Все время что-то читаю... Прочитанное хочется где-то фиксировать, делиться впечатлениями, ассоциациями, искать общее и разное. Я читаю фантастику, триллеры и просто хорошие книги. И оставляю на них отзывы...
Не знаете что почитать? Какие книги интересны? Попробуйте найти ответы здесь, в "Читалке"!

Мария федоровна андреева актриса жена горького биография


Андреева Мария Федоровна

Урожденная Юрковская, по мужу Желябужская (род. в 1868 г. — ум. в 1953 г.)

Знаменитая русская актриса Московского Художественного театра, гражданская жена А. М. Горького.

«Из взбитых сливок нежный шарф…

Движенья сонно-благосклонны,

Глаза насмешливой мадонны

И голос мягче эха арф».

Какая же женщина так пленила Сашу Черного, кому он посвятил строки этой «Почтительной акварели»? В начале стиха стоят таинственные инициалы «М. Ф.». За ними скрывается многогранная и необъяснимая в своих страстях и поступках Мария Федоровна Андреева. Для поклонников театра она — знаменитая актриса МХТ, для ценителей творчества Горького — любимая женщина, гражданская жена, друг и секретарь писателя, для старых большевиков — член партии с 1904 г., «верный солдат революции» и «товарищ Феномен»; такая разноплановая и разноликая, что по событиям ее жизни можно написать не один авантюрно-приключенческий роман.

Машенька родилась 4 июля 1868 г. в Петербурге в известной театральной семье. Ее отец, Федор Александрович Федоров-Юрковский, предпочел карьере морского офицера сценическую. Он был актером, а затем главным режиссером Александрийского театра, где играли ее мать,

Мария Павловна Лелева-Юрковская, и младшая сестра, Надежда Юрковская (Кякшт). В их доме часто бывали видные ученые, писатели, артисты, художники. Все жили интересами театра, и судьба Машеньки была предопределена от рождения. К тому же она была прехорошенькой. Отец пытался воспитывать дочь в строгости, «требовал одевать в самые некрасивые платья», заставлял наголо состригать прекрасные рыжевато-каштановые кудри и приучал к домашнему труду. Но воспитательные эксперименты родителя сходили на нет, лишь только за ним закрывалась дверь. Бабушка, бездетная тетка и мама баловали свою красавицу как только могли. Милое детское личико рисовали Крамской и Репин — Илья Ефимович писал Машу в восемь, десять и в двенадцать лет. А когда ей исполнилось пятнадцать, она стала его моделью для донны Анны к иллюстрациям «Каменного гостя» Пушкина.

Юная красавица, окончив гимназию и драматическую школу, начала свою сценическую деятельность в 1886 г. в казанской антрепризе Медведева. Она была создана для театра: бархатный чарующий голос, пленительная грация точеной фигурки, яркий темперамент и вкрадчивая чувственность — все в ней было естественно и завораживало. А глаза искрились, словно драгоценные камни, которыми ее вместе с букетами цветов осыпали поклонники, льстя себя надеждой на благосклонность юной примадонны. Но Машенька была умной девушкой, цену себе знала, на легкий флирт не разменивалась и в спутники жизни выбрала действительного статского советника, впоследствии главного контролера Курской и Нижегородской железных дорог и статского генерала, Андрея Алексеевича Желябужского. Супруг был старше на 18 лет, но обладал приличным капиталом и покладистым характером. А главное, он был не против работы Машеньки в театре, так как и сам состоял членом Общества искусства и литературы и членом правления Российского театрального общества.

Ведение домашнего хозяйства, рождение сына Юрия (1888 г.) и дочери Екатерины (1894 г.) стали для молодой избалованной женщины серьезным испытанием, отдаляя возможность играть на профессиональной сцене. В Казани ей приходилось довольствоваться любительскими постановками. По счастью, Андрей Алексеевич получил новое назначение в Тифлис, где супруги вступили в Артистическое общество, которое объединяло лучшие театральные силы города. Они вместе выступали на сцене местного театра под общим псевдонимом Андреевы, который Мария Федоровна оставила за собой на всю жизнь.

Именно в Тифлисе взошла ее артистическая звезда. Местный театр трещал от поклонников. Темпераментные южные мужчины были опьянены ее божественной красотой и голосом. Андрей Алексеевич с неудовольствием наблюдал за ростом популярности своей супруги. За пять лет она сыграла целый ряд разнообразных ролей — от водевильных простушек до Ларисы в «Бесприданнице» Островского. Пресса отмечала не только сценический дар Марии Федоровны, но и большую музыкальность, особенно после выступления в заглавной роли в оперной постановке «Миньона» Тома. Уроки пения она брала у певицы И. М. Зарудной и имела широчайший диапазон — от нижнего соль до верхнего ля. Вскоре весь Тифлис был у ног Андреевой. В ее честь один за другим следовали обеды и банкеты. Однажды некий влюбленный грузин после витиеватого тоста осушил бокал, а затем съел его, чтобы «никто не посмел пить из моего бокала» после таких слов. Муж в этот момент случайно перехватил чувственный, призывный взгляд Машеньки, адресованный вовсе не ему. Андрей Алексеевич понял, что из Грузии пора уезжать от греха подальше, и выхлопотал перевод в Москву. Он полагал, что его импульсивную, взбалмошную по натуре жену смогут удержать рамки московского высшего общества. Как же он заблуждался!

Москва сразу наполнилась слухами о прелестной и талантливой актрисе. И следует отметить, что на сцене Мария Федоровна и впрямь была царицей. Свое театральное мастерство она шлифовала постоянно, окончила Московскую консерваторию. Ее учителем и партнером на сцене Общества искусства и литературы стал Константин Сергеевич Станиславский. Также она брала частные уроки у знаменитой актрисы Н. М. Медведевой — учительницы непревзойденной М. Н. Ермоловой. Спектакли с участием Андреевой собирали аншлаги. За три сезона Мария Федоровна сыграла одиннадцать ролей. Она дебютировала в пьесе Островского «Светит, да не греет», а затем была Юдифь («Уриэль Акоста»). Актрису хвалили за искренность, чувство меры, поэтичность и пленительную женственность. Она купалась в лучах славы, создав шекспировские образы Геро («Много шума из ничего») и Оливии («Двенадцатая ночь»). Но ярче всего ее дарование раскрылось в роли Раутенделейн в «Потонувшем колоколе» Гауптмана. Зал застывал в восхищении, покоряясь воздушному, романтическому, полному диковатой грации образу, созданному Андреевой. Ее голос, «звучащий серебристым звоном лесного ручья», зачаровывал, оставляя неизгладимое впечатление у публики.

Казалось, что еще нужно женщине — любовь зрителей, восторженная пресса, богатый респектабельный дом, муж, получающий чины, награды и удовлетворяющий любой каприз. Высокопоставленный светский круг общения. Слава. Признание. Богатство. Сама великая княгиня Елизавета Федоровна писала портрет Андреевой. Но всего этого оказалось мало не знающей угомону душе. Семейное счастье оказалось недолговечным. Муж встретил и полюбил другую женщину, да и сама Андреева не осталась равнодушной к репетитору сына Дмитрию Ивановичу Лукьянову. Позже она скромно написала в мемуарах: «Еще в 1896 году я перестала быть женою Андрея Алексеевича Желябужского. Причины нашего разрыва были на его стороне. Я сказала ему, что соглашаюсь жить с ним в одном доме как мать своих детей и хозяйка — ради детей».

Внешне все оставалось благопристойно и вполне респектабельно: роскошная квартира, дорогие наряды и блеск драгоценностей, которые так любила Мария Федоровна. Счастливая жизнь светской женщины. Никто из друзей не подозревал, что она увлечена другим мужчиной и серьезно разделяет его революционные интересы. Андреева, со свойственной ей страстностью, включилась в подпольную работу ставропольского студенческого землячества. Свободные от сцены вечера проводила в спорах на политические и философские темы. Переводила с немецкого и тщательно изучала «Капитал» К. Маркса. Партия большевиков очень нуждалась в таком «товарище» с огромными светскими связями, и вскоре Андреева стала выполнять поручения Московского социал-демократического центра по хранению и транспортировке нелегальной литературы, принимала участие в работе Красного Креста. Пользуясь своими многочисленными знакомствами, она взяла на себя «легализацию подпольщиков, снабжение их документами и трудоустройство».

Даже бурный роман с богатым предпринимателем Саввой Морозовым был изначально запланирован В. И. Лениным и Л. Б. Красиным, чтобы выкачать из него побольше денег на революцию. Андреева и сама была заинтересована в этой интрижке — в творческом плане. Под покровительством влюбленного мецената она могла прочно занять ведущее место на театральных подмостках Москвы. Не оставляя ни подпольной, ни сценической деятельности, Мария Федоровна окунулась в создание Московского художественно-общедоступного театра, где она должна была быть единственной примой. Морозов выделил на строительство 500 тыс. рублей и стал совместно с В. И. Немировичем-Данченко содиректором и крупнейшим пайщиком МХТ. Ради прекрасных глаз возлюбленной Саввушка влезал не только в финансовые дела театра, но и в репертуар, требуя для своей обожаемой Машеньки главных ролей. Станиславский, понимая «полезность» Андреевой, соглашался с требованиями щедрого мецената, а Немирович-Данченко отстаивал негласную царицу Художественного театра и свою ученицу О. Книппер-Чехову.

Конечно, Марию Федоровну это очень обижало, ведь она по праву была соучредительницей театра, участвовала в подготовке Устава, привлекала меценатов, договаривалась с подрядчиками. Станиславский спокойно переложил на ее плечи ведение рутинных дел и целиком отдался творчеству. Андреева несколько лет мужественно выполняла эти обязанности, лишь бы играть ведущие роли в профессиональном театре. За шесть сезонов она с боем отстояла для себя 15 главных ролей в пьесах Чехова, Островского, Гауптмана, Ибсена, Шекспира. Пресса превозносила ее до небес. Театральный критик С. Глаголь после возобновленной постановки «Потонувшего колокола» писал: «Г-жа Андреева, чудесная златокудрая фея, то злая, как пойманный в клетку зверек, то поэтичная и воздушная, как сказочная грёза». А С. Васильев в газете «Новости» добавлял, что в роли Оливии «она была так изящна и красива, настолько соответствовала шекспировскому образу, что напрашивалась на полотно художника».

Этапной ролью в творчестве Андреевой стал образ Кете в пьесе Гауптмана «Одинокие» (1899 г.) — в нем с особой силой проявилось ее лирическое дарование. В этой роли она выходила на сцену 73 раза. Известная актриса В. Л. Юрьева вспоминала свое впечатление от игры Марии Федоровны: «Я до сих пор помню лицо Кете после самоубийства Иоганнеса: Кете падает на пол с зажженной свечой, и пламя играет в ее расширенных, застывших от ужаса глазах. Вообще М. Ф. Андреева в этой роли была так трогательно беспомощна, нежна и прекрасна, что обычное сравнение страдающей женщины со сломанным цветком на этот раз вполне выражало то, что видела публика».

Актриса была несравненной Ириной в «Трех сестрах» Чехова, необузданной, демонической Эддой Габлер, сказочным Лелем, тоскующей по любви Верой Кирилловной («В мечтах» Немировича-Данченко)… В сезоне 1902–1903 гг. доминирующее положение в театре с подачи Андреевой и Морозова заняли пролетарские пьесы Горького. В «Мещанах» роли ей не нашлось. Режиссеры утверждали, что ее внешние данные не подходят для изображения людей из народа. Но в пьесе «На дне» Мария Федоровна потребовала и получила роль Наташи. Писательница Щепкина-Куперник говорила, что все герои спектакля «целиком вырваны из жизни и перенесены с Хитровки на сцену. А посреди них, как цветок на пожарище, Наташа — Андреева, кутающаяся в свой длинный платок».

