Все время что-то читаю... Прочитанное хочется где-то фиксировать, делиться впечатлениями, ассоциациями, искать общее и разное. Я читаю фантастику, триллеры и просто хорошие книги. И оставляю на них отзывы...
Не знаете что почитать? Какие книги интересны? Попробуйте найти ответы здесь, в "Читалке"!

Маша слоним биография личная жизнь


Маша Слоним: о радостях и печалях жизни в английской глубинке

У Марии Филлимор-Слоним очень необычная эмигрантская судьба: из России она уезжала дважды. В первый раз в 1974 году, второй раз – в 2016. Она известный журналист: еще до распада СССР она работала в Русской службе «Би-Би-Си», позднее – на российском телевидении и радио. Внучка наркома иностранных дел СССР Максима Литвинова и английской писательницы Айви Лоу, вдова лорда Роберта Филлимора.

Катя Никитина и Анастасия Тихонова отправились в гости к Маше Слоним в Девон и расспросили ее о том, как ей живется в английской глубинке с многочисленными домашними любимцами, чем жизнь в Англии сегодня отличается от жизни в Англии в 70-е, каково быть членом английской аристократической семьи и почему она уехала из России второй раз.

О переездах

Как получилось, что вы снова решили переехать в Англию?

Я к этому шла несколько лет. Мне становилось как-то душновато в Москве. Потом стало душновато в стране. Появилось ощущение, что я больше ничего не могу сделать, и это было мучительно. И зима надоела длинная – в общем, я поняла, что больше не могу.

У людей бывает какой-то триггер для переезда. Для кого-то это был Крым, для кого-то – другое. Какой триггер был у вас?

Триггеров было много. Атмосфера менялась очень сильно с 2000 года. Я вела на Рен-ТВ передачу «Четвертая власть» – ее закрыли, потому что все закрывали, и нас тоже закрыли. Но я еще какое-то время продержалась. Но все равно кольцо сжималось. Даже не вокруг меня – мне, в общем-то, ничего не грозило. Просто какое-то ощущение отвратительности всего. Людей стали арестовывать: случилась Болотная и прочее. Ощущение беспомощности, когда не можешь ничего сделать. Вот это все и заставило. Одного триггера не было – они накапливались.

К тому же, мой младший сын встал на ноги, женился, у него удачная карьера в театре и кино. И я поняла, что могу оставить его. Отдала ему и его жене дом, в котором мы жили, и уехала.

Как вам последний переезд дался, легко или сложно?

Это было легкое решение, и переезд был легким. Я забрала несколько маминых картин, семейный фотоархив, мамины бумаги, черновики, переписку папиных родителей, несколько его небольших скульптур (отец Марии – скульптор Илья Слоним, мать – художница Татьяна Литвинова – ред.) и велосипед. У меня есть подруга, и у ее мужа – частный джет. Небольшой. И на этом частном джете все вещи свои и перевезла. А для собак и котов я наняла специальную перевозку, такой вэн, они ехали почти 50 часов. Коты тяжело дорогу перенесли, болели потом, а собаки, как увидели меня здесь, очень обрадовались, и все сразу стало на свои места.

А как в 90-е вы решили приехать в Россию?

Я же здесь жила почти 15 лет и была замужем за англичанином. Потом он умер (второй муж Марии барон Роберт Филлимор умер в 1990 году – ред.). И все сошлось: перестройка, стали пускать обратно нас, эмигрантов, и еще известная продюсерская компания Brook Lapping пригласила меня снимать с ними в Москве многосерийный документальный фильм «Вторая русская революция» для «Би-Би-Си». Тогда я поняла, что пора закрывать английскую страницу моей жизни. Я не думала о том, что я возвращаюсь. Казалось, еду на время – пожить, поработать, но получилось, что застряла на 20 с чем-то лет.

О лорде Филлиморе
Сильно ли отличается сегодняшняя жизнь в Англии от «прошлой жизни» – до 1990 года? Аристократический титул, наверное, накладывал какие-то обязательства?

В ту мою эмиграцию мы жили в поместье моего мужа-лорда. Да, это ко многому обязывало. Например, у нас была своя команда по крикету. И надо было иногда, в дни матчей на нашей площадке принимать гостей. В главном доме жила мама Роберта. А мы жили в перестроенном амбаре – он назывался Crumplehorn Barn. Туда к нам приезжали друзья. Но формальные приемы были в большом доме. Еще в поместье было много фермеров, которые арендовали фермы и землю у Филлиморов. Фермеры считали меня русской принцессой. С уважением относились.

Как вы познакомились с лордом Филлимором?

Познакомились мы в Лондоне. Я жила в Хэмпстеде, и у меня приятель Зиновий Зиник ходил в соседний паб. Я тоже туда ходила. И как-то он познакомился в пабе с Робином. Я его видела до этого на улице – он мне очень нравился: два метра роста, худой, бриджи, гольфы, бородка. В то время он читал «Войну и мир», и они разговорились с Зиником за кружкой пива. А у меня квартира была рядом, и Зиник привел его туда. И Робин увидел во мне Наташу Ростову. Вскоре после этого он пришел с чемоданом и с пишущей машинкой и остался. До этого он был женат на аргентинской танцовщице. У Робина вообще были экзотические вкусы: он с ней познакомился в «Белой лошади» в Париже. Мое появление было облегчением для семьи, потому что я была не аргентинской танцовщицей из «Белой лошади», а «русской принцессой».

