отправлялся в Омск, взять ее с собой, и летела к нему. Бедный Серго потом не знал, что делать с ней. Она шла напролом.

Я как-то ее спросила:

— Светлана, что-то ты редко стала звонить, мы не видимся.

— А ты что, не понимаешь почему?

— Нет, Светлана, не понимаю.

— А потому, что ты вместе с Серго. Ты же знала, что я люблю его больше всего на свете.

— Но у тебя ведь уже муж и сын родился!

— А не имеет значения, может, я через пять лет разведусь.

Так что она все равно его не выпускала. Мы уже с Серго семьей жили, а она звонила. Если я подходила к телефону, она вешала трубку. А когда он отвечал, начинала говорить, что хотела бы еще раз с ним встретиться. Но он уже встреч избегал.

* * *

Была ли дочь Сталина избалованным человеком? Я бы не сказала. Но характер у нее был своевольный.

Одевалась очень просто. Жаловалась мне, что когда стала превращаться в девушку, отец резко изменил к ней отношение. Начал ревновать. И вот она придет к нему, он завтракает. Сталин ей: «Что это ты вырядилась? Что за кофта? Переоденься!».

Ну как же так можно было! Что я ей говорила в такие моменты? Ничего, выслушивала… Что я могла сказать? У меня была к ней страшная жалость изначально.

Мы знаете, как с ней познакомились окончательно? Когда во второй раз за мной прислали машину, я приехала на дачу к Светлане. Нянечка ее меня встретила и привела наверх к ней. Она сидела на диване и что-то шила. Сидим, молчим. Две маленькие девочки, не знаем, о чем говорить. Первый вопрос я ей задала.

— Что ты шьешь?

Она ответила:

— Платье для куклы.

— А почему черное?

— Потому что это из маминого платья. Я хочу чтобы моя кукла в мамином платье ходила.

Потом посмотрела на меня:

— Ты разве не знаешь, что у меня мама умерла!

И стала рыдать. А я сказала:

— А у меня папа умер.

И тоже заплакала. И наши слеза нас сцепили.

* * *

Про реальные обстоятельства смерти Надежды Сергеевны Светлана узнала только в Куйбышеве. Кто-то ей подсунул американский журнал, в котором была статья об этом. А она именно в Куйбышеве начала учить английский. Так как у нас были няни немки, то первым был немецкий язык.

Мне сама Светлана потом рассказывала, что в этой статье был снимок ее матери в гробу. Сейчас в здании, где проходило прощание с Аллилуевой, находится ГУМ. И в этом журнале было написано, что Надежда Сергеевна покончила с собой. Я спросила: «Ты веришь?» — «Да!» — ответила она твердо.

До этого ей говорили, что мама умерла от неудачной операции на аппендицит. И она верила в эту версию. А вот кто ей подкинул журнал — не знаю.

В Куйбышеве Светлана была уже взрослой, в восьмом классе училась. И она мне сказала: «Я не удивляюсь, что мама покончила с собой. Потому что сама от своего папаши слышу резкие слова». Отношения у них были плохие.

Когда она замуж за Морозова выходила радостная… Отец был против, но она всегда делала то, что хотела. Потому у них с отцом контакт и оборвался. До этого он ее «хозяюшкой» называл, такая игра была. Ну вот, а когда она прибежала к отцу и сказала: «Ты можешь меня поздравить, я влюблена и выхожу замуж». Он ей ответил: «Я все знаю!». И громко крикнул: «Ты что, русского не могла найти?!» и хлопнул дверью.

До этого у нее Каплер (Алексей Каплер — знаменитый журналист, писатель, впоследствии телеведущий программы «Кинопанорама». — Примеч. И. О.) был. Но его выслали быстро. Светлана им увлеклась из-за пустоты в общении. Кто был-то рядом с ней? Охранники и домработницы. И я. У нее и подруг-то других не было.

А Каплер ей понравился тем, что много интересного рассказывал. А ему было любопытно, что дочь вождя так к нему привязалась. Светлана мне говорила, что ходила с открытым ртом, боясь пропустить хоть слово.

У них не было близости никакой. Это я точно знаю. Светлана признавалась: «Это первый человек в моей жизни, с которым мне было очень интересно. Я только его слушала. То, что он рассказывал, я слышала в первый раз».

Он был очень интересный человек, массу всего знал. А познакомилась она с ним на даче — Василий, брат Светланы, привез его. Вася ухаживал в то время за женой Кармена (Роман Кармен — легендарный советский кинодокументалист. — Примеч. И. О.), очень красивой женщиной. И Василий привез ее и каких-то киношников, которые с ней были, к себе на дачу. А Светлане просто сказал, что будут интересные люди, приезжай. Светлана приехала и в итоге познакомилась с Каплером.

Когда приходила в школу, рассказывала мне, как после уроков они встречались, ходили в музеи, он рассказывал про картины, про каких-то людей.

Каплер был намного ее старше. Он, конечно же, не был никогда у нее в квартире, она тогда еще жила в Кремле. И она к нему не ходила.

Помню тот день, когда Каплер написал свое знаменитое письмо.

«Ты видишь из окна Кремлевскую стену»…

Светлана в школу приносила газету и мы читали под партой. В «Правде» было напечатано.

* * *

До замужества я жила в дедушкином особняке на Малой Никитской. Мне всегда было неудобно перед другими ребятами в школе, неловко кого-то пригласить домой. Я и не приглашала. Бывала только Светлана Сталина. Новый год она у нас встречала.

У нас всегда масса народу было. И ей это нравилось — она наконец-то видела людей. А так ведь она была практически изолирована.

Совсем маленькой Светлана приезжала к нам на новогоднюю елку в Горки. Дедушка устраивал праздник, когда в СССР елку еще официально не ставили. Может, поэтому Сталин и разрешил елку, когда узнал, что Горький всегда празднует.

У нас был большой праздник, приглашали всех детей соседских. Дедом Морозом был наш сосед, полярник Отто Шмидт. С большой черной бородой, с мешком подарков, которые он раздавал детворе. Мамы наши решали заранее, что дарить. Чтобы подарок получить, надо было или станцевать, или стишок рассказать.

Я пела «Спи, младенец, мой прекрасный» и укачивала большую куклу. Дедушка слушал и плакал. Светлана тоже стих какой-то говорила.

Бывала она у нас и на праздновании Нового года на Малой Никитской. Как-то мы гадали — на подносе жгли бумагу, а потом ставили так свет, чтобы на стене появилась тень. Светлана тоже сожгла бумагу и ей кто-то начал говорить. Разумеется, пророчил все хорошее. А когда мы за столом уже сидели, она мне шепнула: «Что он выдумывал, когда там могила с крестом была видна. Сказал бы сразу».

Чего она там увидела? Но я ее не стала расспрашивать. Сама испугалась.

* * *

Хорошо помню день, когда умер Сталин. Моя сестра плакала. А я — нет. Я жалела Светлану. Мы с Серго были на похоронах. Подходили к Светлане, они с Васей сидели у гроба.

Я Сталина не боялась. Я вообще была небоязлива. Нет, даже так скажу— я Сталина ненавидела. Из-за Светланы. И фразы, которую он произнес с невероятной злостью, глядя мне прямо в глаза.

Светлана ведь жила в Кремле до замужества. Я бывала у нее, вместе уроки делали. Два раза Сталин нас звал на обед. Обычные были обеды, ничего особенного. Для меня это было как-то привычно. Только вот эта его фраза…

Мы сидели обедали, все было спокойно. Он любил подтрунивать надо мной. В тот день спросил, много ли мальчиков вокруг меня крутится. Я тут же в краску, застенчивой девочкой была. Потом Сталин вдруг откладывает ложку и спрашивает: «Как там ваша старрррруха поживает?». Светлана вполголоса пояснила, что это он о бабушке моей спрашивает.

Меня как будто по голове стукнули. Я потом выбросить из головы это уже не могла. Видела его страшные глаза, проницательные, как у гипнотизера, желтоватые, тигриные. Я его навсегда запомнила — Сталин был невысокий, одна рука всегда согнута. И это раскатистое «ррр».

* * *

А для меня бабушка была святым человеком. Я как-то была в Риме и оказалась с приятельницей в церкви. Священник пригласил в свой кабинет. Я поднялась. Он усадил меня и показал продуктовую карточку: «Это сделала ваша бабушка. Она добилась разрешения на эту карточку».

Оказалось, что в концлагерь на Соловках попал его отец, там был страшный голод. Пароход не мог подвезти продукты в плохую погоду, на острове часто просто не оставалось пищи. Конечно, охрана себе припасы делала, а заключенных не кормили. И моя бабушка выхлопотала его матери карточку, согласно которой женщина могла посылать раз в месяц посылку с продуктами. Благодаря этому и удалось выжить.

Когда я уже выходила из церкви, этот настоятель мне сказал: «Бабушка ваша была святым человеком».

Очень многих она спасала. За границу как-то отправляла. Она очень была в Европе популярна, до революции жила несколько лет в Париже, членом партии эсэров была. Ну и жена Горького, конечно. С ней потом ничего не могли сделать. Ее хорошо знали в мире, и советские власти побоялись тронуть.

* * *

Светлана знала, как я отношусь в бабушке и поняла, как меня задели слова ее отца. Кстати, в школе Светлана носила фамилию Сталина. Ее так и к доске вызывали. И двойки ставили, если заслуживала. У нас вообще были объективные преподаватели. Потом уже, когда она поступала в институт, взяла фамилию матери.

Как-то мы сидели на балкончике особняка на Малой Никитской, моя комната располагалась на втором этаже и имела выход на балкон. А тогда после войны масса иностранцев в Москву приехало, англичан много. Все шли в дом приемов МИДа. И, помню, Светлана, слушая их речь, вдруг говорит: «Вот бы где я хотела жить».

И так она в итоге и сделала. Получается, мысль уехать возникла у нее, когда она еще девчонкой была.

В школе мы сидели за одной партой. Как-то в школу приехало какое-то начальство. Конечно, их завели в наш класс. Шел урок литературы, и меня вызвали отвечать на вопрос о «Матери» Горького. У меня сразу возникло чувство протеста. Если бы просто меня спросили, ответила. А тут как внучку, покрасоваться перед высокими гостями. И я смолчала. Светлана смотрела на все это и улыбалась. Она ведь тоже из-за этого и убежала за границу. Терпеть не могла, когда ее воспринимали только как дочь Сталина и только поэтому обращали внимание.

В этом отношении отличалась другая Светлана, дочь Вячеслава Молотова. Ее красиво очень одевали. Она на два года младше нас была. Помню, в 1936 году она встречала детей испанцев. Такая мизансцена была — нас выстроили по бокам широкой лестницы, которая вела на второй этаж. Снизу вели детей, маленьких совсем, а Светлана Молотова спускалась им навстречу сверху. На площадке между пролетами они встретились и пожали ручку друг другу.

Мы со Светланой Сталиной хохотали. Уже тогда понимали, что это смешно.

Я вообще многое поняла в жизни благодаря Светлане. Я же была глупее ее. А она уже тогда все видела, все понимала.

То, что я после своих лазаний через забор, немного пришла в норму, случилось благодаря Светлане. Стала книжки читать. Светлана очень любила читать и меня приучила.

* * *

Модницей Светлана не была. Потому что за наряды полагалось деньги платить, а у Светланы их не было. Первое платье — я помню — только в десятом классе сшила. Пошла к папе и попросила денег на платье для выпускного. Он дал.

Она в специальном ателье заказала. Как сейчас помню, из темно-зеленого материала. Красивое платье получилось. Она его надевала, когда я на дачу к ней приехала. Целое событие было: «Подожди, я сейчас выйду».

Когда Светлана замуж вышла за сына Жданова (Андрей Жданов — ближайший соратник Сталина, первый секретарь Ленинградского обкома и горкома ВКП (б), Председатель Верховного Совета РСФСР, его сын Юрий занимался наукой, был профессором, доктором химических наук. — Примеч. И.О.), у нее шуба появилась норковая. В этом браке она стала уже покупать хорошие вещи.

На свадьбе со Ждановым я у нее не была. Не принято было людей на такие вещи приглашать. Да и после моего замужества за Серго наши пути редко пересекались. Но в гостях у нее несколько раз бывала.