Но все чаще и чаще до Марии Федоровны доходили слухи, что она актриса «полезная», а О. Книппер — «до зарезу необходимая». Излишнее самолюбие не позволяло ей ужиться с не менее талантливой актрисой, а тем более уйти на второй план. Интриги с ее стороны и вмешательство Морозова только накаляли обстановку. Савва Тимофеевич и Немирович-Данченко — два содиректора — даже перестали здороваться. Андреева с возмущением и обидой писала Станиславскому, что он ее неправомерно обвиняет «в небрежном отношении к театру» и в том, что она стала «банальной актрисой». «Мое самолюбие не раз приносилось в жертву, раз это было нужно вам или делу». Конечно, и Станиславский, и Немирович-Данченко часто бессовестно эксплуатировали неотразимую красоту актрисы и поощряли ее связь с Морозовым, пока театр становился на ноги. А теперь Константин Сергеевич, не задумываясь, обидел Андрееву, написав ей в письме: «Отношения Саввы Тимофеевича к Вам — исключительные. Это те отношения, ради которых ломают себе жизнь, приносят себя в жертву, и Вы знаете это и относитесь к ним бережно и почтительно. Но знаете ли Вы, до какого святотатства Вы доходите? Вы хвастаетесь публично перед посторонними тем, что мучительно ревнующая Вас Зинаида Григорьевна (жена Морозова) ищет Вашего влияния над мужем. Ради актерского тщеславия Вы рассказываете направо и налево о том, что Савва Тимофеевич, по Вашему настоянию, вносит целый капитал… ради спасения кого-то. Если бы Вы увидели себя со стороны в эту минуту, Вы согласились бы со мной…» Конечно, это было правдой. Но упрекнул ее в этом человек, спокойно получающий деньги из ее рук, которые Морозов давал только ради своей несравненной Машеньки.

Разрыв Андреевой с театром был горьким, ведь она стояла у истоков его создания, отдавала все силы служению сцене. Да, ее не хватило полной мерой на творчество. Мария Федоровна была натурой увлекающейся и верящей в свое актерское предназначение, она не понимала, как можно жить только одним театром, когда вокруг бурлят политические страсти, не могла спокойно выходить на сцену, зная, что товарищи по подполью гниют в тюрьмах. Революционная деятельность притягивала Андрееву как магнитом, щекотала нервы, требовала не меньшей отдачи, чем сцена. Мария Федоровна ушла из театра (1904 г.), написав Станиславскому — человеку, который так много значил в ее актерской судьбе: «Художественный театр перестал быть для меня исключением, мне больно оставаться там, где я так свято и горячо верила, что служу идее… Я не хочу быть брамином и показывать, что служу моему богу в его храме, когда сознаю, что служу идолу, и капище только лучше и красивее с виду. Внутри него — пусто». Конечно, она преувеличивала, но обида клокотала в ней. Напоследок она сумела рассорить Станиславского и Немировича-Данченко и, громко хлопнув дверью, увела за собой Морозова. Савва Тимофеевич демонстративно вышел из правления театра, впрочем, он еще не догадывался, что для любимой Машеньки он тоже пройденный этап.

Актриса увлекла его планами создания нового театра совместно с Горьким, труппой Комиссаржевской и антрепризой Незлобина, с которой она играла в Старой Руссе. Эту идею по многим причинам осуществить не удалось. Андреева выступала в провинциальных театрах, по-прежнему пользовалась огромным успехом у зрителей и прессы, но после отточенных постановок МХТ наспех готовящиеся спектакли не удовлетворяли ее. Да и роль провинциальной актрисы не соответствовала ее амбициям. Кроме того, Мария Федоровна избрала для себя сцену политической борьбы. Ей импонировали экстремальные условия жизни — пароли, явки, обыски, спасение раненых большевиков (Баумана). И во всем ей помогал Морозов: субсидировал издание ленинской «Искры», газет «Новая жизнь» в Петербурге и «Борьба» в Москве, нелегально перевозил типографские шрифты, прятал и устраивал на работу на своих фабриках наиболее ценных товарищей — словом, собственными руками «рыл яму» своему делу.

Безоглядно влюбленный Савва Тимофеевич даже не заметил, как между Марией Федоровной и его другом А. М. Горьким вспыхнуло настоящее чувство. Андреева познакомилась с Алексеем Максимовичем еще в 1900 г. в Ялте, как и в случае с Морозовым — по поручению Ленина, чтобы привлечь к революционной деятельности пролетарского писателя. «Наша дружба все больше крепла, — писала Андреева, — нас связывали общность во взглядах, убеждениях, интересах. Мало-помалу я входила во все его начинания, знала многих, стоявших к нему более или менее близко. Он присылал ко мне людей из Нижнего с просьбами устроить их, сделать то или другое… Я страшно гордилась его дружбой, восхищалась им бесконечно…» «Любезный Саввушка» был потрясен, когда на одном из приемов он прочитал дарственную надпись к поэме Горького «Человек»: «У автора поэмы крепкое сердце, из которого любимая женщина может сделать каблучки для своих туфель». Экземпляр принадлежал Андреевой. Это был жестокий удар по чувствам Морозова, но ради счастья любимой женщины он был согласен и на роль друга.

В конце 1903 г. Мария Федоровна стала гражданской женой Горького. Он расстался с Екатериной Пешковой, законной супругой и матерью его двоих любимых детей, но сохранил с ней добрые отношения до конца жизни. Однако то, что общество могло простить пролетарскому писателю, оно не простило Андреевой. Ее адюльтер осуждали, критиковали, порицали, особенно после того как она, переложив опеку над своими детьми Юрой и Катей на свою сестру, стала жить только проблемами любовника. Мария Федоровна посмеивалась: «Вот оно, возмездие за дурное поведение! О-о-о! И как мне было весело и смешно. Весело, что я ушла от этих скучных и никому не нужных людей и условностей. И если бы я была совершенно одна в будущем, если я перестану быть актрисой, — я буду жить так, чтобы быть совершенно свободной! Только теперь я чувствую, как я всю жизнь крепко была связана и как мне было тесно…»

Наверное, это и впрямь была настоящая любовь. Андреева не прислушивалась ни к злобным нападкам, ни к голосам друзей. Для нее теперь существовали только «его голубые глаза из-под длинных ресниц и обаятельная детская улыбка». Трудно представить рядом двух столь несхожих людей. При всей страстности натуры Мария Федоровна внешне всегда была невозмутимо хладнокровна и сдержанна в эмоциях, одевалась изысканно у самых дорогих модисток и не только имела вид рафинированной светской дамы — она ею была. А «буревестник революции» был на удивление слезлив и излишне непосредствен в выражении чувств. Костюм носил «собственного изобретения» и, как вспоминал Ю. Аненков, «всегда был одет во все черное. Он носил косоворотку тонкого сукна, подпоясанную узким кожаным ремешком, суконные шаровары, высокие сапоги и романтическую широкополую шляпу, прикрывающую длинные волосы, спадавшие на уши». Даже внешне у них было мало точек соприкосновения. Образованная потомственная дворянка и писатель-самоучка…

Андреева произвела на Горького неизгладимое впечатление, увлекла революционными идеями и прониклась его устремлениями. Она пожертвовала во имя любви к нему всем: своей артистической карьерой, возможностью блистать в обществе и быть рядом с детьми, благополучным бытом. Теперь ее беспокоил его кашель, аппетит, покой и комфорт. Это стало единственной целью в жизни, и она щедро отдавала себя заботам о любимом. Правда, первое время Андреева еще довольно часто выступала в любительских труппах и всегда имела огромный успех. Но во время очередного спектакля в Риге в 1905 г. Мария Федоровна сильно расшиблась, упав в открытый люк. Спасти ребенка, которого она ждала от Горького, врачам не удалось, да и сама она еле выжила после перитонита. В бреду Андреева постоянно звала Алешу, но рядом с ней неотлучно находился преданный Морозов. Горького арестовали в Риге при попытке навестить ее, и он мучился неизвестностью в застенках Алексеевскою равелина.

Андреева, не успев как следует оправиться после болезни, использовала все связи, чтобы вытащить Горького из тюрьмы. На нее саму в охранке было заведено не одно дело за участие в революционных событиях 1905 г. Ведь даже в московской квартире, где она проживала с Горьким, Красин изготавливал самодельные бомбы, а дом охраняли дружинники Камо. Оставаться в России было чрезвычайно опасно, и Ленин поручил Алексею Максимовичу поездку в США для сбора средств в фонд революции. Горький согласился ехать только в сопровождении «друга и товарища Маруси». Для большевиков это была двойная удача — пролетарский писатель и «товарищ Феномен» (эту подпольную кличку Андреева получила лично от Ленина), член РСДРП с 1904 г., были ударной силой. Партия очень нуждалась в деньгах. Морозовские миллионы были потеряны. Савва Тимофеевич перенес тяжелую депрессию из-за разрыва с любимой, а тут еще и забастовки на его фабриках. Несмотря на помощь революционерам, для рабочих он оставался угнетателем. Властная мать и жена объявили его душевнобольным и увезли лечиться за границу. Состояние здоровья Морозова улучшилось, но вдруг пришла трагическая весть: Савва застрелился. По всей видимости, он все же был убит, ведь свидетели видели, как после выстрела в окно выскочил рыжеволосый мужчина (по одной из версий, им был Красин). Но даже смерть Саввы Тимофеевича принесла большевикам дивиденды: свой страховой 100-тысячный полис Морозов оформил на Андрееву, она спустя год выиграла судебное дело у родственников и после уплаты всех процентов 60 тысяч рублей передала партии.

В феврале 1906 г. Горький и Андреева выехали в Америку. Мария Федоровна последний раз вышла на сцену еще в октябре 1905 г., чтобы сыграть роль Лизы — самый сложный женский образ в горьковской пьесе «Дети солнца». Теперь на многие годы ей предстояло забыть о театре. Но Андреева верила, что она — то нужное «колесико», без которого дело революции остановится, да и жизнь свою без Алексея Максимовича не представляла. Сердце болело только за детьми. Она писала сестре: «Как я плачу тяжелыми горькими слезами, когда пишу. Потому что мне мучительно, до крика хочется быть дома, с детьми, с тобой, со всеми вами! Я хочу быть с вами, хочу, хочу, хочу, хочу! И так все чуждо и нелепо мне, среди чего я живу…»

Америка встретила их восторженно. Горький и Андреева везде представлялись супружеской парой. В их честь устраивались банкеты, пресса пестрела статьями. Но и царское правительство не дремало: через газеты пуританам-американцам сообщили, что брак этой пары не освящен церковью. Горький и Андреева оказались серьезно скомпрометированы: он — анархист и двоеженец, она — падшая женщина. Их начали травить на улицах, выселять из гостиниц: «Здесь вам не Европа». Мария Федоровна не ожидала такого позора, но после категоричного заявления Горького журналистам: «Она моя жена. И никакой закон, когда-либо изобретенный человеком, не мог бы сделать ее более законной женой. Никогда еще не было более святого и нравственного союза между мужчиной и женщиной, чем наш», — успокоилась. Шумиха постепенно утихла. Горький выступал на митингах, писал статьи в газеты, работал над романом «Мать». Мария Федоровна во всем ему помогала. Денег удалось собрать немного — всего 10 тысяч, но они блестяще справились с другой партийной задачей: им удалось дискредитировать царское правительство, и Штаты отказали России в займе в полмиллиарда долларов.