То есть это он у вас остался, а не вы переехали к нему?

Он жил за углом с первой женой. Дом он оставил жене и переехал ко мне в квартиру. А потом мы переехали к нему в поместье, в домик егеря, где не было ничего. Туалет был деревянный, на улице. Отопления вообще никакого не было – только каминчик маленький, который углем надо было топить, с забитой трубой. Было очень холодно. У меня кремы, я помню, на подоконнике стояли – баночки лопались на морозе. Ложиться в постель было невозможно, пока мы не открыли для себя электрические наматрасники – под простыню можно класть. А еще, помните, были такие сковородки – с крышкой и длинной ручкой. Туда клали горячий уголь из камина и клали в постель, чтобы ее согреть. Так у нас даже этого не было, потому что камин не работал. Спасались электрическими наматрасниками.

Насколько верны стереотипы про английскую классовость? Что люди разных классов редко пересекаются, а уж люди разных национальностей и классов – тем более?

Национальности точно пересекаются. Классы тоже, но это зависит от того, куда ты попал. Но Робин вообще был большой оригинал и эксцентрик. Он как раз стремился выйти за рамки. И, наверное, помогло то, что я иностранка, я ни к какому классу не принадлежала. Но с другой стороны, я помню, у нас была берейтор Линда. Мы с ней, казалось, вполне подружились. Но ушло примерно три года на то, чтобы она почувствовала, что мы с ней, в общем-то, на одной планке. Три года! И когда мы уезжали, она оставалась в доме с мужем Дэвидом. А у меня не было лишней гостевой комнаты. И я Линде говорю: «Спите в нашей спальне». А у меня уборщицей в этом доме работала ее сестра – и она с ней перестала разговаривать, когда та согласилась спать в нашей спальне. Они поссорились. Так что, да, есть, конечно классовые предрассудки. Я думаю, что и сейчас тоже есть.

А вы не чувствовали, что вы не на своем месте?

Нет. Мы до сих дружим с семьей, они приглашают меня на Рождество. Тоже, может быть, потому, что я иностранка. А еще племянник Робина, которому перешли поместье и титул, женат на француженке русского происхождения Натали. А мама Робина была португалка, из португальской аристократии. Так что иностранцы в семье были и до меня. Я при этом была не только иностранка, но еще и журналистка, работавшая на «Би-Би-Си» – это тоже могло бы иметь значение, мне кажется.

То есть невестка-интеллектуалка их устроила?

Устроила. После стриптизерши.

Какие светские обязанности вам приходилось выполнять?

Их было мало. Все обязанности исполняла Энн, мама Робина Она знала, как это делать, она там жила в большом доме и принимала. Я немножко помогала, когда требовалось мое присутствие. Но, в общем, никаких обязанностей не было. С этим титулом я имела право пожизненно носить фамильные драгоценности. А я даже их не видела – они лежали в сейфе в банке. Про Аманду, первую жену Робина, аргентинскую танцовщицу, рассказывали, что она взяла какой-то ценный браслет или кольцо и не вернула, якобы потеряла. А эти драгоценности миллионы, наверное, стоят. И я подумала: зачем вообще мучиться. Так и не узнала, что за сокровища я могла на себе носить все это время. Звание лорда позднее перешло к Франсису, племяннику Робина. Сегодня он – лорд Филлимор. Я осталась просто Lady Phillimore, а Натали – the Lady Phiillimore.

А какая разница?

Она действующая леди, а я как бы вдовствующая. Но титул остался. Когда я меняла паспорт, я даже спрашивала: «Я имею право дальше этот титул сохранять?». Оказалось, да, он он сохраняется. Как американский президент – на всю жизнь президент.

Дом, в котором вы живете сейчас, – как быстро вы его нашли?

Это тоже интересная история. В Англии майорат, все передается по мужской линии: титул, наследство, земли, имущество. Филлиморы очень богатые, если вы посмотрите в South Kensington, многие улицы носят имя Филлимор. Это все их. У них там 11, кажется, улиц и много земли в других местах.

Если бы у нас был сын, это все перешло бы ему. А так, поскольку у нас не было детей, у меня был сын от первого брака, все досталось племяннику. А мне ничего. Только то, чем мы вместе пользовались, квартира, машина… Но семья Филлиморов организовала для меня денежный фонд. И дом, где я жила в поместье, был оставлен мне пожизненно. Я не могла передать его сыну Антону, но имела право там жить до смерти. А потом, когда я собралась уезжать, мои адвокаты сказали: «Что-то многовато мы платим налогов. Давай вернем этот дом поместью и попросим, если ты захочешь вернуться, чтобы они тебе равноценное купили». И они подписали это обязательство. И положили кроме фонда еще стоимость этого дома на счет.

То есть они очень благородно поступили.

Очень. Я жила с процентов. И когда я решила возвращаться, я сказала: «Пусть они что-нибудь мне купят». И они купили мне этот дом. Антон его выбрал, показал мне, я увидела и сказала: «Больше мне вообще ничего не надо, вообще ничего смотреть не хочу». А те деньги, что были изначально, они все равно оставили как капитал. То есть я их не могу тратить, но проценты капают, я на них живу, когда не пишу для каких-нибудь изданий.