* * *

Светлана, кстати, с моей мамой была дружна. Да все, кто видел маму, ею увлекались. Что такого было в маме? Красивая она была, конечно. Но дело не в красоте. Она была женственная, добрая. Очаровательная. Именно так о ней говорили: «Очаровательная». И вот так ей не везло.

Простил ли Сталин отказ выйти за него замуж? Ее-то простил. Но все, кто подходил близко к маме — страдали. Сталин, конечно, интересовался всеми. Если ему о ком-то докладывали, то немедленно следовала кара.

Говорили ли мы с мамой о папе? Это была для нее непростая тема. Когда он вернулся в СССР, все и началось. Его просто стали спаивать. Хотя в той же Италии всегда в доме было вино, но папа не пил, только за столом и только по какому-то поводу.

Почему он простудился в тот роковой день? Мама сказала: «Еще раз увижу тебя в таком состоянии, мы расстанемся». И когда он все-таки в таком состоянии приехал, находясь до этого в гостях у Ягоды, то не посмел зайти в дом, решил посидеть в саду, заснул и замерз.

Об отце мама не любила говорить. Это была ее боль. Она всегда говорила: «Потеряли мы Италию, потеряли мы нашу любовь и друг друга».

Папу похоронили на Новодевичьем. Памятник сделала Вера Мухина, но идею предложил дедушка, взяв за основу работу Микеланджело, создавшего из мрамора фигуру раба. За папиной головой, если обратите внимание, огромная глыба, которая словно прижимает его к земле. Этой глыбой был дедушка, он так считал. Если бы не требование Ленина оставаться подле Горького, папа мог бы многое сделать, он был очень талантлив.

Когда памятник был готов, бабушка сказала Мухиной: «Вы продлили мне свидание с сыном». Дедушка без Максима прожил всего два года, но это уже было, скорее, просто физическое существование. Мы все хотели, чтобы его тоже похоронили на Новодевичьем. Но Сталин распорядился — только Кремлевская стена. Кто бы посмел поспорить…

* * *

Мама жила до последнего дня на Малой Никитской, ей оставили три комнаты. Остальное уже было музеем Горького.

Она прожила недолгую жизнь. Столько переживаний выпало, и все она держала в себе. Всегда была очень вежливой, улыбчивой, никому не показывала, что у нее на душе творилось.

Вы видели портрет мамы кисти Корина — так она выглядела в последние годы. Сумела сохранить свою красоту. Я даже сама любовалась ею.

Мама умерла неожиданно, ей было всего 69 лет.

Да, она жаловалась на сердце, у нее бывали приступы. Но все равно верилось, что впереди еще есть время. Помню, мы обсуждали ее грядущий 70-летний юбилей, думали, как будем отмечать.

В тот день она мне утром позвонила. Просила приехать… До сих пор не могу себе простить, что не бросила все дела и не поехала к ней в Жуковку. Столько лет прошло, а только начинаю думать про это, как сразу слезы на глазах появляются…

Мама позвонила, а я решила, что еще успеется. Ну, как всегда бывает, Господи, все же мы люди живые, кто же думал… Ну, в общем, она пошла к своей приятельнице, художнице. И там ей стало плохо. Она вытащила какое-то лекарство, стала принимать. Мимо шел Николай Булганин (соратник Сталина, до 1958 года — член Политбюро и Председатель Совета министров СССР. — Примеч. И. О.) у него там же, в Жуковке, дача была. И он маме предложил: «Вам что-то нехорошо, зайдите ко мне, моя дача рядом».

Мама отказалась: «Нет-нет, я сейчас к себе пойду». Она действительно смогла дойти до своего дома, легла на диван. И все.

Гроб стоял в дедушкином доме на Малой Никитской. Мы похоронили ее на Новодевичьем, рядом с папой…

* * *

Я осталась одна. Такой близкой подруги, как Светлана, у меня больше не было. Мы с ней совершенно разные были, абсолютно. Но в тоже время дополняли друг друга. И мне ее, конечно, не хватало.

В Барвихе рядом жила дочь министра культуры Михайлова, мы с ней дружили. Но не так близко. А ведь Светланина дача тоже находилась рядом. Но она уже со мной не здоровалась. Проходила мимо и отворачивалась, смотрела в другую сторону. Она тогда уже была замужем, у нее рос маленький мальчик, Иосиф.

А потом появился индус. Надо отдать должное, она ухаживала за ним. Я думаю, что он уже знал о своем близком конце.

О том, что Светлана осталась за границей, я услышала по радио. Неожиданностью это для меня не стало. Я знала, что она несчастный человек. Потому что видела, что в стране происходит. Очень многое видела. Вот у меня газета есть, со статьей о Светлане — «Я всегда ненавидела советскую Россию». Я храню ее.

* * *

Когда Светлана в 1984 году приезжала в СССР, мы с ней не встречались. Мало того, интересный случай произошел. Я сидела на балконе особняка на Малой Никитской. А Светлана проходила мимо с дочерью, которая родилась у нее уже в Америке. И девочке все время что-то рассказывала. Вижу, она рукой показывает на наш дом и что-то говорит. И замечает, что я на балконе сижу. Но она даже не поздоровалась. И я, естественно, тоже промолчала. Хотя когда издали ее увидела, хотела позвать… При том, что ссоры между нами не было. Видимо, Серго не могла мне простить. Даже спустя столько лет. Смешно. И грустно.

Мы со Светланой после ее отъезда так больше и не поговорили. Но я читала ее книги, очень хорошие.

Да она вообще способная была. Хотела поступать на литературный факультет. А отец запретил: «Пойдешь на исторический». И она пошла.

Вспоминаю ее часто. Недавно ко мне приезжала наша общая подруга, Алла Славуцкая, дочь посла СССР в Японии в 1940 году. Мы с ней сидели, о Светлане говорили. Алла очень жалела ее, говорила, что ей было плохо из-за того, что она уехала. А я не согласилась — ну почему плохо, если Светлана этого все время хотела. И она избежала того, чтоб на нее пальцем показывали.

Это вот ее все время бесило, когда люди — она видела — шепчутся: «Смотри, смотри, там эта…».

Это же ужасно. Алла считает, что Светлана большую ошибку сделала. А я считаю, что никакой ошибки не было.

Светлана прожила свою жизнь так, как считала нужным. Это был ее выбор…

Не зря Светлана и Марфа были лучшими подругами, много у них общего. Марфа Максимовна тоже всегда руководствуется собственным выбором и, кажется, живет так, как считает нужным. В загородной квартире она сама себе хозяйка. Сын живет в Киеве, одна дочь — в Финляндии, вторая — в Москве. Конечно, они и общаются, и видятся.

Следующая глава

biography.wikireading.ru

Марфа-красавица - МК

Внучка Максима Горького: «Со Светланой, дочкой Сталина, мы разошлись из-за Серго, сына Берии…»

— Когда мне было пять месяцев, мама заразилась брюшным тифом, и у нее, естественно, пропало молоко, — рассказывает Марфа Пешкова. — Папа в ужасном состоянии помчался в Сорренто искать кормилицу. Когда он уже был в полном отчаянии, ему подсказали: в одной семье живет ослица, которая только что родила. А ослиное молоко очень близко к женскому. И меня кормили этим молоком, пока не нашли кормилицу. Она тоже была необыкновенная. До меня она кормила наследного принца итальянского короля.

— Кому вы обязаны редким именем Марфа?

— Папа с мамой назвали Марией, а когда из Рима приехал меня крестить архимандрит Симеон, дедушка решил дать мне имя Марфа. Крестины проходили у нас дома, дедушка был на подхвате, когда меня окунали в купель, держал полотенце. Дедушка и бабушка в церковь не ходили, потому что считали, что священнослужители вне службы не всегда себя ведут подобающим образом. Но перед праздником бабушка всегда просила домработницу отнести деньги в храм.

— Каким дедушкой был Максим Горький?

— Он нас с сестрой очень любил. Мы с ним гуляли на даче в Горках, когда он был свободен. Нам говорили: «Дедушка зовет вас!» Мы бежали и вместе шли в лес. Дедушка любил собирать грибы. Когда сезон заканчивался и лес пустел, где-то за воротами еще попадались грибы. Мы приносили их в наш лес и подсаживали. Дедушка, конечно, догадывался, потому что наши грибы неглубоко сидели в земле, но виду не подавал и всегда страшно радовался: «Сегодня у нас опять урожай!» Во время прогулок он рассказывал много историй из своего детства. Когда после его смерти я открыла его книгу «Детство», меня не покидало ощущение, что я это уже знаю.

— А с какого времени вы себя помните?

— В памяти остались фрагменты. Я хорошо помню Сорренто и потом, спустя многие годы, даже камень нашла, за которым мне на Пасху прятали яички. Нас с сестрой Дарьей водили в итальянскую школу, потому что думали, что мы пойдем туда учиться. После урока рисования дети подарили нам рисунки, которые я хранила. А потом, во время войны, кто-то хорошо пошуровал у нас в доме на Никитской. На переменке маленькие итальянцы хулиганили и делали что хотели, даже танцевали под музыку. Все было не так, как в московской школе, где мы чинно ходили парами по коридору. Если мальчишки начинали драться, получали замечание в дневник.

— Вы учились в 25-й образцовой школе вместе с детьми советской элиты и сидели за одной партой со Светланой Сталиной. Выбор школы был неслучаен?

— Меня и отправили в эту школу из-за Светланы. Сталин приезжал к дедушке, а когда умерла его жена Надежда Аллилуева, привез к нам Светлану. Он очень хотел, чтобы она общалась со мной и с Дарьей. И еще просил жену Берии Нину Теймуразовну опекать Светлану, приглашать ее в гости, чтобы ей не было так одиноко.

Марфа была одной из самых завидных невест.

— Помните, как вы познакомились?

— Я помню, как она вошла в дом, встала около зеркала и начала шапочку беленькую снимать, как вдруг водопадом рассыпались золотые волосы в кудрях. Когда детей маленьких знакомят, они не знают, о чем говорить. Нас вывели в сад погулять, и потом она вместе с папой уехала. А второй раз уже меня повезли к ней. Встретила нянечка и повела к Светлане. Она сидела в комнате и что-то шила из черной ткани. На меня особенно не взглянула, только кивнула. Мы сидели и молчали. Потом я спросила: «А ты что шьешь?» — «Кукле платье». — «А почему черное?» — «Я из маминого платья шью». Потом посмотрела на меня внимательно: «Ты разве не знаешь, что у меня мама умерла?» — и стала плакать. Я сказала: «А у меня папа умер». И тоже заплакала. Это горе нас надолго объединило.

— Как вела себя дочь Сталина в школе?

— Светлана была очень скромной. И терпеть не могла, когда на нее обращали внимание как на дочь Сталина. Она от этого и уехала, потому что знала, что ничего не изменится. В начальной школе ее сопровождал охранник, и то она всегда просила, чтобы он отставал на два-три шага. Дружила еще с Аллой Славуцкой, ее отец был послом в Японии, Раей Левиной. Дни рождения Светланы праздновались на даче, а не в Кремле.

— Как вам казалось: Сталин любил дочь?

— Пока была маленькой, любил. А потом, когда Светлана подросла, стала девушкой и начала заглядываться на мальчиков, он ее прямо возненавидел. У него какая-то ревность появилась и, когда он узнал, что она начала встречаться с Алексеем Каплером, сразу его выслал. А они просто гуляли по улицам, ходили в музей, между ними ничего не было.

— Марфа Максимовна, вы часто видели Сталина. Как вы к нему относились?

— Сталина я ненавидела из-за Светланы. Сколько раз она плакала. Он грубо с ней разговаривал: «Сними эту кофту! Для кого ты вырядилась?» Она в слезы. Как-то мы с ней вместе уроки делали, у меня с математикой было плохо, Сталин напротив сидел. Он любил подтрунивать: «Много ли мальчиков прыгает вокруг тебя?» Меня, естественно, бросало в краску, ему это очень нравилось. Однажды сидим со Светланой, кушаем, и вдруг он на меня такими злыми глазами посмотрел: «Как ваша стар-руха поживает?» С таким раскатистым «р»! Мне даже в голову не могло прийти, о ком он спрашивал. Светлана шепнула: «Это он о бабушке твоей!» А моя бабушка, Екатерина Павловна Пешкова, никого не боялась. Всегда шла напролом. Когда она приезжала к нам на правительственную дачу, говорила охраннику: «Я к внучке!» Тот бежал звонить: пропускать или нет? Естественно, пропускали. Сталин ее ненавидел, но боялся тронуть. Ее знали слишком много людей и здесь, и за рубежом.