Возврата на родину теперь для них не было. Влюбленные уехали на Капри. Алексей Максимович очень нуждался в лечении, и Андреева стала для него не только секретарем, переводчиком, другом, любовницей, но и заботливой сиделкой. Многочисленных друзей и почитателей, гостивших у них, до глубины души трогало, с какой любовью эта блистательная, талантливая женщина относилась к Горькому. Саша Черный в «Почтительной акварели» заметил:

«Ей-богу, даже вурдалак

Смягчился б сердцем, если б в лодке

Услышал голос кроткий-кроткий:

„Алеша, ты б надел пиджак…“

Имел бы я такую мать,

Сестру, свекровь иль даже тетку,

Я б надевал, влезая в лодку,

Под шубу пиджаков штук с пять…»

Гостей бывало изрядно, и всех надо было принять, устроить, накормить. Несколько раз приезжал Ленин. Жили влюбленные не роскошно, но достойно. Большая часть значительных писательских гонораров перекочевывала в партийную кассу. Мария Федоровна, привыкшая жить на широкую ногу, часто нуждалась в деньгах. Она серьезно занялась переводами произведений мужа на французский, немецкий, итальянский, которые знала в совершенстве, и с этих языков на русский («Тридцатилетняя женщина» Бальзака). Андреева собрала и перевела на русский итальянские сказки, текст которых затем отшлифовал Горький и они стали одной из его знаменитых книг. Самой большой радостью для нее были непродолжительные встречи с повзрослевшими детьми. О своих отношениях с Горьким она написала своему старому другу Николаю Буренину: «Были периоды, и очень длительные, огромного счастья, близости, полного слияния, но эти периоды всегда были бурными и сменялись столь же бурными периодами непонимания, горечи и обид». Самыми тяжелыми моментами в личной жизни Марии Федоровны были встречи с Екатериной Пешковой. Законная жена не признавала ее существования. «Меня он любил горячо, но прошлое тянуло его в сторону, а я не понимала этих возвратов. Е. П. — что! Маленькая женщина, недобрая, и мне думается, никогда не любившая Алексея Максимовича. Если бы не Е. П., вся бы жизнь Макса [сын Горького], Алексея Максимовича и моя сложилась бы по-другому». Мария Федоровна была убеждена, что только Пешкова была виновата во всех сложностях их взаимоотношений с Горьким. Своей вины она не допускала. Но, видимо, недаром она очень плотно заполняла работой каждый день, «чтобы к вечеру устать и уснуть, и не видеть снов, потому что хороших снов я не вижу…»

В феврале 1913 г., в связи с 300-летием дома Романовых, в России была объявлена политическая амнистия. Андреева смогла наконец-то вернуться домой. Ей было тяжело оставлять Алексея Максимовича, да и он сильно тосковал без нее, и она каждый день писала на Капри. Мария Федоровна оставалась под гласным надзором полиции, и зрители не дождались ее появления на московской сцене. Ей было разрешено работать в Одессе и Клеве. Мхатовцы подтвердили охранке, что Андреева необходима им на гастролях. Первое выступление в спектакле «Одинокие» показало, что ее артистическое мастерство не угасло. Киев восторженно приветствовал возвращение блистательной Андреевой на сцену. Но закрепиться в МХТ не удалось — очень много было противников ее «воцарения» в родном театре. Мария Федоровна выступала в Свободном театре К. А. Марджанова (1913 г.), сезон 1914–1915 гг. отыграла в труппе Синельникова в Клеве. Она являлась «крупным приобретением» для этих театров, но по старой привычке пыталась навязать революционный репертуар, «переосмыслить на сцене роль», что вносило дисгармонию в игру сложившихся трупп. И все же чаще всего именно Андреева своим мастерством вытягивала весь спектакль.

В 1914 г. в Россию вернулся Горький. Они поселились в Мустамяки. Мария Федоровна много внимания уделяла его издательским делам, выступала с концертами перед рабочими, собирала средства для подпольщиков под неусыпным надзором охранки. После революции 1917 г. Андреева была назначена комиссаром театров и зрелищ в Петрограде. Здесь ее энергия, самоотдача и организационный талант нашли широчайший простор для деятельности. Она организовывала фронтовые труппы и массово-театрализованные представления, формировала революционные театры и, главное, стояла у истоков создания и принимала непосредственное участие в становлении нового классического театра — Большого драматического. На его сцену комиссар Андреева выходила властолюбивой леди Макбет, графиней де Бюри («Дантон» М. Левберг), а нежная Дездемона стала ее последней актерской работой.

Известна также и другая, но неблаговидная роль Андреевой, которую она сыграла как комиссар экспертной комиссии в распродаже художественных ценностей, включая и картины из собрания Эрмитажа. Великие произведения искусства в письме к Ленину она называла «ценным хламом» и имела «большие надежды добыть за них денег в хорошей валюте». Мария Федоровна легко освоила область внешней торговли, поэтому ее назначили заведующей художественно-промышленным отделом Советского торгпредства в Германии (1921 г.), а с января 1922 г. она параллельно занимала пост уполномоченного Наркомвнешторга по делам кинематографии за границей. Вот где ей понадобились врожденные манеры светской дамы и дипломатическое мастерство. Она прекрасно исполняла свои роли и была настолько эффектна, что даже снялась в двух немецких фильмах (1926 г.). Приняла Андреева деятельное участие и в создании материальной базы советского кинопроизводства, а ее сын Юрий Желябужский стал одним из признанных деятелей кинематографа, кинорежиссером и оператором.

Мария Федоровна по-прежнему поддерживала отношения с Горьким, но теперь это была только дружеская связь. Тема их страстной любви оказалась под негласным запретом. Двадцать лет личной жизни были посвящены Алексею Максимовичу. Отдав ему всю себя, она оказалась выброшенной из привычного ей круга и образа жизни. Недаром Буренин в 1931 г. писал ей: «Вы не могли бороться так, как вам надо было, чтобы остаться той „Марией Федоровной“, которая когда-то блистала среди звезд первой величины… Ореол сам собой исчез, с пьедестала вы сами сошли…» Только старый друг мог так откровенно написать о жертве, которую принесла эта женщина на алтарь любви и на благо революции. Разрыв с Горьким был спокойным, без истерик. Ее место заняла другая любовница — М. И. Закревская-Бенкендорф-Будберг. Мария Федоровна продолжала любить Алексея Максимовича и даже после его смерти призналась: «Я была не права, что покинула Алексея. Я поступила как женщина, а надо было поступить иначе: это все-таки был Горький…»

Одна она не осталась. В берлинском торгпредстве с Андреевой работал бывший секретарь писателя, Петр Петрович Крючков, по-домашнему Пе Пе Крю. Они стали любовниками. Драгоценный александрит, подаренный своей гражданской жене Горьким, перекочевал на палец Петра Петровича, который был младше Андреевой на 17 лет. Человек этот был скользкий и малопривлекательный. После совместного возвращения в Россию (1930 г.) именно он принял участие в инсценировке смерти Максима, сына писателя. Этот факт всплыл спустя годы, как и то, что именно Крючков, сотрудник НКВД, передал в палату А. М. Горькому дорогую конфетную бонбоньерку с отравленным содержимым — знак внимания из Кремля. Через час писатель и двое угостившихся санитаров были мертвы. Профессор Петров «получил по заслугам» — 25 лет тюрьмы. Неизвестно, знала ли Андреева, что один ее любовник умертвил другого.

Вернувшись домой, Андреева по-прежнему мечтала выйти на сцену, но под благовидным предлогом — возраст — руководство театров ей отказало. Первое время она занималась художественными промыслами и была заместителем председателя правления «Кустэкспорт». Конечно, любую работу, которую ей поручала партия, она делала основательно, но душа тосковала о театральных подмостках. Должность директора Московского Дома ученых позволила Андреевой заняться организацией досуга людей науки и художественной работой с детьми. Но любимым ее детищем стала театральная студия А. Д. Дикого, которую она приютила в Доме ученых, с боем отстояв правомерность их «расквартирования на чужой территории». Многие студийцы и спустя годы вспоминали о живом, заинтересованном участии Марии Федоровны в их театральной жизни. Народный артист Г. П. Менглет рассказывал, каким строгим судьей и советчицей она была, как откровенно, но почему-то совсем не обидно указывала на промахи, как стремительно налаживалась дисциплина при ее приближении, что только она могла усмирить резкого, несдержанного, но необычайно талантливого режиссера Дикого. Работа с людьми и для людей стала для нее последней отдушиной.

В 1949 г. Андреева ушла на покой. Москвичи могли часто наблюдать, как по Кропоткинской улице неспешно и одиноко прогуливалась пожилая, стройная и еще очень красивая женщина. Все торопились, проходя мимо по своим делам и не догадываясь, что это Мария Федоровна Андреева, прославленная актриса, приводившая в восторг публику еще при Александре III. Она по-прежнему была хороша, только морщины изрезали благородное точеное лицо театральной богини. И глаза, искрящиеся раньше, как драгоценные камни, были грустны, а изредка вспыхивали затаенной болью. Когда-то она была необыкновенно красива, любима и счастлива. Правда, она считала себя еще и свободной, но, как оказалось, до конца дней была очень зависима. У гроба Марии Федоровны 8 декабря 1953 г. говорили пламенные речи, вспоминали, что свою жизнь пламенная революционерка и солдат партии отдала служению народу, что она была достойна эпохи великих перемен. Но мало кто из провожающих Андрееву в последний путь знал, что революционное пламя обожгло ее увлекающуюся натуру и отобрало у этой женщины самое ценное, что было ей даровано свыше, — возможность остаться актрисой.

Следующая глава

biography.wikireading.ru

Три жены Максима Горького

«Его лицо показалось мне красивее красивого, радостно екнуло сердце», — вспоминала Мария Федоровна свою первую встречу с Алексеем Максимовичем. Именно эта встреча в 1900 г. и положила начало их долгому роману.

Лучи заходящего солнца постепенно окрашивали море в розовый цвет, но жара и не думала спадать. Крыши домов, мостовые, набережные Севастополя дышали зноем. В гримерке летнего театра было душно и пыльно. Мария Федоровна Андреева, одна из ведущих актрис выехавшего на гастроли в Севастополь Московского художественного театра, наскоро приводила себя в порядок перед началом второго действия спектакля. В дверь постучали. Из–за двери раздался голос Антона Павловича Чехова: «К вам можно, Мария Федоровна? Только я не один, со мной Горький». Дверь распахнулась, первым вошел Чехов, а вслед за ним в гримерке появилась долговязая фигура, облаченная в странный наряд. «Горький, не одевался ни по–рабочему, ни по–мужицки, а носил декоративный костюм собственного изобретения. Всегда одетый в черное, он носил косоворотку тонкого сукна, подпоясанную узким кожаным ремешком, суконные шаровары, высокие сапоги и романтическую широкополую шляпу, прикрывавшую волосы, спадавшие на уши», — вспоминали о нем современники.

— Черт знает! Черт знает, как великолепно вы играете! — пробасил Горький, стиснув в своей широкой ладони тонкую руку Марии Федоровны. Из–под длинных ресниц на актрису глянули голубые глаза, а губы писателя сложились в обаятельную детскую улыбку.

«Его лицо показалось мне красивее красивого, радостно екнуло сердце», — вспоминала Мария Федоровна свою первую встречу с Алексеем Максимовичем. Именно эта встреча в 1900 г. и положила начало их долгому роману. Они были ровесниками — и Горькому, и Андреевой исполнилось по 32 года. В то время Горький уже был известен как писатель, а талантом Марии Андреевой восхищались и театральная публика, и самые строгие критики. Оба не были свободны. За пять лет до встречи с Андреевой Горький, в ту пору бывший еще начинающим журналистом, женился на Екатерине Волжиной, работавшей корректором в «Самарской газете». Тихая, домашняя, интеллигентная жена быстро наскучила Алексею Максимовичу. И, несмотря на наличие двоих детей — сына Максима и дочери Кати, Горький ушел из семьи. Впрочем, с первой женой писатель так и не развелся и до конца своих дней сохранил с ней дружеские отношения.

Мария Андреева тоже была замужем. Однако супруг и двое детей, сын Юрий и дочь Екатерина, не могли сдержать страстную натуру актрисы. Ее муж, крупный чиновник Андрей Желябужский, был старше Андреевой на целых 18 лет и уже давно сквозь пальцы смотрел на амурные похождения жены. В ту пору у Андреевой был бурный роман. И не с кем–нибудь, а с известным на всю Россию миллионером Саввой Морозовым. Их отношения развивались на глазах у всей Москвы. Морозов жертвовал огромные деньги в пользу театра, где играла Андреева, заваливал ее цветами и дорогими подарками. Многие осуждали Андрееву. «Отношения Саввы Тимофеевича к Вам — исключительные, — писал Андреевой Станиславский. — Это те отношения, ради которых ломают жизнь, приносят себя в жертву. Но знаете ли, до какого святотатства Вы доходите? Вы хвастаетесь публично перед посторонними тем, что мучительно ревнующая Вас Зинаида Григорьевна (супруга Морозова) ищет Вашего влияния над мужем. Вы ради актерского тщеславия рассказываете направо и налево о том, что Савва Тимофеевич, по Вашему настоянию, вносит целый капитал ради спасения кого–то». Однако Марии Федоровне было плевать на общественное мнение.