У вас такие интересные периоды: жизнь в Союзе до 1974 года, потом жизнь в Англии до 1990, потом жизнь в России до 2016, сейчас снова в Англии. Это четыре разных жизни или продолжение одной?

Они четыре разные. Но [связь между ними] есть. Во-первых, у меня бабушка была англичанка. И когда я приехала в Лондон первый раз, я его узнавала по Диккенсу и по бабушкиным рассказам. Я не ехала совсем в чужую страну. И язык, конечно, который мне от бабушки достался. И позднее, когда я снова стала жить в России, я часто ездила сюда в гости. И все-таки было время, когда был отрыв. Я уехала из Союза, и меня 13 лет не было. Я была уверена, что не вернусь никогда. Никто не думал, что мы сможем когда-нибудь вернуться. Тогда не было интернета, люди из моего круга заграницу не ездили – их никто не выпускал.

О питомцах
Когда вы переезжали, у вас было пять собак. Одна не доехала?

Нет, я вывозила четыре собаки – одна умерла в прошлом году. И три кота.

Я смотрю, они большое место занимают в вашем распорядке дня.

Конечно. Все вокруг них в каком-то смысле крутится. Потому что я всегда думаю: господи, они так мало живут, им надо давать как можно больше, чтобы эта их жизнь была наполнена. Они меня так любят. Им надо много бегать. Вокруг меня повсюду выпасы с овцами, за которыми они гоняются, потому я снимаю для них поле.

Вы снимаете поле, арендуете?

Да, тут у фермера арендуешь поле на полчаса или на час. Поле специально устроено для выгула собак. Там хороший забор, все сделано специально для собачьих прогулок, прямо у моря, с видом на устье реки, где она сливается с морем. Полчаса за шесть фунтов. Ехать туда 45 минут, но мои собаки любят на машине прокатиться.

Здесь же вокруг столько места, зачем арендовать что-то? Почему их нельзя просто отпустить побегать?

Да, у меня тут есть небольшое поле. Они здесь бегают, но им надоедает одно и то же. А там им очень интересно, другие запахи. Из-за овец вокруг мы не можем развернуться. У меня же были неприятности: мои собаки подрали овец. Приходила полиция, пришлось платить фермеру. Я потом потратила 600 фунтов на всяких тренеров и бихевиористов, но в конце концов отчаялась и поставила невидимый электрический забор вокруг всего участка по периметру. И собаки за него не выходят. Это было самое мое удачное капиталовложение.

Расскажите про характер собак.

Этот наглый – Джока, Джокер. Он считает, что он вообще то ли мой муж, то ли хозяин дома. Он следит за порядком. Он все знает, все понимает. Подслушивает мои разговоры телефонные. Он выбегает, открывает дверь, становится на задние лапы, открывает дверь и бежит, сидит у машины и ждет. Он главный. Привык к тому, что со мной ездит в машине. Ласка – нежная девочка. Нежная-нежная. У нее лобик пахнет медом.

А еще есть Арчи, он собачий аутист. Он людей боится, особенно мужчин. Не очень смотрит в глаза. Собаки точно знают границы, они не нарушат чужого пространства. А он нарушает пространство все время. Неуклюжесть в нем какая-то есть.

Как они с котами ладят?

Хорошо. Арчи любил хулиганить, особенно когда [в России] жили. У него была подружка Жулька, он письма ей пишет иногда. Они любили из хулиганства погонять кого-то там. А здесь он пытался – но здесь никто с ним этим не занимается. Теперь у него другая игра. Теперь он лежит ночью на подоконнике в спальне и выглядывает дичь – оленей и косуль.

О деревне
Вы общаетесь с соседями, с соседними фермерами, кто живет в этих деревнях?

Нет. Когда я делала репортаж по «Брекзиту», я беседовала с фермерами и немножко с ними познакомилась. Ужасно милые, прекрасные, но не могу себе представить, как бы я с ними дружила. Вот у меня ближайшие соседи. Она – капитан команды звонарей нашей церкви, а он – староста церкви и еще член местного совета. У нас очень дружеские отношения, мы ручками машем друг другу. Тут все друг другу машут ручкой из машины. Они пришли, принесли мне мед, когда я только приехала. Но, по-моему, они меня не любят.

Почему?

Не знаю. У них война была с Роузи, предыдущей владелицей этого дома. Роузи мне про них гадости всякие рассказывала. И они ее не любили. И мне, кажется, передалось это. Хотя все очень мило, все улыбаются. Пару раз какие-то люди с собачками приходили. Кого-то я сама приглашала. В деревне живет одна учительница – пару раз она заходила, мы с ней выпили вина. Но так – нет. Люди в деревнях очень закрытые – не от иностранцев даже, а вообще от инородцев из других деревень. Мне рассказывали, что в Корнуолле в одной деревне кто-то однажды постучался в один дом и спросил: «Вот такие-то здесь живут?» – «А-а-а, newcomers?». А эти newcomers лет двадцать уже живут, и они англичане, вообще чуть ли не из соседней деревни. Я познакомилась здесь с одной компанией англичан, которые работали и жили в разных странах и сейчас все вернулись в Девон, на родину. И все одно и то же рассказывают: к ним относятся как к чужим.