— Время было страшное. Начинались первые аресты. А к Светлане обращались знакомые с просьбами помочь?

— Я знаю, что однажды она вступилась за кого-то. Сталин ее отругал и жестко сказал, чтобы это было в первый и последний раз. Так же, как она однажды прибежала радостная сообщить, что выходит замуж за Гришу Морозова, Сталин крикнул: «Что, русского не могла найти?» — и хлопнул дверью.

— В школе вы со Светланой были ближайшими подругами, а потом перестали общаться...

— Со Светланой мы десять лет просидели за одной партой. Разошлись мы из-за Серго, сына Берии, потому что она была в него влюблена еще со школы. Он пришел к нам в девятом классе. Она мне говорила: «Я его знаю, мы в Гагре познакомились, он такой хороший парень!». Его воспитывала немка Элечка, потому что мама, Нина Теймуразовна, химик по профессии, все время работала. Серго прекрасно знал немецкий язык, как и мы с Дарьей, у нас тоже была немецкая нянечка. Воспитание нас с Серго объединяло. Другие мальчики хулиганили, особенно Микоянчики. Я помню, в Барвихе, из-за того, что мы с сестрой не вышли, они сняли калитку и выкинули ее в овраг.

Серго также был приучен не жадничать за столом: брать столько, сколько можешь съесть, чтобы тарелка была чистая. Я и сейчас не могу что-то оставить на тарелке. Немецкие воспитательницы привили нам пунктуальность. Если приятельницы меня приглашают в гости к шести часам, я и прихожу к шести. А они только начинают салатик резать, и я тоже включаюсь в работу.

— Как Светлана восприняла ваше замужество? С ревностью?

— Когда мы с ней впервые встретились после того, как я вышла замуж за Серго, она сказала: «Ты мне больше не подруга!» Я спросила: «Почему?» — «Ты знала, что я его любила больше всех, и не должна была за него выходить замуж. Не важно, что у меня Гриша! Может быть, через пять лет был бы Серго». Она считала, что когда-нибудь добьется своего. Звонила нам домой. Когда я подходила к телефону, Светлана вешала трубку. А Серго жутко выходил из себя: «Опять эта рыжая бестия звонит!»

— Роковая любовь. Светлана ведь уже была замужем?

— Да, у нее уже был Гриша Морозов. Фамилия его отца Мороз. Грише прибавили окончание «ов», когда он в школу пошел. У Светланы и Гриши уже родился сын Ося, но все равно она испытывала чувства к Серго. Во время войны, находясь в эвакуации в Куйбышеве, она как-то уговорила Васю (Василия Сталина. — Е.С.), чтобы он слетал с ней к Серго. Потом Серго мне рассказывал, что это был кошмар. Он не знал, как себя вести. Вроде и не выгонишь.

— А как вас приняли родители мужа? Все-таки вы вошли в очень непростую семью. Одно имя Берия наводило ужас.

— Лаврентий меня обнял и сказал: «Теперь ты наша». Тогда не принято было играть шумные свадьбы. Мы расписались, дома за столом выпили хорошего грузинского винца. Когда у меня родилась первая дочь, Нина, свекровь сразу бросила работу и занялась внучкой. А Лаврентий каждую субботу приезжал на дачу и проводил с женой воскресенье. А по будням допоздна сидел у Сталина, который хотел, чтобы все они находились при нем. Так что разговоры о том, что у Лаврентия было 200 любовниц, не очень соответствуют реальности. Конечно, у него были женщины, последняя даже родила ему ребенка, но не столько, сколько ему приписывают!

— Жене, Нине Теймуразовне, приходилось смиряться?

— Смиряться? У нее тоже один охранник был в фаворитах в Гагре. Я как-то подслушала их шепоты на балконе.

— Марфа Максимовна, родные арестованных вас не просили замолвить слово перед наркомом Берией?

— Нет, никогда. Бабушка приехала один раз со списками заключенных, и он сказал: «Дорогая Екатерина Павловна, я вас очень прошу этого не делать. Вы должны понять, почему. Все передавайте моему секретарю».

— А у вас свекор не вызывал чувства страха?

— Да что вы! Наоборот! На даче по утрам, только они с Ниной Теймуразовной просыпались, сразу просили принести запеленутого ребятеночка — мою первую дочь, Нину. Клали между собой и могли час просто любоваться. Масса была снимков, где Лаврентий Берия возит коляску или держит внучат на коленях. После его ареста все эти фотографии у меня конфисковали.

Марфа Пешкова, Серго Берия с первенцем Ниной, 47-й год.

— Как это было?

— Лаврентия Берию убили в Москве, в его квартире. Я знаю это точно, потому что через несколько лет я встретилась с одним из охранников, и он подтвердил. А за нами пришли, когда мы были на даче. Ночью нас с детьми и с няней Элечкой посадили в машину и увезли на спецдачу, где даже радио не было. Мы не знали, что произошло. Казалось, что это переворот. Я думала, нас везут на расстрел. В то время я ждала третьего ребенка, была на восьмом месяце, с пузом. Это был какой-то конспиративный дом, где, наверное, держали иностранцев, потому что я под ковром нашла доллар. Мы 20 дней провели там. На бумажке отмечали каждый день. Гулять разрешалось от этого дерева и до того дерева.

Потом Серго забрали в тюрьму. Выводили его якобы на расстрел, а мать подводили к окну и говорили: «Не скажете — расстреляем вашего сына!» И то же проделывали с ним.

После ареста мужа меня привезли в Барвиху. Конечно, за меня просили и мама, и бабушка. Когда мы подъехали к даче, все стояли на улице. Первый вопрос, который я задала родным, был: «Что случилось?» У бабушки в руках была газета.

— Серго Берию потом выслали в Свердловск. Вы поехали с мужем?

— Да. В Свердловске мы жили за городом, в районе Химмаша, потому что Нина Теймуразовна пошла туда работать. Когда Серго разрешили ехать в Москву, он категорически отказался. И поехал на Украину, где у него была тетя. Мне очень нравилось в Свердловске. Москва — не мой город, кроме старого Арбата. Я люблю Киев, там живет мой сын.

— А почему вы развелись?

— Когда я однажды приехала из Москвы и мы с Серго вышли погулять, вдруг появляется разъяренная девица, которая идет прямо на нас и кричит ему: «Ты с кем?». Я ничего понять не могу. Он стоит красный, молчит. Я пролепетала: «Я — жена!» Она ему кричит: «Ты же мне паспорт показывал, что ты не женат!» И действительно, у него в новом паспорте штампа не было. Ему дали фамилию матери Гегечкори и отчество Алексеевич.

Я была в таком состоянии, что могла убить, и понимала, что не смогу держать себя в руках. Это все ослиное молочко. (Смеется). Я моментально решаю. Собрала вещи, купила билет и вечером уехала в Москву. Потом я позвонила Серго и сказала: «Я с тобой развожусь». Даже в «Вечерке» было опубликовано сообщение о нашем разводе.

— А потом вы встречались?

— Конечно. Я часто ездила в Киев и, уже поразмыслив, поняла, что сын должен быть рядом с отцом, и отправила его туда.

— Знаю, что, когда Серго Берию арестовали, ваша мама написала письмо на имя Ворошилова: «Убедительно прошу Вас принять участие в судьбе Марфы — внучки А.М.Горького, дед и отец которой сами погибли от руки врагов народа. Прошу, чтобы ей было разрешено жить в нашей семье...» Вы тоже считаете, что ваших отца и деда убрали?

— Папа мешал. Это я точно знаю. Потому что в то время это был единственный человек, который связывал дедушку с миром. Уже устроили пропускной пункт, хотя еще существовал дедушкин секретарь Крючков, который решал, кого пускать, а кого — нет. Папу стали очень часто приглашать на разные мероприятия. Дедушка не мог ездить по состоянию здоровья и посылал сына. Попробуй не выпить, когда первый тост был за Сталина и за советскую власть! Пили стаканами. А папа только что приехал в СССР, он полжизни прожил за границей. Он был патриотом и находился за рубежом потому, что Ленин ему сказал: «Твое назначение — быть рядом с отцом». Когда дедушка собрался вернуться в Сорренто на зиму, Сталин ему сказал: «У нас есть Крым. Мы вам предоставим дачу. Забудьте про Сорренто!» Самое счастливое время нашей семьи — это Сорренто. Дедушку больше не выпустили в Италию, хотя там оставались его вещи. Мама и бабушка ездили паковать его книги и вещи. Кстати, дом не был собственностью Горького, он снимал его у герцога ди Серракаприола.

— Вашего отца элементарно спаивали?

— Делали все, чтобы он начал пить. Мама и Валентина Михайловна Ходасевич рассказывали, что в доме всегда было легкое вино «Кьянти», но чтобы кто-то любил пить — нет. Разве что Крючков. Я даже помню, как на даче в Горках-Х он уже с утра наливал коньяк и немного разбавлял его нарзаном. Папу я никогда не видела пьяным, но чувствовал он себя плохо. Помню, как мы с Дарьей поехали к зубному врачу с папой, и вдруг он резко остановил машину, я даже носом ударилась о стекло и заплакала. Папа вышел и долго стоял на улице. Ему было трудно дышать.

Сталин и члены Политбюро несут урну с прахом Горького.

— Я читала, будто бы ваш папа умер из-за того, что в нетрезвом состоянии заснул на скамейке, где его оставил Крючков. Ночь была холодная, и он замерз.

— Все было не так. В тот день папа приехал от Ягоды, который его все время звал и напаивал. А моя мама до этого сказала ему твердо: «Если ты еще раз приедешь в таком состоянии, то я с тобой развожусь». Папа вышел из машины и направился в парк. Сел на скамейку и заснул. Разбудила его нянечка. Пиджак висел отдельно. Это было 2 мая. Папа заболел и вскоре умер от двустороннего воспаления легких. Ему было всего 36 лет.

— Как Горький пережил смерть единственного сына?

— А он и не пережил, ушел через два года. Когда дедушка писал «Клима Самгина», первым читателем был Максим. Потом уже дедушка после пятичасового чая собирал всех домочадцев и сам читал вслух.

— А Ягода действительно ухаживал за вашей мамой?

— Все разговоры, что за мамой ухаживал Ягода, просто домыслы. Его посылал сам Сталин. Ему хотелось, чтобы мама о нем хорошо думала, и Ягода должен был ее подготовить. Он показывал ей альбомы, посвященные деяниям Сталина, которому мама давно нравилась. Сталин положил на нее глаз еще тогда, когда впервые привез к нам Светлану. Он всегда приезжал с цветами. Но мама в очередной их разговор на даче твердо сказала «нет». После этого всех, кто приближался к маме, сажали. Первым был Иван Капитонович Луппол, директор Института мировой литературы. Уже после войны у мамы появился Мирон Мержанов, известный архитектор. Его тоже арестовали. Потом настал черед Владимира Попова, который очень помогал маме. После этого она сказала: «Больше ни один одинокий мужчина не войдет в мой дом».

— У вашей бабушки, Екатерины Павловны Пешковой, женского счастья тоже не было. У Максима Горького были яркие романы.

— Но с бабушкой у него всю жизнь сохранялись особые отношения. Он хотел, чтобы она приезжала когда хотела. И в его доме всегда была комната Екатерины Павловны, в которую гостей не пускали, кроме меня и сестры, когда кто-то из нас заболевал. Так и говорили: «бабушкина комната». Последней любовью дедушки стала Мария Игнатьевна Будберг. А у бабушки был Михаил Константинович, с которым они вместе завтракали. Летом он жил у бабушки в Барвихе, где у него была своя комната. Муж и не муж. Они познакомились на даче, где Катюша умирала — бабушкина дочка. Она была в таком состоянии, что не хотела жить. Михаил Константинович сумел вывести ее из депрессии. Дедушка был в это время с Марией Федоровной Андреевой в Америке и прислал сухое соболезнование.