Все изменилось после встречи с Горьким. Андреева вдруг поняла, что влюбилась по–настоящему. Она практически сразу разорвала отношения с Морозовым (ходили слухи, что причиной самоубийства знаменитого предпринимателя было расставание с Андреевой), ушла из театра, увлеклась революционными идеями. В 1903 году Мария Федоровна переехала к Горькому. Многочисленных знакомых удивляло, что двое настолько разных людей умудряются мирно сосуществовать под одной крышей. Андреева, при всей страстности своей натуры, как правило, была невозмутима и подчеркнуто хладнокровна. О слезливости Горького ходили легенды. «Нередко случалось, что, разобравшись в оплаканном, он сам же его и бранил, но первая реакция почти всегда была слезы. Он не стыдился плакать и над своими собственными писаниями: вторая половина каждого нового рассказа, который он мне читал, непременно тонула в рыданиях, всхлипываниях и протирании очков», — писал друг писателя Владислав Ходасевич.

Из известной актрисы, кокетки и светской львицы Андреева превратилась в верную жену и соратницу. Она вела переписку Горького, спорила с издателями о гонорарах, переводила многочисленные произведения Алексея Максимовича на французский, немецкий и итальянский языки. Здоровье Горького оставляло желать лучшего (с молодости писатель страдал от заболевания легких), поэтому Марии Федоровне приходилось еще и выполнять обязанности сиделки, сопровождая Горького в многочисленных заграничных поездках, где он лечился, а заодно и собирал средства в поддержку революции в России. «Алеша так много пишет, что я за ним едва поспеваю. Пишу дневник нашего заграничного пребывания, перевожу с французского одну книгу, немного шью, словом, всячески наполняю день, чтобы к вечеру устать и уснуть и не видеть снов, потому что хороших снов я не вижу…» — писала Андреева во время совместного с Горьким путешествия в США в 1906 г. Поездка в Америку оставила самые неприятные воспоминания. Алексей Максимович везде представлял Марию Федоровну в качестве своей жены, однако в прессу просочились слухи, что писатель так и не развелся со своей первой супругой. Горького обвинили в двоеженстве, начались неприятности с властями, и писателю пришлось уехать из Штатов в Италию.

Незадолго до революции Горький и Андреева вернулись в Россию. Мария Федоровна продолжала жить интересами Горького. Она становится финансовым агентом партии и изыскивает повсюду средства для революционной деятельности. За деловую хватку, умение «выбить» и достать Ленин называл Марию Андрееву «товарищ Феномен».

Однако Мария Федоровна так увлеклась партийными нуждами, что временами Горький начинал чувствовать себя позабытым. Его верная Мария уже не могла все время быть рядом с ним, у нее появились свои дела, она постоянно пропадала на нескончаемых заседаниях и совещаниях. И удар не заставил себя ждать. В 1919 году в жизни 52-летнего Горького появилась Мария Игнатьевна Закревская–Бенкендорф. Их познакомил Корней Чуковский, порекомендовав Горькому Марию Игнатьевну в качестве секретаря. Он же описал первое редакционное заседание, на котором присутствовала Закревская. «Как ни странно, Горький хоть и не говорил ни слова ей, но все говорил для нее, распустил весь павлиний хвост. Был очень остроумен, словоохотлив, блестящ, как гимназист на балу». Мария Закревская была моложе писателя на 24 года. Однако к моменту их встречи она уже успела побывать замужем и родить двоих детей. Об этой женщине ходили самые невероятные слухи, ее подозревали в связях с английской разведкой и НКВД, называли «русской миледи». Горький увлекся и очень скоро сделал Марии Закревской предложение руки и сердца. Андреева не простила измены. И даже не в измене было дело. Мария Федоровна не могла пережить, что человек, которому она отдала всю себя, запросто взял и выкинул ее из своей жизни. Закревская предложения писателя не приняла, однако поселилась в его квартире.

Семейную идиллию Горького и Закревской нарушил приезд знаменитого английского писателя Герберта Уэллса, который в 1920 году решил посетить революционную Россию. В те времена найти приличный номер в гостинице было проблемой, поэтому Уэллса определили на постой в дом Горького. Мария Игнатьевна вызвалась быть переводчицей Уэллса. Вот как описывал Закревскую Уэллс: «Она неимоверно обаятельна. Однако трудно определить, какие свойства составляют ее особенность. Она, безусловно, неопрятна, лоб ее изборожден тревожными морщинами, нос сломан. Она очень быстро ест, заглатывая огромные куски, пьет много водки, и у нее грубоватый, глухой голос, вероятно, оттого, что она заядлая курильщица. Обычно в руках у нее видавшая виды сумка, которая редко застегнута как положено. Руки прелестной формы и часто весьма сомнительной чистоты. Однако всякий раз, как я видел ее рядом с другими женщинами, она определенно оказывалась и привлекательнее, и интереснее остальных».

Перед отъездом Уэллса произошла пикантная история. Якобы англичанин ошибся дверью и случайно оказался в комнате Марии Игнатьевны. Утром Алексей Максимович застал Герберта Уэллса в постели Закревской. Успокаивая Горького, Мария Игнатьевна говорила: «Алексей Максимович, какой вы, право! Ведь даже для самой любвеобильной женщины сразу два знаменитых писателя — это слишком много! И потом, Герберт старше вас!»

Горький простил измену. Они прожили с Закревской 16 лет вплоть до смерти писателя в 1936 году. Общих детей у них не было.

После смерти Горького 45-летняя Мария Закревская уехала в Англию, где поселилась в доме своего старого знакомого Герберта Уэллса. Уэллс много раз предлагал ей замужество, однако Мария Игнатьевна не соглашалась, всякий раз отвечая, что это не подобает ее возрасту. От большевиков Закревская получила все права на зарубежные издания Горького. От Уэллса ей также досталось неплохое наследство. Она скончалась в 1974 году в возрасте 83 лет.

Мария Федоровна Андреева умерла в Москве в 1953 году, когда ей было 85 лет.

А первая, законная супруга Горького Екатерина Волжина скончалась в возрасте 88 лет, дожив до 1965 года.

andreeva.newgod.su

Максим Горький и Мария Андреева

В 1868 году в семье Юрковских родилась необыкновенно хорошенькая девочка. Многие красивые дети, вырастая, часто оказываются не столь привлекательными, как в младенчестве, но с Машенькой этого не произошло — девушка становилась все более прекрасной, и вполне могла соперничать с известными красавицами.

Красавица–актриса

Естественно, что девушка, обладающая такими внешними данными, мечтала прославиться на театральной сцене. Тем более, что ее семья имела самое непосредственное отношение к служению Мельпомене — отец девочки Федор Федоров–Юрковский был режиссером Александринского театра, и здесь же служили актрисами ее мать и сестра.

Мария росла в атмосфере театра, с раннего детства училась непростому актерскому искусству, и, едва окончив гимназию, в 1886 году отправилась в Казань — играть в театре известного антрепренера Петра Медведева.

Здесь девушка быстро стала примой, обзавелась множеством поклонников, но один из них настолько поразил воображение юной красавицы (правда, скорей всего своим положением в обществе и деньгами), что она согласилась выйти за него замуж и оставить карьеру театральной актрисы.

Став женой действительного статского советника Андрея Алексеевича Желябужского, Мария перестала появляться на профессиональной сцене, но тяга к лицедейству, заложенная в крови, давала о себе знать.

Молодая женщина много играла на любительской сцене — в те времена подобное развлечение было очень популярным. В качестве псевдонима она часто пользовалась именем мужа и выступала на сцене как Андреева…

Может быть, это время было самым лучшим в жизни Марии — она молода, красива, любима, богата, окружена множеством поклонников… Или же жизнь ее была не такой уж и сладкой, и Желябужский не мог простить жене ее страсти к театру?

Неизвестно, как все происходило на самом деле, но так или иначе, налаженная жизнь Марии однажды рухнула — супруг встретил другую женщину и полюбил ее. Андреева писала позже: «Ещё в 1896 году я перестала быть женой Андрея Алексеевича Желябужского. Причина нашего разрыва была с его стороны. Я сказала ему, что соглашаюсь жить с ним в одном доме как мать своих детей и хозяйка — ради детей».

Звезда Художественного театра

Мария Андреева решила вернуться на профессиональную сцену, работает вместе со Станиславским. В 1898 году Станиславский и Немирович–Данченко создали знаменитый МХТ — Московский художественный театр.

На сцене нового театра царила несравненная Андреева. Но мало кто знал, что помимо актрисы нового театра, Мария была и его соучредителем. Именно на нее легла основная нагрузка по поиску меценатов, ведению деловых переговоров и т. п.

Театр процветал, актриса блистала, получала лучшие роли, участвовала в решении финансовых вопросов — положение более чем выгодное. Но проблемы в личной жизни никуда не исчезали, и Андреева все дольше задерживалась по вечерам в театре, избегая ссор, ждущих ее дома.

И вот однажды, во время гастролей театра в Крыму, Андреева познакомилась с человеком, с которым пережила главную любовь своей жизни — Максимом Горьким.

Вот как она сама описала их первую встречу: «Сердце забилось, батюшки! И Чехов, и Горький! Встала навстречу, вошел Чехов, которого знала давно, как всегда элегантный, а за ним высокая фигура, тонкая, в летней рубашке, русской, вышитой, волосы длинные, прямые, усы большие и рыжие. Неужели это Горький?

«Как хорошо Вы играете!» — трясет мне руку, а я смотрю на него с глубоким волнением, ужасно |обрадованная, что ему понравилось, и странно мне, что он чертыхается, странен его костюм, высокие сапоги, разлетайка, длинные прямые волосы, рыжеватые усы, нет, не таким я себе его представляла.

Недавно прочла в толстых журналах его «Челкаша» и «Мальву». И вдруг из–за длинных ресниц глянули голубые глаза, губы сложились в добрую детскую улыбку, показалось мне его лицо красивее красивого, и радостно екнуло сердце. Нет! Он именно такой, как надо, чтобы он был».

Горькая любовь

Сильная страсть разбила и непрочную семью Андреевой — она, наконец, ушла от мужа, и брак Горького с Екатериной Пешковой. Но так как оба перед этим прожили достаточно долго со своими семьями, обзавелись детьми, то разрывы эти были отнюдь не простыми. Влюбленной паре пришлось нелегко — болезненные взаимоотношения с бывшими спутниками жизни, осуждение общества, толки, пересуды…

Позднее Мария Федоровна вспоминала: «Самое трудное и тяжелое в моей личной жизни в этот период было отношение ко мне Екатерины Пешковой, не желавшей признавать мое существование рядом с Алексеем Максимовичем. Он же страдал, по временам очень остро, от разлуки с сыном Максимом, которого очень любил. По всей вероятности, вспоминалось ему и своё личное безотцовское, одинокое трудное детство. Меня он любил горячо и пламенно, но прошлое тянуло его в сторону, а я не понимала этих его возвратов и многого, что было от прошлого в Алексее Максимовиче, и тоже мучилась».

Отношения Горького и Андреевой при всей очевидной силе взаимной любви, безоблачными назвать было никак нельзя. Пара много путешествовала, Андреева помогала Горькому в его работе, отдавала все силы для того, чтобы создать ему удобные условия для творчества…

Но в ее письмах проскакивают грустные нотки, говорящие о сложных взаимоотношениях с писателем: «Вы высказываете предположение, будто время поездки в Америку было якобы нашим медовым месяцем. Что–то не помню я такого. Были периоды, и очень длительные, огромного счастья, близости, полного слияния, но эти периоды всегда были бурными и сменялись столь же бурными периодами непонимания, горечи и обид».