А когда вы жили в Лондоне, не было такого?

Нет. В Лондоне по-другому, конечно. Здесь сельская жизнь.

Как вы думаете, с чем это связано? С недостатком коммуникации, или это такая консервативность?

Консервативность. Они же за выход из ЕС голосовали, 70%. Еще у них когнитивный диссонанс со мной. Все же знают, что я иностранка, а еще и леди. Как это вообще возможно? Что вообще происходит?

Спрашивали?

Никто не спрашивал, это англичане, никогда в жизни они напрямую не спросят. Все знают от почтальонши. Я иногда бываю в деревенском клубе. Когда Меган и Гарри женились, у нас на следующий день в клубе тоже был праздник. Там они даже маски королевской семьи сделали, был обед. И мы общались. Раз в год можно так пообщаться. Но в гости они вас не позовут. «Oh, you must come for lunch» – такого вы не услышите.

Вам здесь не одиноко?

Нет, совершенно не одиноко. Ко мне приезжают много друзей, и ночуют, и живут, и просто в гости. Да и одна я люблю быть, тем более я никогда не одна. Вокруг собаки и коты, по ту сторону холма живет старший сын Антон.

Друзья у вас больше русские или английские?

Сейчас русские. Когда я жила здесь в ту эмиграцию, у меня были и английские тоже. Я и в Лондоне жила, и в Оксфордшире жила, на «Би-Би-Си» работала – там у меня было больше английских друзей. Они остались. Но с ними надо общаться в Лондоне, и иногда я езжу повидаться. А иногда они ко мне приезжают. Но редко: все заняты, все работают. А я активность проявлять не могу, потому что у меня собаки. Максимум могу их оставить на сутки. Уезжаю в Лондон, ночую у сестры и на следующий день возвращаюсь. Собаки сами дверь открывают, в сад выходят. Еду оставляю. Так что в этом смысле все нормально, они самостоятельные. Но, конечно, скучают.

Вы не боитесь оставлять дверь открытой?

А что такого? У меня всегда дверь открыта, и ворота открыты.

Сильно отличается сельская жизнь в Англии от сельской жизни в России?

О, да. Нет здесь пьяного Сашки-соседа, который кричит: «Убью на х…!» через день. И кидает в нас какие-то монтировки. Никто собак не материт. Нет этой нервной атмосферы совсем.

Шансон никто не включает?

Да. Тихо. А главное, что все красиво, не цепляет глаз уродство. У нас там, под Москвой, замечательно, поле, речка. Но приглядишься: тут понастроили, там развалилось, тут помойки, на реке кучи мусора. Или эти особняки ужасные. Заборы шестиметровые, зеленые, а еще стали синие какие-то делать, едкого синего цвета. Это ужасно. И это меня скребло просто все время. А здесь куда ни посмотришь – все красиво, ничего не испорчено.

А есть что-то, что вы хотели бы изменить здесь?

У нас был опросник, что бы мы хотели изменить. Там был среди прочего вопрос про паб. И я подумала: меня не очень устраивает наш старенький паб со старенькой Мэри, которой 97 лет. Она уже не очень справляется. Вот хотелось бы что-нибудь более оживленное. А так, все здесь прекрасно и меня устраивает. 

Фото Анастасии Тихоновой. Об интересных людях, живущих в Англии, читайте тут: t.me/zimamagazine

zimamagazine.com

Исповедь советской принцессы

Ей посвящал стихи Бродский, а с Буковским она ездила за водкой

Она родилась в знаменитом Доме на набережной в семье сталинского наркома иностранных дел Максима Литвинова. Любимую внучку Машу за необычный цвет глаз он называл Фиалкой. Если она когда-нибудь соберется писать мемуары, это будут истории с географией. И не только. Журналистка Маша Слоним говорит, что ей очень повезло, потому что она прожила несколько жизней.

 — Маша, каковы детские воспоминания наркомовской внучки?    

— Жили скромно, даже мебель была с бирочками НКИД — Народный комиссариат иностранных дел. Помню продуктовые заказы, которые мы получали в столовой во дворе. Помню дым, который шел из мусоропровода, потому что жгли документы. Дедушка жег валюту. Бумажные деньги. А еще у него был шелковый кисет, в котором хранились монеты разных стран. Я их подворовывала и раздавала во дворе, что в то время было довольно опрометчиво. И однажды дедушка встретил меня в нашем длинном коридоре, по которому мы катались на велосипедах, и сказал: “Машенька, мне надо с тобой серьезно поговорить! “У меня все внутри упало, потому что я понимала, что речь пойдет о моих “валютных операциях”. Но дедушке было некогда, и он, вероятно, забыл, но мое ощущение дамоклова меча над головой осталось на всю жизнь. Еще у него были опасные бритвы, острейшие, которые я тоже подворовывала и раздавала во дворе.

— Максима Литвинова сняли с поста наркома, когда СССР взял курс на сближение с фашистской Германией, а в 41-м Сталин направил его в Вашингтон. Странные виражи.