— Ваша бабушка возглавляла Политический Красный Крест. Тысячи людей обязаны ей своей жизнью.

— В Италии меня познакомили с настоятелем русской церкви. Он усадил меня за стол и вытащил фотографию: «Это моя мама». Потом показал документ: «Благодаря этой бумажке я живу на свете!». Его отца выслали на Соловки, и жена обратилась к моей бабушке за помощью. Бабушка выхлопотала, чтобы раз в месяц по этому пропуску могли посылать питание. На Соловках люди умирали голодной смертью, потому что, когда не было навигации и продукты кончались, ссыльных не кормили. Священник сказал: «Ваша бабушка — святой человек!»

www.mk.ru

Серго Берия и Марфа Пешкова: Что разрушило брак сына всемогущего Лаврентия Берии и внучки Максима Горького

Они были очень разными, Серго Берия и Марфа Пешкова, но в тоже время их роднило происхождение, воспитание и система, наложившая неизгладимый отпечаток на их жизни. Главной составляющей их брака были самые настоящие чувства, которые могли бы преодолеть любые испытания. Но не сложилось. Трое детей и совместные переживания не смогли сохранить их семью. Что же могло помешать им прожить вместе всю жизнь?

Связующая нить

Марфа Пешкова. / Фото: www.szabadibela.hu

Марфа Пешкова, внучка знаменитого советского писателя Максима Горького, сидела за одной партой со Светланой Сталиной, дочерью Иосифа Виссарионовича. Девочки много общались, бывали друг у друга дома, были лучшими подругами. Они были разными, но именно эта разность их и объединяла.

Марфа любила активный отдых, занималась спортом, каталась на велосипеде. Светлана, наоборот, предпочитала спокойные занятия, очень много читала. Они находили общие точки соприкосновения, всё время открывали друг другу что-то новое. Но позже чувства к одному юноше стали непреодолимой преградой между девочками.

Светлана Сталина с отцом. / Фото: www.proza.ru

Светлана Сталина познакомилась с сыном Лаврентия Берии Серго во время отдыха в Гаграх. И уже тогда почувствовала к нему симпатию. Она не приучена была делиться своими переживания даже с самыми близкими людьми, поэтому о чувствах её никто не догадывался.

Серго Берия с отцом. / Фото: www.ntv.ru

Они учились классе в седьмом, когда на даче у Сталина Марфа впервые увидела Серго. Он был красив и обаятелен, отличался хорошими манерами и был галантен по отношению к девочкам, что делало его героем грёз не одной юной представительницы прекрасного пола.

Но тогда ещё сердце Марфы не дрогнуло. Она отметила красивого мальчика, но никаких чувств к нему не возникло. Всё случилось много позже, уже после окончания школы.

Новая семья

Марфа Пешкова, Жуковка, 1937 г. / Фото: www.fictionbook.ru

Марфа даже представить себе не могла, что Серго обратил на неё внимание. В день их знакомства он общался только со Светланой. Когда им доводилось случайно встретиться в Москве, они оба лишь обменивались приветствиями.

В один из летних вечеров, когда девушка уже окончила школу, он появился на даче, где жила летом с семьёй Марфа. Приехал не один, а вместе с общими знакомыми. После этого стал приезжать к девушке уже один, неизменно оказывая ей знаки внимания.

Серго Берия с мамой и женой. / Фото: www.fictionbook.ru

Серго уже учился в Ленинградской академии связи, а Марфа ездила к нему в Ленинград. Они ходили вместе в Эрмитаж, ездили в Петергоф, много гуляли, всё больше понимая, насколько они близки друг другу.

Молодые люди писали друг другу письма, которые поначалу попадали на стол Лаврентию Павловичу. Они с женой неизменно открывали их первыми и лишь потом, запечатав, передавали сыну. Правда, самостоятельно они не могли прочесть ни слова. Серго и Марфа, практикуясь в английском, договорились писать друг другу только на иностранном языке. О том, что письма далеко не сразу попадали к возлюбленному, Марфа узнала несколько лет спустя, когда Нино Теймуразовна обмолвилась о разочаровании, неизменно настигавшем её, когда из письма любимой девушки сына она не могла прочесть ни строчки.

Серго Берия и Марфа Пешкова с дочерью Ниной. / Фото: www.mtdata.ru

Впрочем, она относилась к выбору Серго весьма благосклонно, даже приглашала Марфу переночевать на их даче, когда супруга там не было. Нино Гегечкори присматривалась к будущей невестке, а с Лаврентием Берия девушка познакомилась уже в тот день, когда официально стала супругой Серго.

Родители Серго радушно приняли жену сына в семью. С удовольствием проводили вместе семейные вечера, позже радовались появлению внуков. Лаврентий Берия в семье был неизменно мягок и заботлив, ходил на прогулки с внучкой, рассказывал множество веселых историй. Серго и Марфа были счастливы.

Светлана Сталина с мужем, Григорием Морозовым. / Фото: www.kommersant.ru

А дружба Марфы Пешковой и Светланы Сталиной окончательно расстроилась. Светлана уже была замужем, но обвинила подругу в том, что она позволила себе стать женой человека, с которым Светлана познакомилась раньше и была в него влюблена. Она надеялась всё же добиться внимания Серго, но его женитьба на Марфе разрушила её планы.

Разрушенное счастье

Берия с женой Ниной (слева), сыном Серго и невесткой Марфой (справа). / Фото: www.lamp.im

Марфа уже ждала появления на свет третьего ребенка, когда расстреляли Лаврентия Берию, а её с мужем и детьми быстро увезли с правительственной дачи, поселив в другом загородном доме. А потом Серго арестовали и продержали в заключении почти год, после чего отправили в ссылку. Нино Теймуразовна с сыном обосновались в Свердловске. У всех членов семьи Лаврентия Берии к этому моменту были новые документы на фамилию Гегечкори. Марфа поначалу тоже поехала в Свердловск, позже, по настоянию свекрови уехала назад в Москву, заниматься детьми. Но при малейшей возможности Марфа ездила к мужу.

Серго Берия с женой и дочерью. / Фото: www.gordon.com.ua

В очередной приезд жены Серго и Марфа отправились на прогулку. И встретили девушку, которая вдруг набросилась на Серго едва ли не с кулаками, требуя сказать, что за женщина с ним рядом. Девушка оказалась новой подругой мужа. В тот же вечер Марфа улетела в Москву и вскоре подала на развод.

Марфа Пешкова и Серго Берия.

Серго Берия и Марфа Пешкова смогли сохранить нормальные отношения, бывшая жена позволила сыну Сергею жить в Киеве вместе с отцом, понимая, что мальчику нужно мужское воспитание. Она неоднократно навещала Серёжу, встречалась с бывшим мужем. Но былые чувства в ней умерли, ещё в тот момент, когда она узнала о его измене.

Источник

udimir.ru

ВНУЧКА ГОРЬКОГО И НЕВЕСТКА БЕРИИ

Есть такое выражение «неувядающая красота». Это про нее — Марфу Пешкову. Внучка Максима Горького и Екатерины Пешковой, подруга детства Светланы Сталиной, невестка Лаврентия Берии. Она не скрывает свой возраст, но поверить невозможно, что этой моложавой, обаятельной и смешливой женщине на днях исполнилось 87. Секрет своей жизненной силы Марфа Максимовна объясняет просто: «Занимаюсь спортом и мало кушаю. У нас в доме не было культа еды».Она родилась в итальянском Сорренто. Сегодня живет на две страны: полгода в Испании, полгода в России. Из окна ее квартиры в ближнем Подмосковье виден сосновый лес. На лоджии разноцветные ракушки, морские камешки, причудливая коряга — здесь все напоминает ее родное Средиземноморье. И, конечно, забавная фигурка ослика с поклажей. Впрочем, ослик — это отдельная история…

фото: Елена Светлова

87 ей не дашь…

— Когда мне было пять месяцев, мама заразилась брюшным тифом, и у нее, естественно, пропало молоко, — рассказывает Марфа Пешкова. — Папа в ужасном состоянии помчался в Сорренто искать кормилицу. Когда он уже был в полном отчаянии, ему подсказали: в одной семье живет ослица, которая только что родила. А ослиное молоко очень близко к женскому. И меня кормили этим молоком, пока не нашли кормилицу. Она тоже была необыкновенная. До меня она кормила наследного принца итальянского короля.

— Кому вы обязаны редким именем Марфа?

— Папа с мамой назвали Марией, а когда из Рима приехал меня крестить архимандрит Симеон, дедушка решил дать мне имя Марфа. Крестины проходили у нас дома, дедушка был на подхвате, когда меня окунали в купель, держал полотенце. Дедушка и бабушка в церковь не ходили, потому что считали, что священнослужители вне службы не всегда себя ведут подобающим образом. Но перед праздником бабушка всегда просила домработницу отнести деньги в храм.

— Каким дедушкой был Максим Горький?

— Он нас с сестрой очень любил. Мы с ним гуляли на даче в Горках, когда он был свободен. Нам говорили: «Дедушка зовет вас!» Мы бежали и вместе шли в лес. Дедушка любил собирать грибы. Когда сезон заканчивался и лес пустел, где-то за воротами еще попадались грибы. Мы приносили их в наш лес и подсаживали. Дедушка, конечно, догадывался, потому что наши грибы неглубоко сидели в земле, но виду не подавал и всегда страшно радовался: «Сегодня у нас опять урожай!» Во время прогулок он рассказывал много историй из своего детства. Когда после его смерти я открыла его книгу «Детство», меня не покидало ощущение, что я это уже знаю.

— А с какого времени вы себя помните?

— В памяти остались фрагменты. Я хорошо помню Сорренто и потом, спустя многие годы, даже камень нашла, за которым мне на Пасху прятали яички. Нас с сестрой Дарьей водили в итальянскую школу, потому что думали, что мы пойдем туда учиться. После урока рисования дети подарили нам рисунки, которые я хранила. А потом, во время войны, кто-то хорошо пошуровал у нас в доме на Никитской. На переменке маленькие итальянцы хулиганили и делали что хотели, даже танцевали под музыку. Все было не так, как в московской школе, где мы чинно ходили парами по коридору. Если мальчишки начинали драться, получали замечание в дневник.

— Вы учились в 25-й образцовой школе вместе с детьми советской элиты и сидели за одной партой со Светланой Сталиной. Выбор школы был неслучаен?

— Меня и отправили в эту школу из-за Светланы. Сталин приезжал к дедушке, а когда умерла его жена Надежда Аллилуева, привез к нам Светлану. Он очень хотел, чтобы она общалась со мной и с Дарьей. И еще просил жену Берии Нину Теймуразовну опекать Светлану, приглашать ее в гости, чтобы ей не было так одиноко.

фото: Елена Светлова

Марфа была одной из самых завидных невест.

— Помните, как вы познакомились?

— Я помню, как она вошла в дом, встала около зеркала и начала шапочку беленькую снимать, как вдруг водопадом рассыпались золотые волосы в кудрях. Когда детей маленьких знакомят, они не знают, о чем говорить. Нас вывели в сад погулять, и потом она вместе с папой уехала. А второй раз уже меня повезли к ней. Встретила нянечка и повела к Светлане. Она сидела в комнате и что-то шила из черной ткани. На меня особенно не взглянула, только кивнула. Мы сидели и молчали. Потом я спросила: «А ты что шьешь?» — «Кукле платье». — «А почему черное?» — «Я из маминого платья шью». Потом посмотрела на меня внимательно: «Ты разве не знаешь, что у меня мама умерла?» — и стала плакать. Я сказала: «А у меня папа умер». И тоже заплакала. Это горе нас надолго объединило.

— Как вела себя дочь Сталина в школе?

— Светлана была очень скромной. И терпеть не могла, когда на нее обращали внимание как на дочь Сталина. Она от этого и уехала, потому что знала, что ничего не изменится. В начальной школе ее сопровождал охранник, и то она всегда просила, чтобы он отставал на два-три шага. Дружила еще с Аллой Славуцкой, ее отец был послом в Японии, Раей Левиной. Дни рождения Светланы праздновались на даче, а не в Кремле.