В письме к сестре Андреева говорила: «Алеша так много пишет, что я за ним едва поспеваю. Пишу дневник нашего заграничного пребывания, перевожу с французского одну книгу, немного шью, словом, всячески наполняю день, чтобы к вечеру устать и уснуть, и не видеть снов, потому что хороших снов я не вижу». Хорошие сны снятся только счастливым женщинам, а Андрееву, судя по всему, нельзя было назвать счастливой…

Товарищ Феномен

Помимо бешеной любви к Горькому, у Андреевой была еще одна пламенная страсть — революция. Она оставила работу в театре, и всю свою кипучую энергию отдавала революционной борьбе.

Товарищи по партии признавали за ней недюжинные способности, а сам Ленин дал Андреевой кличку — товарищ Феномен. Она собирала деньги для революционного подполья и газеты «Правда», укрывала в своей квартире Баумана, по поручению Ленина привозила в Россию газету «Пролетарий», а в 1905 году была издателем большевистской газеты «Новая жизнь»…

Много шума наделала история взаимоотношений Андреевой с Саввой Морозовым. Согласно некоторым версиям, товарищ Феномен по заданию большевиков должна была очаровывать миллионера, чтобы он расстегивал кошелек и финансировал партию. Возможно, так оно и было — кто знает. Известно, что большевики не стеснялись в выборе средств для достижения своих целей.

Сама Андреева в 1909 году так охарактеризовала своих друзей по партии: «Вокруг меня один за другим сами себя побивают и разрушают один за другим все, кого я учителями правды считала. Знали бы Вы, что делается, что кругом происходит, какая путаница, ложь, клевета, какое быстрое и непоправимое падение, какое ненасытное желание спихнуть своё прежнее начальство с исключительною целью стать на его место и, как мыльному пузырю, заиграть всеми цветами радуги.

Плохо всё это, так плохо, что и сказать нельзя. Пока — одно вам советую: отойдите в сторону, никому не доверяйте, никому, даже Красину и Богданову. Сейчас все охвачены деланием политики и так обнажились, обнаружили такие горбы на теле души своей, такие язвы, что быть с ними — отвратительно и нельзя. Нельзя, если сам не хочешь погубить свою душу, потерять и честь, и порядочность».

Комиссар театров

Но революционную деятельность Андреева не оставила — хотя бы из–за Горького, любовь к которому закрывала для нее весь мир. Она скиталась с ним по миру, жила в эмиграции, ездила вслед за любимым в ссылки…

Только в 1913 году Горькому разрешили вернуться в Россию. Именно тогда Андреева сказала в одном интервью: «Жизнь так пленительно красива, так увлекательно интересна, а люди не видят и не хотят видеть этого». Но прекрасной эта жизнь оставалась недолго — вскоре началась война, а затем революция, о которой так долго мечтали большевики. Андреевой новое время счастья не принесло.

В 1919 году Горький увлекся Марией Игнатьевной Закревской–Бенкендорф, и актриса осталась одна. Мария Федоровна много работала на должности комиссара театров и зрелищ Петрограда, но в сердце осталась незаживающая рана — главная любовь жизни позади, а ей уже 52 года…

Можно только представить, о чем она думала в те непростые годы, как относилась к тому, что весь мир, в котором она жила раньше, рухнул… Но внешне она выглядела уверенной в себе и энергичной — «Она все еще была красива, гордо носила свою рыжую голову, играла кольцами, качала узкой туфелькой»…

Андреева в те непростые для себя и страны годы была одним из инициаторов создания Большого драматического театра, и даже играла там, причем ни кого–нибудь, а леди Макбет.

В 1931 году ее назначили директором Дома ученых. Ее друзья считали, что она еще способна на гораздо большее: «Вы не могли бороться так, как бы вам надо было, чтобы остаться той «Марией Федоровной», которая когда–то блистала среди звёзд первой величины…

Ореол сам собой исчез, с пьедестала вы сами сошли… Ведь что же получается: положили в гроб человека большого, ценного, полного моральных и физических (несмотря на все Ваши болезни) сил, и все кому не лень по гвоздику вколачивают в крышку, чтобы, не дай Бог, добровольная покойница не встала и не показала себя».

Но Андреева продолжала работать в Доме ученых и трудилась там до 80 лет — пока ей это позволяло здоровье. Умерла свидетельница безвозвратно ушедшей эпохи в 1953 году, в возрасте 85 лет…

andreeva.newgod.su

Актрисы от провидения: Мария Андреева и Татьяна Доронина

На фасаде дома с двумя мемориальными досками во 2-м Колобовском переулке, 2, у Петровского бульвара, вполне могла бы быть помещена третья — с образом Марии Федоровны Юрковской, в замужестве Желябужской, на подмостках Андреевой. У нее был и партийный псевдоним в когорте первых большевиков, данный ей Лениным, — Феномен. Он же называл ее белой вороной. Будучи членом РСДРП с 1904 года, актриса выполняла важные поручения чтимого ею Владимира Ильича, добывала для партии деньги, доставляла запрещенную литературу, скрывала и легализовала профессиональных революционеров.

Когда такие люди, как она — дочь главного режиссера императорского Александринского театра, жена действительного статского советника, светская дама, подруга жены наместника императора в Москве, писавшая в будуаре ее портрет, прима Художественного театра, — связывали свою жизнь с революционерами, понимаешь: монархия в России была обречена.

В XIX веке Андреева прожила 32 года, в XX веке — свыше полувека, умерев после смерти Сталина, в декабре 1953 года. Ей вождь дал почить в постели, как Лиле Брик, «жене Маяковского», хорошо зная, как все в коммунистической партии, что Мария Федоровна была невенчаной, как теперь говорят, гражданской женой Максима Горького. Она стала ему и секретарем, знавшим французский, итальянский, немецкий, и переводчиком сочинений, и литературным агентом, и нянькой, и экономкой. Горький много лет души в ней не чаял, признавался: «Люблю тебя, моя благородная Маруся, прекрасный друг–женщина…»

Марию Андрееву не забывают энциклопедии, о ней сохранилось много воспоминаний. Лев Толстой признавал, что она «не только актриса чудесная, но и человек превосходный». Андреева послужила прототипом петербургской красавицы Даши в романе Алексея Толстого «Хождение по мукам». Ее снимали лучшие фотографы Российской империи, портреты писали великие художники — Крамской, Репин, Бродский… Поэт Саша Черный преподнес шутливое посвящение в стихах:

Из взбитых сливок нежный шарф…

Движенья сонно–благосклонны,

Глаза насмешливой мадонны

И голос мягче эха арф.

Когда взыскательным перстом

Она, склонясь, собачек гладит,

Невольно зависть в грудь засядет:

Зачем и я, мол, не с хвостом?

Меня удивляет, что никто из режиссеров не сделал о ней телевизионный сериал: в один фильм невозможно уложить историю жизни этой героини. В дни вооруженного восстания в декабре 1905 года Максим Горький и она, опьяненные революцией, под охраной кавказских боевиков жили в люксе гостиницы «Петергоф» на углу Моховой и Воздвиженки, откуда успели ретироваться до прихода полиции.

Мария родилась в Петербурге, жила в Казани, Тифлисе, выступала там с ошеломительным успехом. За ней гурьбой ходили поклонники, которых теперь называют фанатами. На одном из банкетов влюбленный до беспамятства юный грузин в экстазе произнес: «После тоста в честь столь прекрасной женщины никто не посмеет больше пить из этого бокала!»… Разгрыз хрусталь и съел.

В 20 лет Мария пошла под венец с пожилым мужем, действительным статским советником и театралом, который был старше невесты на 17 лет. В Москве они занимали квартиру из 9 комнат на Рождественке, 1. В браке родились сын и дочь. Их другую московскую квартиру «Московская энциклопедия» называет в несохранившемся доме во Вспольном переулке, 16. И не упоминает, что последнюю квартиру Мария Федоровна получила на Земляном Валу, 16, в «сталинском» доме, где жили первые Герои Советского Союза — летчики Чкалов, Байдуков и Беляков, совершившие перелет из Москвы через Северный полюс в Америку.

О квартире у Петровских ворот я узнал от коллекционера московских «домов и людей» Дмитрия Бондаренко. Во 2-м Колобовском переулке Андреева поселилась в 1929 году, переехав из Ленинграда, где выступала на сцене БДТ — Большого драматического театра, основанного Максимом Горьким и ею, комиссаром театров Петрограда, в 1919 году. При советской власти театр носил имя Горького. В БДТ прославился с приходом оттепели великий Георгий Товстоногов, чье имя Правительство России присвоило театру.

В истории БДТ Мария Андреева сыграла ключевую роль. Как комиссар подписала декрет о создании «театра трагедии, романтической драмы и высокой комедии», противостоящего императорскому Александринскому театру. В нем играла главные роли. И ушла из театра, а еще раньше из жизни Максима Горького, уступив в 1920 году место в доме Марии Закревской, дважды молодой вдове — графа Ивана Бенкендорфа и барона Николая Будберга, не переживших пролетарскую революцию.

Влюбленный пожилой писатель называл эту подругу «железной женщиной». Она, будучи на 27 лет моложе, жила с ним в эмиграции до 1934 года, когда Горький вернулся в СССР. Закревская уехала в Англию и там стала женой фантаста Герберта Уэллса. В этом положении появилась в Москве в последние дни жизни писателя, посвятившего ей роман «Жизнь Клима Самгина».

Горький умер у нее на руках.

Историки Художественного театра особое внимание уделяют его основателям, Станиславскому и Немировичу–Данченко, отмечают выдающуюся роль в становлении МХТ легендарного Саввы Морозова. Меценат, текстильный король нашел для театра здание в Камергерском переулке, на свои средства занимался его переустройством по проекту Федора Шехтеля, спасал труппу от банкротства в первые сезоны.

По воспоминаниям Максима Горького, «в ту пору он увлекался Художественным театром, был одним из директоров его, но говорил: «Ясно, что этот театр сыграет решающую роль в развитии сценического искусства»… Увлеченность театром, режиссурой и актерами подогревалась страстью, вспыхнувшей у властной и яркой натуры к самой красивой актрисе театра. В очерке «Савва Морозов» Максим Горький цитирует высказывание покойного друга о женщинах, которое меня очень удивило: «Мне казалось, что к женщинам Морозов относится необычно, почти враждебно, как будто общение с женщиной являлось для него необходимостью тяжелой и неприятной. «Девка» — было наиболее частым словом в его характеристиках женщин, он произносил это слово с брезгливостью сектанта. А однажды сказал: «Чаще всего бабы любят по мотивам жалости и страха. Вообще же любовь — литература, нечто словесное, выдуманное». Но он говорил на эту тему редко, всегда неохотно и грубо».

Странно все это читать, зная, как безрассудно влюбился Савва в Зинаиду, жену двоюродного брата, с каким трудом добился ее развода и повел под венец наперекор традициям влиятельной купеческой родни. Любимой жене Зинаиде преподнес дворец в английском стиле, полюбившемся ему в годы учения в Кембридже. Этот дворец на Спиридоновке, созданный гением Шехтеля и Врубеля, поныне вызывает восхищение всех, кто удостаивается приглашения в Дом приемов МИДа России. Подобный роскошный дворец мог бы подарить Савва Тимофеевич и Марии Федоровне, в которой души не чаял, забыв о жене и детях.

Судьба распорядилась так, что Морозов потерял Андрееву после ее встречи с набиравшим силу в литературе и обществе Максимом Горьким, скрывшим в воспоминаниях, что сам невольно стал причиной страданий друга. Чехов привел Горького после спектакля в гримерку актрисы. Ей сразу не понравилась его манера говорить, придуманная им псевдонародная одежда: белая рубаха, подпоясанная кожаным ремешком, высокие сапоги, рыжеватые усы под широкополой шляпой.

«И вдруг, — признавалась Андреева много лет спустя после той первой встречи, — из–за длинных ресниц глянули голубые глаза, губы сложились в добрую детскую улыбку, показалось мне его лицо красивее красивого, и радостно екнуло сердце». Так светская дама с безупречной речью и вкусом полюбила с первого взгляда ровесника, чьими «босяцкими рассказами» пленилась читающая Россия.