— Известно, что Гитлер не хотел, чтобы Литвинов, как еврей, да к тому же человек, который еще в Лиге наций предупреждал об опасности прихода Гитлера к власти, подписывал советско-германский пакт. А с другой стороны, я уверена, что дедушка сам подал бы в отставку, рискуя чем угодно, лишь бы не участвовать в подписании этого постыдного пакта.

Сталин вернул его на службу в самое тяжелое для страны время, потому что знал, что Литвинову симпатизирует Рузвельт, да и вообще он был популярен на Западе. И дедушка сумел его убедить открыть второй фронт, добиться распространения на Советский Союз ленд-лиза. После войны, когда он вернулся из Вашингтона, Сталин предлагал ему пост министра культуры, но дедушка отказался. В последние годы жизни он был занят тем, что составлял словарь синонимов русского языка. Ему это было интересно.

— Скажите, а ваш дедушка умер своей смертью? Есть версии, что его убили.

— Он умер от инфаркта в своей постели. Известно, что на него готовилось покушение, он должен был погибнуть в автомобильной катастрофе. Мама рассказывала, что дедушка спал с револьвером под подушкой, потому что ждал ареста. Уже посадили его коллег. Против него заводилось дело. На похороны пришла только семья и его водитель. До сих пор помню его фамилию — Морозов.

Дедушка был идеалист по натуре. Он хотел думать о людях лучше, чем они есть. Когда Молотов сказал ему: “Максим Максимович, составьте список верных людей в МИДе, на которых можно положиться”, — дедушка, думая о сохранении преемственности, составил такой список. Все эти люди были арестованы.

— Ваша бабушка, Айви Лоу, была англичанкой по рождению. Читала, что ей удалось сохранить британский паспорт.

— Бабушка вышла замуж за дедушку и, естественно, стала гражданкой СССР. Она приехала сюда после революции и прожила здесь всю жизнь. Впервые она смогла выехать в Англию в шестидесятые. Хрущев ее отпустил после трогательного письма, в котором бабушка просила разрешения повидаться с сестрами. Она съездила на год, но, поскольку мы все здесь оставались заложниками, вернулась. А в 72-м году бабушка написала трогательное письмо Брежневу, смысл которого сводился к фразе: “Отпустите умирать на родину!”. И ее выпустили.

   
  Леди Филлимор всегда на коне.  

 — Счастье, что ее не посадили в годы репрессий!

— Это на самом деле удивительно, потому что бабушка была очень неполиткорректна. Она казалась мне очарованным странником в России, таким английским эксцентриком. В молодости писала романы, два были напечатаны в Англии, в шестидесятые печатала рассказы в “Нью-Йоркере”. В самые трудные, опасные годы инстинкт ей подсказал уехать из Москвы. В 36–37-м она уехала в Свердловск, где устроилась преподавать английский в институте. Скорей всего это ее спасло от ареста. О своих опасениях бабушка написала друзьям в США и попыталась передать письмо через знакомого американского инженера. Но это письмо попало к Сталину. Он показал копию моему деду и спросил: “Что будем делать?”. Дед сказал: “Разорвем!“

— Бабушка воспитывала вас в английском духе?

— Абсолютно. Мы снимали дом в Салтыковке под Москвой, тогда это была деревня. Мне кажется, бабушка хотела нас уберечь от советской пошлости. В Москву мы ездили раз в неделю помыться в ванне. Мы обтирались холодной водой, ели овсянку без молока, конфеты не разрешались. Как-то бабушка прочитала в “Ридерс дайджест”, что самый лучший утеплитель — это газета. Она связала нам с сестрой шерстяные кофты, и мы ходили в школу, шурша газетами. Я это ненавидела. Еще у нас были белые трусики на пуговичках, потому что бабушка считала, что резинка сдерживает кровообращение. Все девочки в классе носили байковые трусики голубого или розового цвета, а нам с сестрой и показать было нечего!

— На каком языке вы говорили с бабушкой: русском или английском?

— Она довольно забавно изъяснялась на русском. Читала нам вслух Диккенса, Джейн Остен в подлиннике. В автобусе она с нами громко говорила по-английски, а мы стеснялись, даже делали вид, что не знакомы, или отвечали по-русски. Время было такое: пятидесятые годы…

— Маша, ваш папа — известный скульптор Илья Слоним. Известны его скульптурные портреты Дмитрия Шостаковича, Сергея Образцова, Анны Ахматовой.

— Бюст Пушкина папиной работы хранится в Русском музее. Портрет Бродского там же. Я обязана своим появлением на свет патриотизму моей мамы, потому что само собой разумелось, что она едет с родителями в Вашингтон, куда дедушку в 41-м направили послом. Мама заявила: “Я не могу уехать, когда моя страна воюет”. И дедушка сказал: “Тогда выходи замуж за Слонима”. Так она вышла замуж за моего папу.

   
  Первое жюри российской премии “Букер”: Булат Окуджава, Александр Генис, Вячеслав Иванов, Маша Слоним и Джеффри Хоскин. фото из личного архива Маши Слоним.  

— А вы были знакомы с Анной Андреевной?