— Как вам казалось: Сталин любил дочь?

— Пока была маленькой, любил. А потом, когда Светлана подросла, стала девушкой и начала заглядываться на мальчиков, он ее прямо возненавидел. У него какая-то ревность появилась и, когда он узнал, что она начала встречаться с Алексеем Каплером, сразу его выслал. А они просто гуляли по улицам, ходили в музей, между ними ничего не было.

— Марфа Максимовна, вы часто видели Сталина. Как вы к нему относились?

— Сталина я ненавидела из-за Светланы. Сколько раз она плакала. Он грубо с ней разговаривал: «Сними эту кофту! Для кого ты вырядилась?» Она в слезы. Как-то мы с ней вместе уроки делали, у меня с математикой было плохо, Сталин напротив сидел. Он любил подтрунивать: «Много ли мальчиков прыгает вокруг тебя?» Меня, естественно, бросало в краску, ему это очень нравилось. Однажды сидим со Светланой, кушаем, и вдруг он на меня такими злыми глазами посмотрел: «Как ваша стар-руха поживает?» С таким раскатистым «р»! Мне даже в голову не могло прийти, о ком он спрашивал. Светлана шепнула: «Это он о бабушке твоей!» А моя бабушка, Екатерина Павловна Пешкова, никого не боялась. Всегда шла напролом. Когда она приезжала к нам на правительственную дачу, говорила охраннику: «Я к внучке!» Тот бежал звонить: пропускать или нет? Естественно, пропускали. Сталин ее ненавидел, но боялся тронуть. Ее знали слишком много людей и здесь, и за рубежом.

фото: Елена Светлова

— Время было страшное. Начинались первые аресты. А к Светлане обращались знакомые с просьбами помочь?

— Я знаю, что однажды она вступилась за кого-то. Сталин ее отругал и жестко сказал, чтобы это было в первый и последний раз. Так же, как она однажды прибежала радостная сообщить, что выходит замуж за Гришу Морозова, Сталин крикнул: «Что, русского не могла найти?» — и хлопнул дверью.

— В школе вы со Светланой были ближайшими подругами, а потом перестали общаться...

— Со Светланой мы десять лет просидели за одной партой. Разошлись мы из-за Серго, сына Берии, потому что она была в него влюблена еще со школы. Он пришел к нам в девятом классе. Она мне говорила: «Я его знаю, мы в Гагре познакомились, он такой хороший парень!». Его воспитывала немка Элечка, потому что мама, Нина Теймуразовна, химик по профессии, все время работала. Серго прекрасно знал немецкий язык, как и мы с Дарьей, у нас тоже была немецкая нянечка. Воспитание нас с Серго объединяло. Другие мальчики хулиганили, особенно Микоянчики. Я помню, в Барвихе, из-за того, что мы с сестрой не вышли, они сняли калитку и выкинули ее в овраг.

Серго также был приучен не жадничать за столом: брать столько, сколько можешь съесть, чтобы тарелка была чистая. Я и сейчас не могу что-то оставить на тарелке. Немецкие воспитательницы привили нам пунктуальность. Если приятельницы меня приглашают в гости к шести часам, я и прихожу к шести. А они только начинают салатик резать, и я тоже включаюсь в работу.

— Как Светлана восприняла ваше замужество? С ревностью?

— Когда мы с ней впервые встретились после того, как я вышла замуж за Серго, она сказала: «Ты мне больше не подруга!» Я спросила: «Почему?» — «Ты знала, что я его любила больше всех, и не должна была за него выходить замуж. Не важно, что у меня Гриша! Может быть, через пять лет был бы Серго». Она считала, что когда-нибудь добьется своего. Звонила нам домой. Когда я подходила к телефону, Светлана вешала трубку. А Серго жутко выходил из себя: «Опять эта рыжая бестия звонит!»

— Роковая любовь. Светлана ведь уже была замужем?

— Да, у нее уже был Гриша Морозов. Фамилия его отца Мороз. Грише прибавили окончание «ов», когда он в школу пошел. У Светланы и Гриши уже родился сын Ося, но все равно она испытывала чувства к Серго. Во время войны, находясь в эвакуации в Куйбышеве, она как-то уговорила Васю (Василия Сталина. — Е.С.), чтобы он слетал с ней к Серго. Потом Серго мне рассказывал, что это был кошмар. Он не знал, как себя вести. Вроде и не выгонишь.

— А как вас приняли родители мужа? Все-таки вы вошли в очень непростую семью. Одно имя Берия наводило ужас.

— Лаврентий меня обнял и сказал: «Теперь ты наша». Тогда не принято было играть шумные свадьбы. Мы расписались, дома за столом выпили хорошего грузинского винца. Когда у меня родилась первая дочь, Нина, свекровь сразу бросила работу и занялась внучкой. А Лаврентий каждую субботу приезжал на дачу и проводил с женой воскресенье. А по будням допоздна сидел у Сталина, который хотел, чтобы все они находились при нем. Так что разговоры о том, что у Лаврентия было 200 любовниц, не очень соответствуют реальности. Конечно, у него были женщины, последняя даже родила ему ребенка, но не столько, сколько ему приписывают!

— Жене, Нине Теймуразовне, приходилось смиряться?

— Смиряться? У нее тоже один охранник был в фаворитах в Гагре. Я как-то подслушала их шепоты на балконе.

— Марфа Максимовна, родные арестованных вас не просили замолвить слово перед наркомом Берией?

— Нет, никогда. Бабушка приехала один раз со списками заключенных, и он сказал: «Дорогая Екатерина Павловна, я вас очень прошу этого не делать. Вы должны понять, почему. Все передавайте моему секретарю».

— А у вас свекор не вызывал чувства страха?

— Да что вы! Наоборот! На даче по утрам, только они с Ниной Теймуразовной просыпались, сразу просили принести запеленутого ребятеночка — мою первую дочь, Нину. Клали между собой и могли час просто любоваться. Масса была снимков, где Лаврентий Берия возит коляску или держит внучат на коленях. После его ареста все эти фотографии у меня конфисковали.

Марфа Пешкова, Серго Берия с первенцем Ниной, 47-й год.

— Как это было?

— Лаврентия Берию убили в Москве, в его квартире. Я знаю это точно, потому что через несколько лет я встретилась с одним из охранников, и он подтвердил. А за нами пришли, когда мы были на даче. Ночью нас с детьми и с няней Элечкой посадили в машину и увезли на спецдачу, где даже радио не было. Мы не знали, что произошло. Казалось, что это переворот. Я думала, нас везут на расстрел. В то время я ждала третьего ребенка, была на восьмом месяце, с пузом. Это был какой-то конспиративный дом, где, наверное, держали иностранцев, потому что я под ковром нашла доллар. Мы 20 дней провели там. На бумажке отмечали каждый день. Гулять разрешалось от этого дерева и до того дерева.

Потом Серго забрали в тюрьму. Выводили его якобы на расстрел, а мать подводили к окну и говорили: «Не скажете — расстреляем вашего сына!» И то же проделывали с ним.

После ареста мужа меня привезли в Барвиху. Конечно, за меня просили и мама, и бабушка. Когда мы подъехали к даче, все стояли на улице. Первый вопрос, который я задала родным, был: «Что случилось?» У бабушки в руках была газета.

— Серго Берию потом выслали в Свердловск. Вы поехали с мужем?

— Да. В Свердловске мы жили за городом, в районе Химмаша, потому что Нина Теймуразовна пошла туда работать. Когда Серго разрешили ехать в Москву, он категорически отказался. И поехал на Украину, где у него была тетя. Мне очень нравилось в Свердловске. Москва — не мой город, кроме старого Арбата. Я люблю Киев, там живет мой сын.

— А почему вы развелись?

— Когда я однажды приехала из Москвы и мы с Серго вышли погулять, вдруг появляется разъяренная девица, которая идет прямо на нас и кричит ему: «Ты с кем?». Я ничего понять не могу. Он стоит красный, молчит. Я пролепетала: «Я — жена!» Она ему кричит: «Ты же мне паспорт показывал, что ты не женат!» И действительно, у него в новом паспорте штампа не было. Ему дали фамилию матери Гегечкори и отчество Алексеевич.

Я была в таком состоянии, что могла убить, и понимала, что не смогу держать себя в руках. Это все ослиное молочко. (Смеется). Я моментально решаю. Собрала вещи, купила билет и вечером уехала в Москву. Потом я позвонила Серго и сказала: «Я с тобой развожусь». Даже в «Вечерке» было опубликовано сообщение о нашем разводе.

— А потом вы встречались?

— Конечно. Я часто ездила в Киев и, уже поразмыслив, поняла, что сын должен быть рядом с отцом, и отправила его туда.

— Знаю, что, когда Серго Берию арестовали, ваша мама написала письмо на имя Ворошилова: «Убедительно прошу Вас принять участие в судьбе Марфы — внучки А.М.Горького, дед и отец которой сами погибли от руки врагов народа. Прошу, чтобы ей было разрешено жить в нашей семье...» Вы тоже считаете, что ваших отца и деда убрали?

— Папа мешал. Это я точно знаю. Потому что в то время это был единственный человек, который связывал дедушку с миром. Уже устроили пропускной пункт, хотя еще существовал дедушкин секретарь Крючков, который решал, кого пускать, а кого — нет. Папу стали очень часто приглашать на разные мероприятия. Дедушка не мог ездить по состоянию здоровья и посылал сына. Попробуй не выпить, когда первый тост был за Сталина и за советскую власть! Пили стаканами. А папа только что приехал в СССР, он полжизни прожил за границей. Он был патриотом и находился за рубежом потому, что Ленин ему сказал: «Твое назначение — быть рядом с отцом». Когда дедушка собрался вернуться в Сорренто на зиму, Сталин ему сказал: «У нас есть Крым. Мы вам предоставим дачу. Забудьте про Сорренто!» Самое счастливое время нашей семьи — это Сорренто. Дедушку больше не выпустили в Италию, хотя там оставались его вещи. Мама и бабушка ездили паковать его книги и вещи. Кстати, дом не был собственностью Горького, он снимал его у герцога ди Серракаприола.

— Вашего отца элементарно спаивали?

— Делали все, чтобы он начал пить. Мама и Валентина Михайловна Ходасевич рассказывали, что в доме всегда было легкое вино «Кьянти», но чтобы кто-то любил пить — нет. Разве что Крючков. Я даже помню, как на даче в Горках-Х он уже с утра наливал коньяк и немного разбавлял его нарзаном. Папу я никогда не видела пьяным, но чувствовал он себя плохо. Помню, как мы с Дарьей поехали к зубному врачу с папой, и вдруг он резко остановил машину, я даже носом ударилась о стекло и заплакала. Папа вышел и долго стоял на улице. Ему было трудно дышать.

фото: Елена Светлова

Сталин и члены Политбюро несут урну с прахом Горького.

— Я читала, будто бы ваш папа умер из-за того, что в нетрезвом состоянии заснул на скамейке, где его оставил Крючков. Ночь была холодная, и он замерз.

— Все было не так. В тот день папа приехал от Ягоды, который его все время звал и напаивал. А моя мама до этого сказала ему твердо: «Если ты еще раз приедешь в таком состоянии, то я с тобой развожусь». Папа вышел из машины и направился в парк. Сел на скамейку и заснул. Разбудила его нянечка. Пиджак висел отдельно. Это было 2 мая. Папа заболел и вскоре умер от двустороннего воспаления легких. Ему было всего 36 лет.

— Как Горький пережил смерть единственного сына?

— А он и не пережил, ушел через два года. Когда дедушка писал «Клима Самгина», первым читателем был Максим. Потом уже дедушка после пятичасового чая собирал всех домочадцев и сам читал вслух.

— А Ягода действительно ухаживал за вашей мамой?

— Все разговоры, что за мамой ухаживал Ягода, просто домыслы. Его посылал сам Сталин. Ему хотелось, чтобы мама о нем хорошо думала, и Ягода должен был ее подготовить. Он показывал ей альбомы, посвященные деяниям Сталина, которому мама давно нравилась. Сталин положил на нее глаз еще тогда, когда впервые привез к нам Светлану. Он всегда приезжал с цветами. Но мама в очередной их разговор на даче твердо сказала «нет». После этого всех, кто приближался к маме, сажали. Первым был Иван Капитонович Луппол, директор Института мировой литературы. Уже после войны у мамы появился Мирон Мержанов, известный архитектор. Его тоже арестовали. Потом настал черед Владимира Попова, который очень помогал маме. После этого она сказала: «Больше ни один одинокий мужчина не войдет в мой дом».