После ошеломительного успеха в Художественном театре пьесы Горького «На дне» влюбленные на встрече нового, 1903 года сообщили труппе, что стали мужем и женой. На премьере жена драматурга играла главную роль. Татьяна Щепкина–Куперник тогда высказалась, что все герои спектакля «целиком вырваны из жизни и перенесены с Хитровки на сцену. А посреди них, как цветок на пожарище, Наташа — Андреева, кутающаяся в свой длинный платок».

В холодной Москве, как в жарком Тбилиси, Андреева покоряла и публику, и критику. Известный искусствовед Сергей Глаголь поразился: «Г–жа Андреева — чудесная златокудрая фея, то злая, как пойманный в клетку зверек, то поэтичная и воздушная, как сказочная греза…» Но царствовать на сцене МХТ ей долго не пришлось. Чехов влюбился не в «златокудрую фею», а в актрису Ольгу Книппер, ставшую женой и исполнительницей главных ролей в его пьесах, принесших славу Художественному театру.

Молва в театре донесла до уха Марии Федоровны слова Станиславского: «Андреева — актриса полезная, Книппер — до зарезу необходимая». Быть полезной Андреева не пожелала и ушла из театра, куда все стремились, уведя за собой Максима Горького и Савву Морозова.

Жить в умопомрачительном дворце без театра, потеряв любимую и друга, Савве Морозову расхотелось. Застраховав жизнь на 100 тысяч рублей, он передал полис на предъявителя Андреевой и не вернул его себе, несмотря на размолвку.

Россию потрясло самоубийство Саввы Морозова в январе 1905 года. С недавних пор стали утверждать, что в его смерти виновны якобы большевики, которых покойный щедро финансировал, давая деньги на издание партийных газет — «Искры», «Борьбы» и «Новой жизни», издателем которой выступала Мария Андреева. Морозов скрывал в своем дворце бежавшего из тюрьмы большевика Николая Баумана, когда у него сидел в гостиной обер–полицмейстер Рейнбот…

Конкретно в убийстве бездоказательно обвиняют Леонида Красина, ведавшего в 1905 году «техникой», боевой организацией большевиков, изготовлением взрывчатки, экспроприациями и подобными делами, за которые грозила смертная казнь. На федеральном телеканале в передаче, посвященной Савве Морозову, прямым текстом утверждалось, что именно он, Красин, застрелил Савву Морозова и скрылся через окно номера «Царского отеля», где больной Морозов жил с врачом и женой Зинаидой, якобы после выстрела увидевшей в окне убегавшего человека, похожего на Красина…

В очерке «Савва Морозов» Максим Горький по этому поводу утверждает:

«За несколько дней до смерти Саввы его видел Л. Б. Красин. Возвращаясь из Лондона, с Третьего съезда партии, он заехал к Морозову в Виши; там, в маленьком санатории, Савва встретил его очень радостно и сердечно, но Красин сразу заметил, что Савва находится в состоянии болезненной тревоги.

— Рассказывайте скорее, как идут дела. Скорее, я не хочу, чтоб вас видели здесь…

— Кто?

— Вообще… Жена и вообще…

На глазах его сверкали слезы, он вызывал впечатление человека, который только что пережил что–то тяжелое, глубоко потрясен и ждет новых тревог.

Это был хороший друг, сердечно близкий мне человек, я очень любил его».

Словам Максима Горького я верю больше, чем фантазии несчастной вдовы, вышедшей позднее замуж за Рейнбота.

В доме в Колобовском переулке Мария Федоровна жила семь лет, всецело отдавшись делам Дома ученых, превратив его в элитный клуб, где каждого гостя служащие называли не «товарищем», не «господином», а по подсказке директора «профессором», даже если гость не имел ученого звания. В доме сохранилась старинная мебель, картины, венецианские зеркала. Залы, как в прошлом, носят названия Белый, Синий, Серый, Предсерый.

В самом большом зале состоялась после первого полета в космос первая пресс–конференция Юрия Гагарина. На одном из вечеров, посвященных космонавтике, меня пригласили выступить как автора книжки о ракетах, сделанных в Москве в 1933 году в подвале дома на Садовой–Спасской улице, 19, Группой изучения реактивного движения — ГИРД — во главе с инженером Сергеем Королевым. Рядом со мной в президиуме весь вечер молча сидел генерал–лейтенант Сергей Михайлович Крылов, постоянный желанный гость дома. Его, подполковника КГБ, переманил с Лубянки в МВД министр Николай Щелоков. В годы службы в милиции присваивал ему досрочно звания полковника, генерал–майора и генерал–лейтенанта.

За что такая честь? Знавший Крылова журналист Владимир Снегирев отвечает на этот вопрос: «Он был помешан на информатике, новых технологиях, современных средствах связи, системном подходе и прочих новациях, о которых тогда почти никто из его коллег не имел ни малейшего представления». Крылов опередил свое время. Ему пришла идея, горячо поддержанная министром, сформировать оперативный штаб, куда бы мгновенно поступала важная информация со всей страны и без задержки принимались бы директивы. Щелоков называл своего заместителя «наш мозговой центр», но удержать на высоте рядом с собой под давлением не столь продвинутых в науке генералов Щелоков не смог. Назначил начальником созданной им Академии МВД. Но и там всесильный зять Брежнева, первый заместитель министра Юрий Чурбанов, не дал ему послужить.

После очередной предвзятой проверки предложил написать заявление об уходе по собственному желанию. Верный себе, поклонник новаций воспользовался оргтехникой, вместо заявления на бумаге надиктовал прощальные слова на магнитофон и застрелился. Так, весной 1979 года он стал первым в ряду генералов–самоубийц — заместителей министра МВД, а потом и самого развенчанного и униженного министра, покончившего с собой в парадном мундире со всеми орденами и Золотой Звездой Героя Социалистического Труда.

Заканчивая хождение по Петровскому бульвару, хочу под занавес сообщить читателям «МК»: в 1-м Колобовском переулке, 10, жила, переехав из Ленинграда, в ореоле славы первой красавицы СССР и замечательной актрисы Татьяна Васильевна Доронина. В БДТ с ней поставил семь лучших спектаклей Георгий Товстоногов. Корифеи кинорежиссуры Георгий Натансон и Татьяна Лиознова показали ее очаровательные глаза в «Старшей сестре», «Еще раз про любовь» и в «Трех тополях на Плющихе», полюбившихся всему народу и пяти мужьям. Два из них — народные артисты, два — доктор искусствоведения и драматург, сотворивший для нее лучшие сочинения. Последним мужем стал успешный государственный служащий, сосед по даче, председатель садового товарищества. В дни 80-летия народная артистка СССР сама рассказала обо всем, что хотела. Написала книгу «Дневник актрисы». Не буду повторяться. Лишь хочу дополнить расхожую информацию: Татьяна Доронина не только художественный руководитель и директор театра имени Горького. Но и его основатель в дни развала СССР и раскола Художественного театра.

В этом отношении она повторила подвиг столь же прекрасной Марии Андреевой.

andreeva.newgod.su

Мария Андреева (II)

Выбор редакции Кино-театр.руАквафина собирает семью на фейковую свадьбу, чтобы попрощаться с умирающей бабушкой.Режиссер напал на сотрудника скорой помощиБрайан Хикерсон неоднократно поднимал руку на актрисуСценарист и продюсер нового комедийного сериала «Триада» о сексуальности, феминизме, изменах и «Изменах»Сара Хайленд получает приглашение на 15 свадеб за один год.Стивен Зейлян адаптирует для канала Showtime серию романов Патриции Хайсмит.4 октября выберут лучшие работы студентов сценарной школы.Следователь Генпрокуратуры Иван Оганесян вышел на след серийного убийцы.28 сентября, 19:30, Disney

Page 2

Выбор редакции Кино-театр.руАквафина собирает семью на фейковую свадьбу, чтобы попрощаться с умирающей бабушкой.Режиссер напал на сотрудника скорой помощиБрайан Хикерсон неоднократно поднимал руку на актрисуСценарист и продюсер нового комедийного сериала «Триада» о сексуальности, феминизме, изменах и «Изменах»Сара Хайленд получает приглашение на 15 свадеб за один год.Стивен Зейлян адаптирует для канала Showtime серию романов Патриции Хайсмит.4 октября выберут лучшие работы студентов сценарной школы.Следователь Генпрокуратуры Иван Оганесян вышел на след серийного убийцы.28 сентября, 19:30, Disney

www.kino-teatr.ru

«Не мудрено, что по ней сходили с ума…»

Листая однажды осенним парижским вечером тетрадку послевоенного «Возрождения», я наткнулся ан воспоминания Ариадны Тырковой-Вильямс о знаменитой ялтинской весне 1900 года.

Ранней весной 1900 года Станиславский привез из Москвы в гости к Чехову Художественный театр. Врачи не отпускали больного Чехова в Москву, где поставлен был его «Вишневый сад», вот тогда-то Станиславский и сделал, по словам мемуаристки, «царственный жест и привез на показ и на поклон любимому писателю весь свой театр».

Тыркова-Вильямс описывает тогдашний ажиотаж, все общую ялтинскую влюбленность в Чехова (поклонницы его называли себя «антоновками»), нашествие актеров и актрис, среди которых царили две львицы – Андреева и Книппер-Чехова, в чьем сближении с Чеховым мемуаристка ощущала уже тогда некий «внутренний диссонанс»:

«Красивой она не была, черты лица неопределенные, без рисунка. Ее нос, наверное, не удовлетворил бы Лермонтова. Но очень много было в ней женственности. В движеньях ее полного тела была вкрадчивая, кошачья гибкость, которая меня за Чехова пугала. Книппер мягко охаживала его, перебирала лапками, рассчитывала прыжок. И рассчитала.»

Зато красота второй мхатовской львицы, Марии Андреевой, поразила воображение мемуаристки:

«На первом месте была Андреева… Лермонтов говорил, что красота лица определяется формой носа. У Андреевой был чудесный нос, с тонкими, точеными ноздрями. В ней все было красиво. Когда она улыбалась, уголки ее рта подымались, лукаво, заманчиво. И глаза смеялись, продолговатые, светло-карие, влажные. Кожа у нее была такая, что даже под беспощадным солнцем юга она не боялась показываться без румян и белил. Не мудрено, что по ней сходили с ума, что, завидев издали ее развевающееся белое платье, ее высокую, гибкую фигуру, молодые поэты обрывали любой разговор и бежали, как сумасшедшие, за ней, чтобы пожать ее тонкие пальцы, заглянуть в ее искристые глаза. Ее прогулки по набережной были триумфальными шествиями. Кажется, с той весны началась многолетняя дружба Горького с красавицей актрисой, главный талант которой заключался в красоте.»

Дочитав до этого места, я вспомнил, что до Горького красавица-актриса и жена сенатора Желябужского Мария Андреева «дружила» с одним из создателей театра (и его спасителем) Саввой Морозовым. Не из-за нее ли покончил самоубийством Савва Тимофеевич? Как тут у Тырковой: «Не мудрено, что по ней сходили с ума…» Но что-то еще там было, что именно?..

Я позвонил своим соседям, Ксении и Никите Кривошеиным, и спросил, что они помнят о самоубийстве Саввы Морозова. Позвонил я, как выяснилось, не зря. Ксения напомнила мне, что Кривошеины состояли в родстве с Морозовыми: брат Саввы Тимофеевича Морозова Сергей был женат на сестре министра Александра Васильевича Кривошеина Ольге Васильевне.