— Конечно. Она позировала папе в мастерской на Масловке, а к нам домой приходила в гости, всегда царственна и величава. У меня с ее приходами были связаны неприятности. У нас была собака — такса по кличке Месье Трике. Это был страшный шантажист, он чувствовал, когда что-то важное происходит в доме, и начинал лаять низким грубым голосом. Чтобы его утихомирить, приходилось задабривать сахаром. Анна Андреевна сидела за столом и читала только написанные “Полночные стихи”, а Тришка в это время сидел на диване столбиком, и я из сахарницы закладывала ему в пасть рафинад, и не дай бог было промедлить: пес открывал рот с выражением “сейчас залаю!”.

— Иосиф Бродский тоже бывал в вашем доме?

— Родители, а потом и я с ним очень дружили. Он как-то рассказал, что приехала Анна Андреевна из Москвы и дала ему совет: “Познакомься с Литвиновыми и женись на старшей дочке Маше!“ Но не сошлось.

— А поэт посвящал вам стихи?

— Он был очень коварный человек и посвящал мне грубые стихи. У нас в квартире был жуткий бардак, и Иосиф однажды оставил мне записочку: “ту мач оф срач”. Потом мы встретились с ним в Нью-Йорке, когда мы с сыном только приехали и я не знала, как буду жить.

— А как вы оказались в Нью-Йорке?

— В 68-м мой двоюродный брат Павел Литвинов участвовал в демонстрации на Красной площади против вторжения в Чехословакию. Я тоже занималась диссидентскими делами, передавала иностранцам “Хронику текущих событий”. Когда моих друзей стали арестовывать, мама, боясь за меня, настояла, чтобы я уехала. Мой бывший муж уже был в Америке. Сестра тоже эмигрировала, когда ее мужа Валерия Чалидзе, правозащитника, сподвижника Сахарова, лишили гражданства. Я уехала с сыном Антоном в конце 74-го года формально по мотиву воссоединения семьи.

— Что у вас было с собой?

— В то время можно было менять 90 рублей на человека. Из вещей я взяла целый чемодан подарков: ложки, матрешки и льняные простыни. Малой скоростью отправила свою библиотеку — пропало все. Вначале я заехала к Солженицыным в Цюрих, а потом в Лондон. Бабушка хотела, чтобы я осталась в Англии. По ее совету я подала документы на Би-би-си и отправилась в Америку. Там мы встретились с Бродским, и я призналась, что не знаю, чем мне заняться. Он сказал: “Старуха, ты в маразме! “Купил нам с Антоном билет в Детройт и отправил в русскоязычное издательство “Ардис”. Там я начала вкалывать. Мы жили в университетском городке Анн-Арбор. Это был интересный период. Время от времени Иосиф приезжал и навещал нас. Америка — удобная страна для эмигрантов, она быстро дает чувство дома, но это засасывает. Поэтому я даже обрадовалась, когда пришло приглашение на Би-би-си.

   
  Выйти замуж за лорда.  

— Помните, у Высоцкого? “А потом про этот случай раструбят по Би-би-си. Но на происки и бредни сети есть у нас и бредни. И не испортят нам обедни злые происки врагов!“

— Русская служба BBC оказалась отличной школой журналистики, я проработала 15 лет. Меня даже ценили за отсутствие советского опыта: в Москве я нигде не служила. Грустно было, когда начинали нас глушить. Ощущение такое, будто вещаешь как в вату.

— А где вы жили в Лондоне?

— Снимала домик в тупичке с садом, пока его не выставили на продажу. В то время я получала всего 4,5 тысячи фунтов в год, и дом за 35 тысяч был мне не по карману. Приехал мой приятель, американский журналист, и предложил: “Давай я куплю тебе, а ты отдашь деньги, когда станешь богатой и знаменитой”. Но у советских собственная гордость, и я отказалась. Нашла квартиру, которая напомнила советскую коммуналку: длинный коридор, 6 комнат, одолжила у Солженицыных денег, взяла ипотеку и купила.

— Весело жили?

— Постоянно кто-то гостил. Буковский жил, Зиновий Зиник. Андрей Амальрик останавливался, Люда Алексеева. Виктор Некрасов часто приезжал. Как-то закончилась выпивка, а там с этим строго: в 11 вечера прекращалась продажа алкоголя. Буковский по московской привычке говорит: “Давай на такси съездим!“ Спорить было бесполезно. Поймали такси, и я, стесняясь, спросила: “Вы не знаете магазин, где продаются сигареты?“ Таксист привез нас в район, который населен выходцами из Вест-Индии, там был круглосуточный магазинчик, где продавалась выпивка из-под прилавка. Мы потом часто туда наведывались.

— Маша, а как вы познакомились с вашим лордом?

— Зиник все сделал. Он выпивал с лордом в пабе неподалеку. Робин в этот момент читал “Войну и мир” на английском. Зиник привел его к нам, и Робин, еще пребывая в русском мире, сразу в меня влюбился. Я представлялась ему русской принцессой. Однажды сижу в клубе, раздается звонок — Робин. Говорит: “Я тут у тебя в квартире с чемоданчиком. Я переехал”. Он расстался со своей женой — аргентинской танцовщицей.

— А что было дальше?

— Мы переехали в его поместье под Лондоном. Его мама жила в большом доме, так что мы обосновались в старом домике егеря. Отмыли. В поместье был огромный амбар XVIII века, и нам его перестроили в роскошный дом.