— У вашей бабушки, Екатерины Павловны Пешковой, женского счастья тоже не было. У Максима Горького были яркие романы.

— Но с бабушкой у него всю жизнь сохранялись особые отношения. Он хотел, чтобы она приезжала когда хотела. И в его доме всегда была комната Екатерины Павловны, в которую гостей не пускали, кроме меня и сестры, когда кто-то из нас заболевал. Так и говорили: «бабушкина комната». Последней любовью дедушки стала Мария Игнатьевна Будберг. А у бабушки был Михаил Константинович, с которым они вместе завтракали. Летом он жил у бабушки в Барвихе, где у него была своя комната. Муж и не муж. Они познакомились на даче, где Катюша умирала — бабушкина дочка. Она была в таком состоянии, что не хотела жить. Михаил Константинович сумел вывести ее из депрессии. Дедушка был в это время с Марией Федоровной Андреевой в Америке и прислал сухое соболезнование.

— Ваша бабушка возглавляла Политический Красный Крест. Тысячи людей обязаны ей своей жизнью.

— В Италии меня познакомили с настоятелем русской церкви. Он усадил меня за стол и вытащил фотографию: «Это моя мама». Потом показал документ: «Благодаря этой бумажке я живу на свете!». Его отца выслали на Соловки, и жена обратилась к моей бабушке за помощью. Бабушка выхлопотала, чтобы раз в месяц по этому пропуску могли посылать питание. На Соловках люди умирали голодной смертью, потому что, когда не было навигации и продукты кончались, ссыльных не кормили. Священник сказал: «Ваша бабушка — святой человек!» SeniorinSeniorin

a.kras.cc

Московская красавица: Тимоша Пешкова

Знавшие Надежду Пешкову в один голос твердят: она была обворожительна. По словам Ромена Роллана, «весела, проста и прелестна». И всякий, кто входил в ее круг, неизбежно влюблялся.

Однако, глядя на ее фотографии, в таком подчеркивании не красоты, а именно милоты, обаяния, видится нечто снисходительное. Да и в остроте ума многие современники ей отказывали. Дело не только в банальной ревности. Надежда Алексеевна совсем молоденькой вышла замуж за сына Максима Горького и сразу оказалась вовлечена в царивший вокруг «Буревестника революции» водоворот, из которого, по сути, так никогда и не выбралась. А окружали пролетарского писателя не самые простые и доброжелательные люди, у многих из которых был, словами Виктора Шкловского, «муравьиный спирт вместо крови».

Пешкова до конца (а умерла она, немного не дожив до семидесяти) оставалась невесткой Горького. Занималась его наследием, была хранительницей музея и жила в том самом знаменитом особняке Рябушинского, который был предоставлен «главному пролетарскому писателю» после возвращения в СССР. За последние десятилетия много раз менялась оптика взгляда не только на творчество Горького, но и на его биографию. По тем же причинам сегодня почти невозможно представить, чем действительно жила реальная Надежда Алексеевна.

Она была дочерью хирурга-уролога Алексея Введенского, одного из первых, кто стал применять эндоскопические методы исследования. Сын дьякона, он уже после семинарии окончил Московский университет, долго работал в Томске, где дослужился до действительного статского советника и даже получил потомственное дворянство. Надежда, предпоследняя из восьми детей, там и родилась. В Москву семья вернулась, когда она уже ходила в школу. Алексей Андреевич купил двухэтажный дом на Патриарших прудах, на первом этаже открыл урологический кабинет. С началом войны там стал работать небольшой госпиталь, выросший в больницу на сто коек. В 1944-м особнячок по адресу Ермолаевский переулок, 11, сломали, на его месте построили знаменитый Дом со львами Генштаба Вооруженных сил СССР. Во времена, когда Никита Хрущев боролся с излишествами в архитектуре, именно это здание он приводил в пример чересчур украшенных.

Введенские. 1910-е. Надя — в светлом платье в первом ряду

Надежда училась во французской гимназии на Суворовском бульваре. В 1918-м умерла ее мать, Александра Леонидовна, дочь успешного самарского адвоката. По некоторым данным — от «испанки», по воспоминаниям брата — от нервного расстройства, получив ложное известие о гибели сына-офицера. Отец поспешил пристроить 17-летнюю Наденьку замуж. Особенно он не церемонился. Дочка должна была повторить судьбу Александры Леонидовны: когда-то она, опрометчиво дав согласие на предложение Алексея Андреевича, так и не уговорила его освободить ее от обязательств и прожила всю жизнь с нелюбимым мужем. В женихи Надежде был назначен ординатор отца. Но вроде бы уже после венчания в церкви в Брюсовом переулке он напился, а невеста так испугалась, что выскочила из окна и убежала. Существуют и другие версии разрыва, но мне нравится эта — тут впору говорить о судьбе: по сути, именно пристрастие к алкоголю следующего мужа Надежды Алексеевны погубило и его, и ее счастливую семейную жизнь.

С сыном Горького Максимом Пешковым Наденька познакомилась еще школьницей. Встретилась на катке на Патриарших. Максим ухаживал, а в 1921-м предложил Введенской и ее подруге, младшей дочери Шаляпина Лидии, прокатиться вместе с ним и его знаменитым отцом за границу. Наденька с Лидой были знакомы с актером Рубеном Симоновым и собирались поступать в Вахтанговскую студию, но они никогда еще не путешествовали и дали себя уговорить.

Официальной причиной отъезда Горького из России было обострение давнего туберкулеза. Неофициальных несколько, от разногласий с Лениным и чуть ли не полного неприятия советской власти до плохих отношений с «революционным диктатором» Петрограда Григорием Зиновьевым, которого Горький считал своим личным врагом.

В Берлине Надежда Алексеевна с Максимом расписались. В том же 1921-м из столицы Германии Горький признавался в одной из корреспонденций: «Писать о Максиме — трудно. Он находится около своей жены, стараясь держаться, как только можно ближе к ней — будто все еще не уверен в реальности своего брака и Тимошина бытия. Тимоша — славная штука, очень милая». В другом письме за молчаливый характер Горький называл невестку красивым растением. Но это все эпитеты, а вот данное им же прозвище Тимоша приклеилось к Надежде Алексеевне на всю жизнь. Вроде бы однажды она вышла к столу остриженная по тогдашней европейской моде. Короткие непослушные волосы выбились из-под шляпы, Горький усмехнулся: «Тимошка, как есть Тимошка!» (так в старину окликали кучеров). Ну и закрепилось.

Алексей Максимович все свое окружение наделил прозвищами. А хоровод вокруг него крутился немалый — и в квартире на Кронверкском проспекте в Петербурге, и в Европе. Будучи в недобром расположении духа, Горький даже ворчал: «Двадцать жоп кормлю». Сам он был просто Дукой, от итальянского «герцог». Гражданскую жену Алексея Максимовича времен Тимоши, Марию Закревскую-Бенкендорф-Будберг, звали Чобунькой, секретаря Петра Петровича Крючкова — Пе-Пе-Крю, его жену — Цеце. Еще рядом с Горьким был художник Иван Ракицкий, застрявший в доме еще в 1918-м, с какого-то времени постоянно жила медсестра Олимпиада Черткова. Наезжала первая и единственная официальная жена, мать единственного сына Максима, Екатерина Павловна Пешкова. Наконец, постоянно кто-то гостил или просто столовался.

Прожив пару лет в Германии и дождавшись итальянских виз в Мариенбаде, весной 1924-го Горький со свитой добрался до Сорренто. Уже в ноябре сняли виллу Il Sorito («Улыбка») на скалистом мысе Капо ди Сорренто, в полутора километрах от центра. Именно в этом доме, с балконов которого открывался вид на Неаполитанский залив и панораму Везувия, Надежда Алексеевна проведет, пожалуй, самые счастливые свои десять лет. Не зря в старости на вопрос о покойном муже Максиме Алексеевиче она лишь твердила: «Потеряли мы Италию, потеряли мы нашу любовь и друг друга».

Максим и Надежда Пешковы в Сорренто. 1920-е

Горький к тому времени был уже всемирно популярен. Художница Валентина Ходасевич по прозвищу Купчиха вспоминала, что прохожие хватали illustrissimo scriptore (глубокоуважаемого писателя) за руки, становились перед ним на колени и даже, выпрягая лошадь, сами тащили его экипаж. Кругом бежали «охранявшие покой синьора Горького» поклонники и во весь голос кричали: «Viva Gorki! Саго! Carino! Che Cello!» («Да здравствует Горький! Дорогой! Дорогуша! Какой красавец!»). Забавно, но, по словам свекрови Тимоши, Екатерины Павловны, гулять по Неаполю невозможно было и с ней. Девушка тогда красилась в блондинку, и темпераментные южане не давали ей проходу.

Отношения, царившие на самой вилле, были куда менее однозначны. Та же Екатерина Пешкова ненавидела Пе-Пе-Крю, которого ввела в дом его любовница, Мария Федоровна Андреева, когда-то уведшая у нее Горького. Но благоволила третьей жене своего мужа, баронессе Марии Будберг. Однажды баронесса влюбилась в какого-то итальянца. Горький об этом узнал, хотел покончить с собой. Молодежь нашла у него пистолет и долго караулила. С Алексеем Максимовичем начала кокетничать гостившая в Сорренто с Владиславом Ходасевичем Нина Берберова, об этом в свою очередь стало известно баронессе, и Берберова была вынуждена уехать.

По сравнению с такими страстями у Максима Алексеевича и Тимоши царила идиллия. Они занимали нижний этаж дома — Горький называл его детским. 17 августа 1925 года родилась Марфа, через два года всех вновь прибывших вели знакомиться с «академиком Ферсманом» — так дед окрестил младшую внучку, Дарью. «Существо с абсолютно голым черепом, толстое, улыбающееся, очень симпатичное» действительно походило на прославленного минеролога.

Горький наверху работал, на «детской» половине преимущественно развлекались. Когда становилось скучно, Максим Алексеевич покупал две бутылки «Асти», бутылку мандаринового ликера, конфет и вечером звал всех к себе. Танцевали под граммофон, пели, играли в шарады. Если глава семейства долго не хотел идти спать, затягивали «Солнце всходит и заходит». Он умолял: «Перестаньте вы, черти драповые», но потом все же уходил наверх. В Сочельник на первом этаже обязательно устраивали елку с подарками.

Тимоша вышла замуж практически со школьной скамьи, совсем девочкой. Семейная жизнь, по всей видимости, никак не нарушила ее безмятежного существования. Не знакомая с бытовыми заботами и привыкшая к всеобщему восхищению, она казалась чересчур легкомысленной. Правда, оказавшись среди людей, занятых творчеством, Тимоша тоже попыталась найти себя. И начала рисовать под влиянием живших или гостивших в Сорренто Александра Бенуа, Бориса Шаляпина, Валентины Ходасевич, Сергея Коненкова и Константина Коровина. Спустя годы, вернувшись в Москву, она продолжит заниматься с художником Павлом Кориным, которому благоволил Горький. Особых высот Надежда Алексеевна не достигла. Она писала портреты горьковского окружения, впоследствии передавала или продавала их в его многочисленные музеи.

Тимоша с мужем могли забавно препираться из-за какого-нибудь карандаша, а потом с хохотом мириться. По сути, оба были совсем «несмышленышами». По воспоминаниям желчного Владислава Ходасевича, который сблизился с Горьким в Сорренто, мужу Тимоши «по характеру трудно было дать больше тринадцати. Он был славный парень, веселый, уживчивый. Он очень любил большевиков, но не по убеждению, а потому, что вырос среди них и они всегда его баловали. Он ухаживал за своей мотоциклеткой, собирал почтовые марки, читал детективные романы и ходил в синематограф, а придя, пересказывал фильмы, сцену за сценой, имитируя любимых актеров, особенно комиков. У него у самого был замечательный клоунский талант, и если бы ему нужно было работать, из него вышел бы первоклассный эксцентрик. Но он отродясь ничего не делал». Шкловский называл Максима Алексеевича советским принцем. Горький сына обожал, хотя и поругивал за безалаберность. Домашнее прозвище у него было Поющий Глист.