– Я тебе дам телефон Марии Николаевны Ненароковой, – сказала Ксения. – Она живет в Париже, она из Карповых. Позвони ей…

Для начала я разобрался в родстве Морозовых с Карповыми. Сестра Саввы Тимофеевича Морозова против воли родителей вышла замуж за молодого ученого Геннадия Федоровича Карпова. Так вот, после гобели Морозова в Каннах в мае 1905 года сын ученого (то есть племянник Саввы Морозова) Александр Геннадиевич Карпов и был послан семьей в Канны на помощь убитой горем вдове Саввы Тимофеевича. Он взял на себя все хлопоты в Каннах и доставил гроб с телом в Москву. Так что если кто и жил в атмосфере тех дней, то это были в первую очередь Карповы. А Мария Николаевна Ненарокова как раз из Карповых…

Визит в Тургеневскую библиотеку в Париже тоже навел меня на кое-какие соображения, подтверждение которым я нашел в статье историка Ю. Фельштинского. Но конечно самым ошеломляющим оказался для меня звонок Марии Николаевне Ненароковой. Мария Николаевна неважно слышала и говорила в трубку очень громко. Я с осторожностью сказал, что меня интересуют обстоятельства самоубийства Саввы Тимофеевича Морозова, так что если бы она могла…

– Какое там самоубийство, – сказала. – Красин взял его да убил…

Я подумал, что для одного телефонного разговора и того, что я услышал, уже более чем достаточно. И еще подумал, что такой рассказ хорошо бы снять на пленку для нашего телевизионного «Парижского журнала».

Мария Николаевна разрешила мне приехать к ней в гости и даже взять с собой нашего кинооператора Кристиана. Прежде чем отправиться в путь, я перечитал все, что нашел в нашей небогатой парижской Тургеневке (основанной, между прочим, самим Тургеневым). Думаю, что предыстория знаменитого «самоубийства» или малознакомого убийства покажется из мной узнанного наиболее любопытной, но начинать надо все же с рода Морозовых вообще…

Савва Тимофеевич Морозов был достойный продолжатель славной династии, потомок знаменитого Саввы Васильевича Морозова, который, оставив отцовский рыбачий промысел и испробовав много профессий, в конце концов основал в подмосковном Орехове-Зуеве ткацкое дело. Благодаря трудолюбию, таланту и честности он разбогател, выкупил из крепостной зависимости своих сыновей, пригласил «немца», помогшего оснастить его Никольскую мануфактуру новейшими английскими машинами, и умер добрым старообрядцем (несмотря на греховное пристрастие к табаку) в 1862 году (92 лет от роду). Сын его Тимофей Саввич соединял старообрядческую религиозность с европейского типа коммерческим талантом и умер в 1889 году на своей крымской даче коленопреклоненным, во время молитвы. Вдова его Мария Федоровна была ревнительницей «старой веры» и щедрой меценаткой, пожертвовавшей многие сотни тысяч не только на высшее техническое училище в Москве (впоследствии МВТУ имени не Морозовых отчего-то, а Баумана), на театр для рабочих и богадельню, но даже и на восстановление сгоревшей синагоги в белорусском местечке.

Савва Тимофеевич, представитель третьего, вполне уже просвещенного поколения Морозовых, учился в университете, закончил физико-математический факультет, потом слушал лекции в английском Кембридже, изучал ткацкое дело в Манчестере, а вернувшись домой, в подмосковное Орехово-Зуево, стал директором Никольской мануфактуры вместо ушедшего на покой отца. Он был сторонником всяческих реформ в ведении хозяйства и в политике, а также, как водилось тогда у русских богачей, особенно у старообрядцев, щедрым меценатом. И надо сказать, жертвовал он не только на нужды бедных или, скажем, на высокое искусство, но и помогал всяким политическим партиям, расшатывавшим основы режима (увы, как все режимы, несовершенного). Надо учесть, что старообрядцы даже и в начале XX века были в России преследуемым меньшинством.

Савва Тимофеевич жертвовал на социал-демократов, в частности, на ленинских большевиков. Легко предположить, что при этом Савва не вникал ни в истинные намерения Ильича, ни в заметные при близком рассмотрении страшноватые черты характера будущего диктатора. Ему было не до того, к тому же при нем была женщина «от Ильича». Как это ни печально, но и в данном случае совет недоверчивых французов мог бы сгодиться: «Шерше ла фам! Ищите женщину!» Женщина была актриса. В последние годы жизни артистичный Савва Морозов сильно увлекся Художественным театром, МХАТом. Он и раньше увлекался театром, и в том, что его с такой силой захватили идеи купеческого сына Константина Алексеева (он же К.С. Станиславский) о новом, высокохудожественном и вдобавок «общедоступном» театре, – в этом не было ничего странного. Савва стал щедро вкладывать деньги в новый театр, по существу, он был одним из его создателей: недаром же и в самые страшные годы беспартийный бюст Саввы уцелел под крышей театра. Станиславский так вспоминал об С.Т. Морозове:

«Этому замечательному человеку суждено было сыграть в нашем театре важную и прекрасную роль мецената, умеющего не только приносить материальные жертвы, но и служить искусству со всей преданностью, без самолюбия, без ложной амбиции и личной выгоды. Морозов финансировал театр и взял на себя всю хозяйственную часть. Он вникал во все подробности дела и отдавал ему все свободное время… Савва Тимофеевич был трогателен своей бесконечной преданностью искусству…»

О том же морозовском увлечении театром писал и Немирович-Данченко: «Увлекаясь, отдавал свою сильную волю в распоряжение того, кем он был увлечен…»

Вот под крышей его любимого театра и встретилась Морозову роковая женщина – Мария Федоровна Андреева, жена сенатора Желябужского (впрочем, что значит жена, когда речь идет о такой женщине, как красавица актриса). В 1908 году Андреева ездила в США в качестве гражданской жены Горького (что привело в смятение высоконравственных американцев, не знавших о ней, на их счастье, и малой доли того, что знаем мы с вами), а до того была в какой-то степени и супругой Саввы Морозова, что сильно подпортило ему отношения с законной супругой Зинаидой Григорьевной и со всем кланом Морозовых.

Что же за женщина встала на пути увлекающегося Саввы и привела его к гибели? Вы, может, еще не забыли ее восторженное описание из мемуаров Тырковой-Вильямс? А если верить Мейерхольду (тоже знавшему толк в женской красоте), у нее была воистину ангельская внешность. Мейерхольд, увидевший Андрееву на репетиции, написал стишок, в котором противопоставляет «нежную белизну» ее одежд безвкусным одеждам всех присутствующих дам, а ее глаза, в которых светится «лазурь морской волны», – глазам всех прочих дам, которые «горят греховным блеском». И если уж Андреевой удалось ввести в заблуждение суперлицедея Мейерхольда, то чего ж ожидать от влюбленного Морозова: ему эта женщина представлялась наивной, честной, святой бессребреницей, которая умрет в бедности, все раздав другим.

Не ставя под сомнение ни красоту глаз таинственной актрисы, ни белизну ее одежд, можно все же без труда установить и всю глубину заблуждений Саввы Морозова, и степень его слепоты. Ибо расчетливые и прагматичные письма М. Ф. Андреевой говорят о чем угодно, только не о наивности. Андреева в то время уже была агентом Ленина, который, изумляясь подвигам актрисы, называл ее «товарищ Феномен». Иные вполне партийные авторы называют ее «финансовым агентом Ленина» и «эмиссаром партии». Слово «финансовый» нисколько не принижало подпольный статус агента, ибо добыванию денег (для нужд партии и своих личных) Ленин придавал особое значение. На путях добывания средств Ленин не признавал никаких моральных препятствий. Если тайную связь Ленина с простыми бандитами (вроде Камо, которого и сам Ленин называл «кавказским бандитом») осуществлял «замечательный грузин» Сталин, то более тонкими операциями по изъятию чужих денег ведал хитрейший Леонид (Лев) Борисович Красин, по официальному представлению – «ответственный техник, финансист и перевозчик» (перевозчик денег, конечно, то есть специалист по контрабанде).

Красавица Андреева, скорей всего, и действовала под непосредственным руководством Красина, разработавшего операцию по «экспроприации» морозовских денег (не только у Саввы, но и у его племянника Шмита). Зная конспиративный характер деятельности М.Ф. Андреевой, ее тогдашние письма следует читать с осторожностью, пытаясь понять, с какой целью «финагент» распространяет тот или иной слух. Так или иначе, Андреева писала, что она стала сближаться с Морозовым в 1899 году («мы с ним вскоре очень подружились, он часто бывал у меня и через меня познакомился с моими друзьями марксистами»), после чего начали поступать пожертвования Морозова (еще не тайные) на дело «революции», которые с 1904 года становятся регулярными. В 1903 году Морозов передавал деньги партии через Андрееву и Горького, который «был озабочен тем, чтобы как-нибудь поближе и покрепче связать Савву с партией» (свидетельство «техника» Красина).

По просьбе Андреевой, переданной Морозовым правлению фабрики, Л.Б. Красин был приглашен на должность заведующего электростанцией Никольской мануфактуры. Этот пост помог Красину (вкупе с нелегалом Бабушкиным) развернуть революционную работу на фабрике, осуществляя попутно контроль и за самим Саввой Морозовым. Так что в конце 1904 года, к неприятному удивлению Саввы, именно на Никольской мануфактуре (где положение рабочих было не хуже, а лучше, чем на других фабриках, и заработок превышал среднюю зарплату в отрасли на 23 процента) вспыхивают «стихийные» и очень агрессивные забастовки. Вначале стачка носила мирный характер, и Морозов уже почти договорился со старостами, но потом вооруженные револьверами рабочие напали на воинскую команду, которая шла охранять нефтяные баки. А когда в начале марта почти полторы тысячи рабочих решили встать к станкам, многих из них избили во время обеда.

В середине февраля Красин вдруг явился на квартиру Морозова и потребовал, чтобы его отправили в командировку, потому что шли аресты среди членов ЦК. Супруге Саввы Тимофеевича Зинаиде Григорьевне запомнился внеурочный визит Красина. «Саввушка холодно принял Льва Борисовича. Разговор у них не получался…» Красин писал в связи со своим визитом о трусости Саввы (хотя желаемую командировку от Морозова получил).

Некоторые объясняют эти разногласия переменой настроения Саввы: он понял тактику большевиков и больше не хотел давать им деньги. Такие перемены, резкие перепады от беззаветной влюбленности к трезвому рассуждению отмечали все, кто знал Савву. Теперь рассуждение требовало от него и более глубокого проникновения в предмет его недавнего любовного увлечения. Ведь подобное уже случалось с его отношением к тайной большевистской деятельности, результаты которой он смог оценить и у себя на мануфактуре.

В феврале 1905 года Савве Морозову пришлось внести 10000 рублей за освобождение из-под стражи арестованного Горького и 10000 за арестованного Леонида Андреева (впоследствии Горький отказался вернуть вдове Морозова эти деньги). Крупные суммы М.Ф. Андреевой удавалось вымогать у Морозова и раньше, в чем упрекал ее Станиславский в письме 1902 года:

«Отношение Саввы Тимофеевича к Вам исключительное. Но знаете ли Вы, до какого святотатства Вы доходите?.. Вы хвастаетесь публично перед посторонними, что мучительно ревнующая Вас Зинаида Григорьевна ищет Вашего влияния над мужем. Вы ради актерского тщеславия рассказываете направо и налево о том, что Савва Тимофеевич, по вашему настоянию, вносит целый капитал… ради спасения кого-то.»

Вполне возможно, что неприятный разговор Морозова с Красиным и послужил причиной того, что в начале 1904 года в Москве начинают распространяться слухи о сумасшествии Морозова. Ища источник этих слухов, исследователи несколько раз приходили к выводу, что распространяла этот слух… Андреева. И уж наверное, она не сама придумала этот хитрый ход – здесь проглядывает уголовный почерк Красина, готовившего свою первую операцию (маститый «финагент» Ленина М. Горький даже пишет в одном из писем, что безумец Савва якобы уже посажен под замок).

А между тем, нетрудно убедиться по документам, что «безумец» Савва именно в это время, несмотря на все неприятности и разочарования, развивает активную профессиональную и общественную деятельность. Он готовит «Программную записку» по рабочему вопросу для Комитета министров, где предлагает, не ущемляя интересов рабочих, способствовать развитию производства и отстаивать интересы предпринимателей. Морозом был сторонником тред-юнионизма западного, английского стиля (да и вообще, подобно многим дельцам и политикам в тогдашней России, он был типичный англоман). Общительный и вполне вменяемый, Морозов в это время появляется с супругой в гостях, в большом собрании у него самого на Спиридоновке бывают гости (в их числе Шаляпин). В середине марта на собрании пайщиков Никольской мануфактуры Савва избран «заступающим место директора-распорядителя». Так что слухи, распространяемые Горьким, вероятно, имеют тот же источник, что и сведения, распространяемые Андреевой. Интригу эту, скорее всего, придумал Красин.