Время от времени приезжали гости. Играли в крикет, устраивались приемы. Мы с Робином все это не очень любили. Надо было соответственно одеваться. Когда мы поженились, я имела право носить все семейные драгоценности, которые хранились в банковском сейфе. Вы не поверите, но я даже не пошла их посмотреть: мне было это неинтересно.

   
  Нарком Литвинов с внучками Машей и Верой.  

 — А чем занимался Робин?

— Он писал, немного печатался. Но у него была проблема, которая выявилась, когда я уже стала с ним жить. Время от времени он впадал в безумие и думал, что он Иисус Христос. Робин был прекрасным человеком в периоды ремиссии и очень опасным во время болезни. Однажды в таком состоянии он сел за руль, и я бросилась на капот машины, чтобы его остановить. За одиннадцать лет всякое бывало. Я научилась с этим жить. Когда Робина не стало, вернулась в Россию.

— А почему вы не остались в Англии?

— Началась перестройка, и я поняла, что интересней здесь, чем там, и мне как раз предложили работать над телепроектом — снимать фильм “Вторая русская революция”.

— Вы живете на две страны и можете сравнивать. В Англии возможна такая коррупция, как у нас?

— Нет, такое невозможно. Там недавно был скандал: члена парламента поймали на том, что он жульничал с оплатой дома: на 20 тысяч фунтов стерлингов обманул налогоплательщиков. И закончил свою карьеру. Человек слаб всюду. Но там есть механизмы, препятствующие превращению коррупции в эпидемию: это независимая пресса и независимая судебная система. И, конечно, выборы. Если ты член парламента, сразу отказываешься от своего бизнеса. Или, если твоя семья связана с каким-то бизнесом, а в парламенте обсуждается вопрос, который каким-то образом его касается, ты должен заявить, что не будешь участвовать в заседании.

— На вашей квартире проводились встречи Московской хартии журналистов. Злые языки говорят, что политики прибегали по первому свистку, как афганские борзые.

— Ничего подобного! Мы думали, кого нам интересно пригласить. Это было закрытое сообщество журналистов: Венедиктов, Корзун, Бунтман, Пархоменко, Миша Соколов, Елена Трегубова, Володя Корсунский, Таня Малкина, Наташа Геворкян. Леня Парфенов был в хартии, но почему-то не приходил. Мы доверяли друг другу, и у нас был принцип неразглашения. Политики знали, что мы не опубликуем того, о чем говорилось в узком кругу. Все было очень просто. Каждый приносил колбасу, бутылку. Как-то пришел Дубинин — глава Центробанка, и засиделся до двух часов ночи. Березовский очень долго отвечал на наши вопросы, рассказывал, пил водку.

— А были случаи отказа со стороны политиков?

— Черномырдинская охрана решила, что это небезопасно, хотя Виктор Степанович готов был прийти. В ФСО наизусть знали мою квартиру. Приходили пораньше, помогали пропылесосить пол.

— Когда все это закончилось и почему?

— Интересный вопрос. В начале двухтысячных. Это совпало с уходом Бориса Николаевича. Все изменилось, и нам стало неинтересно. Да и новым политикам мы были неинтересны, наверное.

— Маша, вы гражданка России или подданная Ее Величества?

— У меня английский паспорт. Мария Слоним — мое рабочее имя, а там я — леди Филлимор.

www.babilon.md

Маша слоним личная жизнь. Мария Ильинична Слоним: биография. А были случаи отказа со стороны политиков

Мария Ильинична (Маша) Слоним (род. 6 ноября 1945 г., Москва) - российский и британский журналист. Родилась в семье скульптора И.Л. Слонима и Т.М. Литвиновой - дочери наркома иностранных дел СССР (1930-1939 гг.) М.М. Литвинова и англичанки Айви Лоу. Двоюродная сестра диссидента Павла Литвинова. В 1970 г. окончила филологический факультет МГУ. В 1974 г. эмигрировала в США. С 1975 г. жила в Лондоне. 1975-1995 гг. - сотрудник Русской службы Би-би-си. 1989-1991 гг. - продюсер документальных телевизионных фильмов Би-би-си. 1992-1994 гг. - московский корреспондент Русской службы Би-би-си. 1997-2000 гг. - ведущая телепрограммы «Четвертая власть» (РЕН ТВ). 1998-2006 гг. - преподаватель в школе журналистики некоммерческой организации «Интерньюс». Сопродюсер сериала «Вторая русская революция» (BBC, 1991 г.), автор фильма «Это тяжкое бремя свободы» (2001 г., производство «Интерньюс»), сопродюсер фильма «Анна Политковская: семь лет на линии фронта» (2008 г., Channel 4), сопродюсер фильма «Путин, Россия и Запад» (BBC, Discovery, 2012 г.). С 1991 г. живет Москве.

Если бы вас в год вашего отъезда из СССР - 1974-й - спросили, принадлежите ли вы к диссидентскому движению, как бы вы ответили тогда?