Надежда Пешкова. 1930-е

Но все отмечали, что Пешков был чрезвычайно энергичным, легким на подъем и небесталанным. Он увлекался авиастроением, интересно рисовал. Член ВКП(б) с 1917 года, в Октябрьскую революцию Максим Алексеевич участвовал в уличных боях, потом работал в Управлении всеобщего военного обучения, был газетным корреспондентом, в 1918 году, в пору голода, участвовал в поездке в Барнаул за хлебом для Москвы. В той командировке он написал рассказ «Лампочка» и по настоянию отца отправил его в «Известия» для публикации. Не разобравшись в Пешковых, его напечатали как рассказ Горького. И в Италии именно Максим Алексеевич редактировал и иллюстрировал домашний журнал «Соррентийская правда», который выпускали на вилле.

Сам он часто рассказывал жене, как еще в 1919-м, когда он вступил добровольцем в Красную Армию, хороший знакомый семьи Ленин решительно воспротивился, заявив: «Ваш фронт — около вашего отца». И когда Горький уезжал за границу в 1921-м, Максиму Алексеевичу тоже было велено за ним «приглядывать». Екатерина Павловна на Ильича за это сердилась.

По сути, Максима, который и так находился в тени отцовской славы, заставили быть ее заложником. Периодически он грозился вести дела, но дальше намерений дело не продвигалось. На этом поприще его место занял более поднаторевший в издательских тонкостях секретарь Петр Крючков, который следил за западными переводами и выколачивал гонорары. Пешкову же оставались теннис и автовождение. «С Максимом мы очень подружились в Италии, сделали вместе на автомобиле много тысяч километров, провели много вечеров за бутылкой Кьянти… » — признавался впоследствии Исаак Бабель в письме матери. Пешков даже участвовал в автомобильных гонках, что скрывал от отца, которого всю жизнь звал по имени — Алексеем.

Пешков склонял отца к поездке в СССР. Еще и потому, что самого его зазывала в Москву мать, Екатерина Павловна. Она с 1922 года возглавляла организацию «Помощь политическим заключенным» и, естественно, находилась в тесном контакте с советскими властями. Приезжая в Сорренто, манила сына обещаниями Феликса Дзержинского предложить ему место службы и выделить автомобиль. Видимо, больше всего Максима Алексеевича подстегивала жажда жизни, которую было так легко утолить в революционной стране. В ЧК он уже служил, и такое будущее его не смущало. Но Горький не спешил возвращаться, говорил Ходасевичу: «Мне все-таки этого дурака жалко. Я же вижу, что не в нем дело. Думают — за ним и я поеду. А я не поеду, дудки».

Однако уже с середины 1920-х годов в Италию все чаще приезжали официальные советские лица, а Алексей Максимович получал до полусотни писем в день с призывами «помочь поднять культурный уровень советского народа». В 1928-м ему исполнилось шестьдесят. В «Правде» появилось поздравление Совета Народных Комиссаров, в котором говорилось об огромных его заслугах «перед рабочим классом, пролетарской революцией и перед Союзом Советских Социалистических Республик». И 28 мая, после шести с половиной лет отсутствия, «Буревестник революции» все же решился на поездку в СССР, где, по словам наркома просвещения РСФСР Анатолия Луначарского, его «восторженно схватил в свои гигантские объятия победоносный пролетариат». Причем «схватил», естественно, вместе со всем семейством и еще на подъезде: начиная с пограничной станции весь путь сопровождался торжественными встречами. В Москве, после митинга у Белорусского вокзала, его несли на руках до квартиры Екатерины Павловны в Машковом переулке, впоследствии переименованном в улицу Чаплыгина.

Пешковы. 1928 г.

Результатом ознакомительной пятинедельной поездки по стране стал цикл очерков «По Союзу Советов». Кстати, больше всего Горького восхитила повсеместная чистота и организация труда. Восхитился он и на следующий год, когда посетил Соловецкий лагерь особого назначения — как лабораторию, в которой выводят «новый тип человека». В Великобритании как раз вышла книжка бежавшего из СЛОНа ингуша Созерко Мальсагова «Адские острова: советская тюрьма на Дальнем Севере», и Алексей Максимович был призван опровергнуть описанные в ней ужасы. Ездил туда Алексей Максимович с Тимошей. Солженицын описал этот визит в «Архипелаге ГУЛАГе»: «Знаменитый писатель сошел на пристань в Бухте Благоденствия. Рядом с ним была его невестка, вся в коже (черная кожаная фуражка, кожаная куртка, кожаные галифе и высокие узкие сапоги), живой символ ОГПУ плечо о плечо с русской литературой».

Зэковский фольклор сохранил немало легенд о той поездке. Самой живучей стала история о некоем 14-летнем заключенном, который сказал: «Слушай, Горький! Все, что ты видишь, — это неправда. А хочешь правду знать? Рассказать?» Да, кивнул писатель и попросил выйти всех сопровождающих. Мальчик полтора часа рассказывал «правду», и из барака Алексей Максимович вышел, заливаясь слезами — он вообще был слезлив. После отъезда дорогих гостей мальчика расстреляли. Тимоша тоже оставила воспоминания о той поездке: «Угощали нас соловецкой селедочкой, она небольшая, но поразительно нежная и вкусная, тает во рту». Вокруг «потемкинских деревень», которые показывали Горькому, и восхваления им Соловков сломано немало копий. В защиту Надежды Алексеевны скажу, что у этой еще молодой женщины, по сути, не было еще никакого жизненного опыта. Не думаю, что показательный наряд был чем-то более серьезным, чем дань революционной романтике.

Следующие несколько лет Горький проводил теплые месяцы в Союзе, а зимовать возвращался в Сорренто. Действовал прямо по частушке, которую сам приводит в одном из писем с припиской «Дальше неприлично»:

«Судьба число своих насмешковДобавила еще одним:Приехал литератор ПешковИ снова вдруг исчез как дым».

В 1932-м именем «великого пролетарского писателя» были названы Нижний Новгород и главная улица Москвы, оно было присвоено Московскому Художественному театру. И то ли в том же, то ли в 1933-м Горький окончательно вернулся в СССР. Несмотря на то что он специально оговаривал для себя возможность уезжать на зиму в Италию, паспорт для выезда ему больше не давали. Якобы сам Сталин сказал: «У нас есть Крым». Правда, вещи Горького остались в Италии, за ними ездили Тимоша со свекровью. А Горький последние свои зимы провел в Форосе, в усадьбе Тессели. Для поездок туда ему выделили специальный железнодорожный вагон. И уже спустя совсем немного времени он говорил: «Видите, какие красоты у нас в Крыму — не хуже Италии!»

Со временем НКВД настолько контролировало жизнь горьковской семьи, что проникнуть в нее можно было только через специально устроенный пропускной пункт. Это очень не одобряли горьковские знакомые, но он бездействовал. Бесцеремонность, с которой действовал глава НКВД Генрих Ягода, тогда многие связывали с его влюбленностью в Тимошу, которая была общеизвестна. Жена Алексея Толстого, Наталья Крандиевская, вспоминала такую сценку: «По ступенькам поднимался из сада на веранду небольшого роста лысый человек в военной форме. Его дача находилась недалеко от Горок. Он приезжал почти каждое утро на полчаса к утреннему кофе, оставляя машину у задней стороны дома, проходя к веранде по саду. Он был влюблен в Тимошу, добивался взаимности, говорил ей: “Вы меня еще не знаете, я все могу”. Растерянная Тимоша жаловалась… »

То, что Ягода активно ухаживал за Надеждой Алексеевной, подтверждает и тогдашний посол США в СССР Джозеф Эдвард Дэвис, и маршал Тухачевский, которого автор книги «Сталин и заговор Тухачевского» Валентин Лесков тоже относит к любовникам Надежды Алексеевны. Хотел, дескать, сделать своей связной, в том числе и для негласной связи с Ягодой, но отверг эту идею, решив, что ей не хватает ума.

Никто не спорит, что поведение Надежды Алексеевны до смерти мужа было безупречным. Но 11 мая 1934-го Максим Пешков умер от пневмонии. Казалось бы, обычная болезнь, но о том, что ее вызвало, до сих пор нет единого мнения. Виталий Шенталинский в книге «Рабы свободы: документальные повести» приводит разноречивые сведения. «Захворал папа, простудился на аэродроме, лежит, кашляет», — сообщил Горький внучкам, которые были в Крыму. Надежда Алексеевна как будто вспоминала, что муж простудился на рыбной ловле. «После выпивки я вывел Макса в сад и оставил на скамейке», — говорил позже Петр Крючков. В Горках еще кое-где лежал снег, и Максим, заснув на улице, банально простудился. Доходило и до совсем «желтой» версии, будто бы Пешков неожиданно вошел в отцовскую спальню и обнаружил Тимошу в постели с Горьким. В отчаянии он выбежал на улицу и подхватил двустороннее воспаление легких. Ходили сплетни о том, что Алексей Максимович испытывает к невестке далеко не отцовские чувства, так, о его «снохачестве» говорила в частном разговоре вдова Всеволода Иванова. Было все-таки что-то ненормальное в душном сосуществовании горьковских жен, чад и домочадцев.

Дом-музей А. М. Горького на Малой Никитской улице

Наконец, не так давно появилась еще одна версия — дочери секретаря Крючкова, прижитой им от горьковской именной стипендиатки Кусургашевой. После праздничного застолья по случаю Первомая на даче в Горках Максим Пешков с приятелем, директором Института красной профессуры Павлом Юдиным, прихватив с собой бутылку коньяка, пошли на берег Москвы-реки. Выпили в беседке, присели на берегу и заснули. Первым проснулся Юдин и, не разбудив товарища, пошел обратно к дому. К вечеру того же дня у Пешкова поднялась температура, на следующий день определили двустороннее воспаление легких. Впоследствии Юдин стал референтом Сталина, директором Института философии АН СССР.

Лечили, по словам дочерей, странно: вливали касторку, когда у него была температура под сорок, его все время подташнивало. Вот и сгорел за девять дней. Но дочери вообще считают, что смерть отца была срежиссирована. Он мешал: на тот момент был единственным человеком, который связывал Горького с миром и мог рассказать ему о том, что действительно творится в стране. Уже больной, Алексей Максимович часто отправлял на всякие официальные мероприятия вместо себя сына, и там его спаивали. На даче в Горках с какого-то момента даже появился фирменный напиток «нарзак» — коньяк, разбавленный минералкой. И в день, когда Пешков заболел, его напоили в гостях у Ягоды. Надежда Алексеевна давно предупреждала: «Еще раз увижу тебя в таком состоянии, и мы расстаемся». Вернувшись подшофе, Пешков не посмел зайти в дом, решил проветриться в саду, заснул и замерз.

Так Тимоша осталась вдовой в тридцать три. Горький пережил сына на два года. Любившая его Валентина Ходасевич писала, что после смерти сына писатель «уже не принадлежал себе, и казалось, что он не человек, а учреждение, им же самим порожденное и теперь, несмотря ни на что, обязанное работать».

Последнюю свою зиму, 1936 года, Горький прожил на крымской даче. В начале лета, не послушав предостережений о том, что может заразиться от гриппующих внучек, вернулся в Москву, а по дороге заехал на Новодевичье, где только установили памятник Максиму Алексеевичу авторства Веры Мухиной. Простудился и через несколько дней умер. На домах вывесили траурные флаги. Хоронили его по высшему разряду, в Кремлевской стене. Екатерина Павловна просила хотя бы частичку праха захоронить на Новодевичьем, но не разрешили.

А еще через два года начался знаменитый Третий Московский процесс, среди членов так называемого право-троцкистского блока под суд попали и Крючков, и Ягода, и два лечивших Горького доктора. Все они сознались в том, что «путем заведомо неправильного лечения умертвили великого писателя». Цель? «При серьезной постановке вопроса о свержении сталинского руководства и захвате власти право-троцкистами центр не мог не учитывать исключительного влияния Горького в стране, его авторитет за границей. Если Горький будет жить, то он поднимет свой голос протеста против нас. Мы не можем этого допустить».