В апреле 1905 года Горький вдруг приехал к Савве домой на Спиридоновку. Может, Л.Б. Красин решил, что влиятельному «финагенту» Горькому удастся мирным путем выбить из капиталиста большие деньги. Попытка не пытка. По свидетельству домашних, «между Саввой Тимофеевичем и Алексеем Максимовичем состоялся разговор, закончившийся ссорой». Это свидетельство подтверждается секретным донесением московского градоначальника графа Шувалова: «Незадолго до отъезда из Москвы Морозов рассорился с Горьким».

В это время Морозов уже лечится от расстройства нервов. Неуравновешенность и «странности» были типичны для третьего поколения Морозовых. Внучатый племянник С.Т. Морозова Кирилл Кривошеин так писал об этом в книге о своем знаменитом отце-министре:

«Третье поколение Морозовых вполне восприняло европейскую культуру, но у него уже начали проявляться, при железном здоровье, некоторая надломленность духа, а то даже странности («морозовские странности»), депрессии, неврастения, мучительные колебания при принятии самого простого решения, как, например, пойти или не пойти гулять, воображаемые недуги – все это при больших интеллектуальных способностях, врожденном барстве, утонченной воспитанности, хоть слегка смягчавшей мучительную для окружения тяжесть их характеров.»

Однако, судя по последним его свиданиям с наглецом Красиным и «финагентом» Горьким, Савва Тимофеевич преодолел «мучительные колебания». Он решительно идет в это время на поправку, и врачи предлагают ему закрепить успехи лечения тогдашней панацеей – поездкой за границу. Заодно удастся избавиться от нежеланных вымогателей-визитеров, знающих дорогу на Спиридоновку. Поезд дотащил их через Берлин и Париж в курортный Виши. Здоровье Саввы Тимофеевича поправилось, но надежда избавиться от усиленного внимания большевистских шпионов (Зинаида Григорьевна называла их «шушеры») не оправдалась: они слонялись под окнами его гостиниц и в Берлине, и в Париже, и в Виши. В Виши вскоре нагрянул и сам режиссер – Л.Б. Красин. Позднее он со светской небрежностью описывал свой очень точно рассчитанный самовольный визит в стиле «шел мимо – зашел на огонек»: «Я заехал к С.Т. в Виши, возвращаясь с лондонского съезда в 1905 г., застал его в очень подавленном состоянии в момент отъезда на Ривьеру».

Проверьте по карте, лежит ли курорт Виши на пути из Лондона в Россию…

В Каннах Морозову стало сразу лучше. Майские Канны, море, цветы, южные звезды… Впрочем, и здесь «шушеры» вскоре обнаружились под окнами, а по их следам (и шифрованным донесениям) через неделю в каннском «Руаяль-отеле» объявился незваным и сам Красин. Существуют два разных сообщения об этом визите. Согласно одному из них, «Савва отказал Льву Борисовичу в аудиенции». Согласно же рассказу родных Саввы, Морозов потребовал, «чтобы его ввели в курс дел»: «А дальше, когда он столкнулся как раз, может быть, со всякими проявлениями терроризма, то тут он и начал, может быть, спрашивать, а что, собственно говоря, почему, зачем…»

Расходятся и версии убийства (или самоубийства). Их несколько. Красин утверждает в своих мемуарах, что он посетил Морозова только один раз. Но тут же, противореча себе, сообщает, что последний «взнос на партию» он получил у Морозова за два дня до его гибели. Стало быть, не один раз Красин виделся с Морозовым – примчался к нему в Канны, отыскал его…

По версии, изложенной в очень робкой книжке внука С.Т. Морозова, в минуту гибели Саввы Зинаиды Григорьевны не было в отеле. Вернувшись, она увидела мужа лежащим на полу. Рядом лежал браунинг. Что стало потом с браунингом? Что выяснила французская полиция? Скорей всего, французская полиция, согласно живой и ныне традиции, старалась держаться подальше от чужих тайн. Ее делом было отправить труп на родину. Внучатая племянница Саввы Морозова в интервью Фельштинскому ссылается, впрочем, на свидетельства и полиции, и своего кузена Геннадия Карпова, ездившего в Канны: «…Геня, мой двоюродный брат, сказал: “Да нет, его убили совсем не дома. Его просто положили, и все. Была полная инсценировка проведена”. Полиция, которая была вызвана, сказала, что пуля, которую извлекли, не соответствовала револьверу, который валялся».

Версия близкой подруги Зинаиды Григорьевны, записанная много десятилетий спустя американским историком, выглядит совершенно иначе:

«Я хорошо помню Зинаиду Григорьевну. Это была красивая представительная женщина. Не раз присутствовала при [ее] разговорах с моей матерью и тетей. Однажды она рассказала о трагических событиях, которые произошли в Канне в мае 1905 года. Она была единственным свидетелем гибели своего мужа. Зинаида Григорьевна утверждала, что Савву Тимофеевича застрелили. Будучи рядом с комнатой, где находился Савва Тимофеевич, услышала выстрел. От испуга на какое-то мгновение остолбенела, а затем, придя в себя, вбежала к нему. Через распахнутое окно она увидела убегающего мужчину.»

Согласно этому рассказу, на крик «в комнату вошел и доктор H.Н. Селивановский. Он заметил, что С.Т. Морозов лежит на спине с закрытыми глазами, и спросил у Зинаиды Григорьевны: “Это вы закрыли ему глаза?” Она отрицательно покачала головой».

Среди документов, отправленных тогда французской милицией в Россию, был кусочек картона с надписью: «В моей смерти прошу никого не винить». Эксперт, недавно сличившая записку с письмами С.Т. Морозова, пришла к выводу о «совпадении почерков», но отметила «упрощенный вариант почерка» в записке. Полагаю, что таким специалистам, как Красин, при наличии целой коллекции морозовских писем к Горькому и Андреевой, воспроизвести «в упрощенном варианте» почерк Саввы Тимофеевича оказалось не слишком трудно. При условии, конечно, что Морозов не станет писать длинных «предсмертных писем» ни жене, ни возлюбленной, ни Горькому…

Официальной полицейской (и большевистской) версией гибели С.Т. Морозова было самоубийство, но легко догадаться, что и русской, и французской полиции такая версия просто наиболее удобна.

И все-таки похоже, что дело было в отказе Саввы дать крупную сумму денег, на которую рассчитывали Ленин и Красин. События последних месяцев подорвали его доверие к большевикам. Морозов поссорился и с Горьким, и с Красиным. Усложнились, видимо, и отношения с «бессребреницей» Андреевой. Более того: отъезд Морозовых из Москвы совпал с выходом в свет императорского указа «Об укреплении начал веротерпимости», в первых строках признававшего, что «отпадение от православной веры в другое христианское вероисповедание или вероучение не подлежит преследованию…» Это была немаловажная новость для всякого старообрядца…

В секретном донесении Департаменту полиции после похорон С.Т. Морозова граф П.А. Шувалов сообщал:

«По полученным мною из вполне достоверного источника сведениям покойный Савва Морозов еще до смерти своей находился в близких отношениях с Максимом Горьким, который эксплуатировал средства Морозова для революционных целей; незадолго до выезда из Москвы Морозов рассорился с Горьким, и по приезде Морозова в Канны к нему, по поручению Горького, приезжал один из московских революционеров, а также революционеры из Женевы, шантажировавшие покойного, который к тому же в это время уже был психически расстроен. Под влиянием таких условий и угроз Морозов застрелился. Меры по выяснению лица, выезжавшего из Москвы в Канны для посещения Морозова, приняты.»

Как видите, граф Шувалов знает далеко не все, но версия эта устраивает полицию. Однако поищем, кому могло быть выгодно убийство Морозова. И без труда обнаружим: тому же Красину (в сговоре с которым был и гуманист Горький). Раз Морозов не соглашается отвалить крупный куш на ленинские дела, придется пустить в ход «страховой полис». Оказывается, что у Андреевой был таковой «на предъявителя» – жизнь Саввы была застрахована на 100 000. Савве оставалось только умереть. Как попал этот документ в руки «бессребреницы» и не был ли он подделан или украден, зачем подписал себе Савва смертный приговор и сам ли подписал – этого я сказать не могу. Известно, что любовь зла (ничего более возвышенного просто не приходит мне в голову в связи с этой грязной историей). Но известно также, что большевики причастны были и к изготовлению фальшивых денег (что им какие-то полисы?).

По завещанию (нотариусом не заверенному) наследницей Саввы Морозова становились его вдова Зинаида Григорьевна и его четверо детей, так что операция по экспроприации денег покойного не была на этом закончена. Андреева (жившая тогда с Горьким, а может, и не только с ним) судилась со вдовой и его детьми. Но в судебных тяжбах и хитростях большевиков переиграть невозможно. Вдова проиграла, и деньги через Красина (Андреева так и написала: «отдать деньги Л.Б. Красину) ушли к Ленину. Вероятно, на процессе семья Морозова приводила какие-то веские доказательства своей правоты. Приводились, наверное, и свидетельства того, что Морозова убили. В этом была убеждена вся его семья. К. Кривошеин пишет в упомянутой выше книге с осторожностью, что С.Т. Морозов «умер при загадочных обстоятельствах насильственной смертью в 1905 г. на французской Ривьере…» Конечно, обращение к материалам московской судебной тяжбы о наследстве могло бы укрепить ту или иную версию загадочной смерти в Каннах, но большевики позаботились о том, чтобы эти материалы из архива изъять (для этого им даже не пришлось принимать постановление, как при изъятии документов о «немецких деньгах» Ленина).

Может, «финагент» Горький не знал об изъятии документов, потому что, сидя в Италии («финагента» Андрееву при нем уже сменила тогда агент ГПУ М. Будберг – любил «буревестник» дам с червоточиной, как-то это его вдохновляло, настоящий был художник), он вдруг разразился очерком о Савве Морозове, где что ни слово, то ложь (историки этот лживый очерк разобрали по косточкам). Впрочем, живший в то время (в 1922 году) при Горьком В. Ходасевич объяснял позднее публике, что вся «жизненная деятельность» пролетарского писателя была «проникнута сентиментальной любовью ко всем видам лжи и упорной, последовательной нелюбовью к правде». Странно только, что Ходасевич не заметил еще тогда странного пристрастия Горького и всего его семейства к большевистской тайной полиции и всякого рода «агентам»…

…К Марии Николаевне Ненароковой мы нагрянули с кинооператором Кристианом Вальдесом и продюсером Татьяной Александровой под вечер. Кристиан установил камеру, и Мария Николаевна повторила свой рассказ, играя с любимым котенком:

– Дядя Саша, мамин брат, говорил, что Красин его убил.

Дядя Саша – это и был Александр Геннадиевич Карпов, который ездил в Канны в мае 1905-го по еще не остывшим следам убийства. Он там, небось, и с французскими полицейскими по душам беседовал…

– А если б самоубийство, разве бабушка Мария Федоровна позволила бы самоубийцу на Рогожском кладбище хоронить? – возмутилась Мария Николаевна. – Она же крепка была по части обрядов… Разве это возможно?

Я вспомнил, что Кирилл Кривошеин называл вдову Тимофея Саввича «адамантом» старой веры, и согласился, что нет, невозможно.

– Так и адвокаты все бы тогда по-другому решили, если б самоубийство…

Глухим парижским вечером мы мирно и удрученно беседовали у Марии Николаевны о страшных событиях 1905 года в Каннах. Бесшумно снимала камера…

Через несколько месяцев не стало Марии Николаевны. Иногда я вспоминаю ее руки, о которые терся белый котенок.

andreeva.newgod.su


Смотрите также