Но еще до «чудовищного убийства» Горького обвиняемые по приказу Ягоды свели в могилу его сына — чтобы ослабить моральный дух отца. На закрытом судебном заседании Ягода полностью это подтвердил, сообщив, что наряду с заговорщическими целями он преследовал и личные. И в тюрьме, по сообщению сидевшего с ним в одной камере — между прочим, по доносу того же Павла Юдина — писателя Владимира Киршона, беспокоился не только о законной жене, но и о Надежде Алексеевне. Упомянув, в частности, что ей от НКВД были переданы 15 тыс. долларов.

По всему выходит, что они с Тимошей все-таки стали любовниками. Когда за год до смерти, в 1935-м, еще и разбился самолет, названный именем Горького, глава НКВД организовал для Алексея Максимовича развлекательную поездку по Волге. Ему было уже совсем нехорошо, медсестра Липа бегала туда-сюда с кислородными подушками. Она рассказывала Бабелю, что как-то, стоя с ней у борта, Горький спросил про Надежду Алексеевну: «Ну что, пускает она его к себе или нет?» Каюты Ягоды и Тимоши были рядом.

И в особняке, построенном специально для Ягоды в Милютинском переулке, Тимоша бывала, и в его загородной резиденции Озерки. А те самые 15 тыс. долларов были переданы ей в 1935 году на европейское турне: Надежда Алексеевна с художником Павлом Кориным, который направлял ее в живописных начинаниях, уехали осматривать музеи Парижа и Лондона.

Дочери Тимоши, Марфа Максимовна и Дарья Максимовна, которые давали много интервью, слишком часто противоречат и себе, и друг другу, не говоря уже о других мемуаристах. Но роман матери с Ягодой отрицают категорически. Они называют его…  сватом Сталина. Мол, альбомы привозил с фотографиями Сталина, репортажи о стройках, которые были как свидетельство того, как в стране все замечательно. Сам Сталин всегда приезжал к Горькому с букетом для Надежды Алексеевны. Поощрял дружбу их дочерей и впервые привез Светлану в Горки на новогоднюю елку еще в 1934 году, когда Дедом Морозом был полярник Отто Шмидт. Буквально через год после смерти Горького Тимоша написала Сталину письмо с предложением организовать музей покойного свекра. Тот приехал на Малую Никитскую и сделал вдове предложение. Надежда Алексеевна категорически отказалась. Почему — она дочерям не рассказывала. Правда это или нет, тем более неизвестно.

В бытовом плане ее жизнь после этого почти не изменилась. Разве что дачу в Горках отобрали. Тимоша продолжала жить в особняке, у дочерей была немка-бонна, а потом и учительница французского, они ходили в одну школу с детьми членов правительства. В частности, в одном классе с Марфой училась дочка Сталина, а с Дарьей — Молотова. Привилегированное окружение не слишком нравилось бабушке девочек Екатерине Пешковой, в молодости убежденной эсерке. Но ее, похоже, никто не спрашивал. В 1947 году Марфа выйдет замуж за сына Лаврентия Берии, Серго, станет матерью троих детей, после его высылки и дальнейшего отказа возвращаться в Москву они разведутся. Пешковы выхлопотали, чтобы ей вернули девичью фамилию. Дарья Максимовна стала актрисой, всю жизнь работает в Театре имени Вахтангова, была замужем за артистом того же театра Александром Граве, которого многие помнят по главной роли в фильме «Беспокойное хозяйство».

Надежда Алексеевна продолжала вращаться в том же кругу советской элиты, в котором давно стала своей. Так, именно к ней обратился в 1942-м Дмитрий Введенский с просьбой, чтобы его взяли на фронт: «Твой старший брат впервые просит тебя о помощи!» Тимоша выхлопотала ему мобилизацию у академика, физиолога Алексея Сперанского — у того был высокий чин в армии.

Наконец пришло время сказать о той главе жизни Пешковой, к которой сводятся почти все сегодняшние рассказы о ней. Сталин не стал наказывать «советскую принцессу» за отказ, но арестовывал каждого мужчину, кто к ней приближался, оставив вокруг «выжженную землю».

Но сначала о том, кто по легенде от общения с Тимошей не пострадал, потому что сам от него отказался. Речь об Алексее Николаевиче Толстом, который ухаживал за Надеждой Алексеевной, когда она только овдовела. Они познакомились еще в 1932-м в Сорренто, видели их вдвоем и в СССР, когда они приезжали осматривать новый советский самолет «Максим Горький» перед испытательным полетом.

Намерения женатого графа были столь очевидны, что Горький шутил, мол, лучше бы ему ограничить все формы духовного общения с чужеродными женщинами общением с единой и собственной женой. Но тот, прожив с Натальей Крандиевской 20 лет, твердо решил жену сменить. И вот якобы однажды Тимоша, Толстой и Ягода сидели вместе за столом. Граф, веселивший компанию, пошутил, что раз в Нижнем Новгороде Ягода работал учеником аптекаря, значит, ему и разливать вино. Тот вспылил и пообещал, что сейчас Толстому нальют фирменную чекистскую настойку, хватит ли у него духа ее допить. Появился адъютант с тремя рюмками, они выпили, и Алексей Николаевич сполз на пол, хватаясь за горло. Ягода хмыкнул, мол, кто не умеет пить, тому нечего и начинать. Адъютант влил графу в рот несколько капель из маленького пузырька, и тот пришел в себя. После этого случая всяческий его интерес к Тимоше сошел на нет.

Куда больше претендует на правду версия разрыва Пешковой и Толстого, которая известна благодаря Вячеславу Всеволодовичу Иванову со слов Ираклия Андроникова: Толстому просто объяснили, что жениться на Надежде Алексеевне нельзя. И он подчинился, Крандиевскую все же бросил, но взял в жены свою секретаршу, Людмилу Крестинскую-Баршеву. Марфа Максимовна годы спустя вспоминала, как к ним прибегала жившая по соседству Людмила Ильинична: «“Тимошенька, Тимошенька, вот есть такой материал, пожалуйста, скажите, какое мне сделать платье”. И мама ей рисовала». У Надежды Алексеевны был хороший вкус, все об этом знали.

Неудивительно, что женщина, всю жизнь до этого имевшая надежный мужской тыл, еще несколько раз собиралась замуж. Когда Пешкова начала собирать материалы для открытия музея-квартиры Горького на Малой Никитской, она познакомилась с академиком Иваном Капитоновичем Лупполом, директором Института мировой литературы имени Горького, одним из авторов концепции диалектического материализма. Он ходил в дом два года и в феврале 1941-го пригласил Пешкову в Грузию, на торжества по случаю юбилея Шота Руставели. После они поехали отдохнуть в Дом писателей под Тбилиси, где его и арестовали. Военной коллегией Верховного суда СССР Иван Капитонович был приговорен к расстрелу, он сидел в саратовской тюрьме в камере смертников вместе с академиком Николаем Вавиловым. Вскоре высшая мера была заменена на 20-летний лагерный срок. В Мордовии Луппол умер. Екатерине Павловне позже рассказали (правозащитную организацию «прикрыли» в 1937-м, но она до самой смерти принимала бывших «сидельцев»), что в лагере царил голод, и Луппол сошел с ума: ползал по земле, выискивал травинки и их обсасывал. Он был посмертно реабилитирован и восстановлен в звании академика в 1956-м.

Якобы после войны в особняке Рябушинского появился архитектор Мирон Иванович Мержанов. «Он часто приходил в наш дом, — вспоминала Марфа Максимовна, — брал нас с собой в Дом архитектора, возил за город, где у них было большое хозяйство. Мы хорошо проводили время. Он был уже фактически маминым мужем, потому что и ночевал уже у нас. Мы его очень полюбили. Очень был жизнерадостный, приятный, веселый. А потом и его арестовали. Это случилось прямо при мне, ночью. Я проснулась, когда два незнакомых человека в штатском вывели Мержанова. Мама в халате его провожала. Мержанов уцелел в лагере. Но он уже был совершенно больной, зубы все выпали, даже разговаривать практически не мог».

Тут, по всей видимости, произошла какая-то аберрация памяти. Описанное могло иметь место только до войны, когда Мирон Иванович, еще в 1931-м ставший главным архитектором хозуправления ЦИК СССР, был в фаворе и считался личным архитектором Сталина. Он спроектировал резиденции в Кунцево, Мацесте, Бочаровом Ручье и Волынском и стал автором проектов Золотых Звезд Героя Советского Союза и Героя Социалистического труда. Однако в августе 1943 года Мержанов с женой были арестованы. Она умрет в лагерях через пару лет, а получивший «десятку» архитектор, проведя несколько лет в Озерлаге, продолжит проектировать в бесчисленных шарашках. Попадет в иркутскую тюрьму, после освобождения будет приговорен к бессрочной ссылке и обоснуется в Красноярске. В 1956-м Мержанова реабилитировали, но в Москву он вернулся только в 1960-м.

Еще рассказывают, что в начале 1950-х рядом с Надеждой Алексеевной появился инженер-строитель Владимир Федорович Попов. Моложе Тимоши на десять лет, он начал ухаживать за ней, еще будучи женат на одной из дочерей «всесоюзного старосты» Михаила Калинина. А оставшись вдовцом, воцарился в доме уже полновластно. Он устраивал дела Пешковой, вел переговоры с Союзом писателей. «Своеобразный человек, — говорила Марфа Максимовна. — С одной стороны, всеобщий любимец, устроитель костров, пикников, любитель больших компаний, поездок на юг. Мама с ним в себя пришла. Но, въехав в дом, он стал разгонять друзей и знакомых, говоря, что они приживалы. Поссорился с самыми старыми друзьями мамы. При этом она его любила, как никого прежде. Лишь его отношение к женщинам, бесконечные увлечения доставляли ей много горечи. Его арестовали за год до падения Берии». Скажу лишь, что ни в одной известной базе репрессированных в 1952 году Владимир Федорович Попов не значится. После ареста Попова Тимоша якобы постановила, что никто больше в ее дом не войдет. Но Илья Глазунов, появившийся на Малой Никитской летом 1957-го, вспоминает принимавшего друга семьи Александра Александровича, который говорил о себе и Пешковой в третьем лице множественного числа: «Наш друг министр культуры Михайлов».

О том, как Надежда Алексеевна выглядела в зрелые годы, можно судить по известному портрету Павла Корина. Она всегда отмечала 28 марта, день рождения Горького. Тимоша никогда не готовила — не было нужды, для этого были специально обученные люди, но прекрасно умела принимать гостей. Жила в том же особняке Рябушинского, где ей оставили три комнаты. В 1961 году в доме наконец открыли музей-квартиру Горького, и Надежда Алексеевна стала его хранительницей. Она была вежливой и улыбчивой, но все держала в себе, никто не знал, что творится у нее на душе. Жаловалась на сердце, но обсуждала грядущий 70-летний юбилей. Умерла Надежда Алексеевна 10 января 1971 года, похоронена на Новодевичьем кладбище рядом с мужем и свекровью.

П. Д. Корин. Портрет Н. А. Пешковой. 1940

Михаил Ардов запомнил, что Ахматова сказала как-то: «Наше время даст изобилие заголовков для будущих трагедий. Я так и вижу одно женское имя аршинными буквами на афише». И пальцем написала в воздухе имя: «Тимоша». Может, и правда, хотя сказано слишком претенциозно, да и доверие Ардову-мемуаристу не безусловное. Скажу лучше, что сама в воспоминаниях и свидетельствах о Надежде Алексеевне несколько раз у совсем разных людей натыкалась на одно и то же определение ее натуры — слабохарактерность. Вольно или невольно, но на Надежду Алексеевну все равно смотрели глазами горьковского окружения, в котором были такие деятельные натуры, как Екатерина Пешкова, Мария Андреева и Мария Будберг. Зато ни одно упоминание о Тимоше не обходится без слов о том, насколько она была очаровательна. И никого, кроме нее, не называют до сих пор ласкательным именем.

Фото: wikipedia.org, nuz.uz, pastvu.com

moskvichmag.ru


Смотрите также