К тому времени думаю, что да. Потому что уже начались неприятности, связанные именно с этой деятельностью. Дело в том, что я подключилась на довольно позднем этапе - на позднем этапе своей жизни в Москве и на позднем этапе движения. Потому что тех людей, кто действительно этим занимался серьезно, начали арестовывать. Павел Литвинов, Наташа Горбаневская, [Александр] Гинзбург. А я была где-то на периферии всего этого. Они были друзьями друзей, ну, не считая, конечно, Павла, который был двоюродным братом. Это немножко более старшее поколение было, во-первых. А во-вторых, для нас дома, для папы Павел был таким примером не для подражания, он очень боялся, что я втравлюсь в эту историю, действительно волновался. Не из-за этого, конечно, я не бросилась тогда в диссидентство с головой - просто мне было 20 лет, у меня был маленький сын, и немножко было не до того. Потом, еще учась в университете, стала подписывать письма протеста, когда начали арестовывать людей.

Ходила на демонстрации на Пушкинскую, до этого был у меня очень юный опыт, когда на Маяковке поэты читали стихи, и я тоже ходила тогда, я еще в школе была. Это 1961-1962 годы, когда там [Юрий] Галансков читал свой «Человеческий манифест» . Прямо у памятника, на постаменте и вокруг, собиралась в основном молодежь. Много. Вечерами это было, я помню, было темно. Потом брандспойты приезжали, кого-то заталкивали в автозаки, которые тогда еще так, впрочем, не назывались.

- Никаких звукоусилителей не было, читали в силу собственного голоса?

Да-да. Я невинное что-то, Цветаеву читала. И вообще большинство читало стихи. Потом появились СМОГи, молодые гении. И Галансков, конечно, с «Человеческим манифестом» прогремел. И, по-моему, загремел. Вот это было раннее. Потом - ребенок, университет, то-се, какая-то богемная тусовка, скажем так. Но я еще одним боком оказалась в этом деле - у нас дома крутилось много иностранцев… По традиции приходили, приезжали.

- По традиции от дедушки?

И я ничего не помнила, вообще! Потому что я поняла: Гарик с ними играл в игры, когда они вызывали его на допросы, он думал, что их переиграет. Потом его арестовали, и, в принципе, стало понятно, что они профессионалы, а мы любители, нам нельзя играть. Я знала совершенно точно. Хотя очень соблазнительно было поиграть! Мы же играли с ними все время. Вот когда слежка, например. Они втягивают тебя в эту игру.

Позднее КГБ стал следить за моим домом - это было позже, потому что я еще участвовала в истории с вывозом библиотеки Солженицына.

- Это после того, как Александра Исаевича в феврале 1974 года выслали и Наталья Дмитриевна с детьми уезжала?

Да, выслали, но тогда Наташа еще не уехала, она была еще здесь. А я обзвонила, кстати говоря, иностранных корреспондентов, когда его арестовали . Потому что у меня была книжка Виктора Луи и его жены, они составляли ежегодник Information Moscow , где были все телефоны всех корпунктов иностранных СМИ в Москве. Мне позвонила Екатерина Фердинандовна, теща Солженицына, и сказала: «Маша, Маша, сообщи!» И я из телефона-автомата обзванивала всех-всех-всех. Это было мое первое журналистское задание, пожалуй (смеется) . Я поработала агентством таким. А потом нужно было вывезти его библиотеку через иностранцев, и была какая-то бесконечная операция. Все знали всё, я уверена, потому что за мной ездил микроавтобус КГБ буквально. Мой Антоша, которому было к этому времени шесть лет, выглядывал в окно и говорил: «Мама, они опять стоят!» И они за мной все время ездили, я же для конспирации ездила в квартиру Солженицыных с большой сумкой, набитой памперсами… Тогда вдруг появились памперсы, и младшему сыну Солженицыных, Степе, нужны были памперсы. И под видом того, что я снабжаю семью Солженицына памперсами, я привозила большую сумку с памперсами, а потом эту сумку набивала книгами из библиотеки и передавала.

- В посольства?

Нет, журналистам своим знакомым. А они уже передавали в посольства. Везли, конечно, диппочтой. Так что следили все время. И это даже заводило немножко. Меня это раздражало тогда, потому что ты втягиваешься, это уже становится какой-то авантюрной игрой, и весело, даже это тебе льстит немножко, тебе кажется, что ты знаешь, как сбросить хвост, как уйти…Никто не сбрасывал и не уходил, наверное, хотя и были проходные дворы в Москве, и возможности были. И вот после ареста Гарика меня допрашивали на Лубянке, потом обыск, прямо с Лубянки привезли домой. Еще когда везли на Лубянку, я не совсем понимала, в каком качестве, на самом деле, я туда еду.

- Когда ты с двух сторон окружен…

Нет, с двух сторон в машине посадили как раз моих друзей, Диму [Вадима] Борисова и Андрея Зализняка, которые меня встречали. Они вот так зажали почему-то нас втроем, а впереди были водитель и следователь [Михаил] Сыщиков. И он, уже когда отъехали от Рижского, говорит: «Мария Ильинична, я хочу прочитать и передать вам повестку…» И прочитал он: «Вы вызываетесь на допрос в КГБ в качестве…» И такая театральная пауза. И я думаю: так, Антоша с мамой - это хорошо, но садиться совсем не хочется! «…В качестве свидетеля», - закончил он радостно и торжественно. А потом на обыске тоже этот Сыщиков был, масса каких-то молодых ребят была, ну, не масса, несколько человек. И молодые очень со мной флиртовали, говорили: «Вот, вы не с теми вообще связались. Вы бы с нами лучше…» Какой-то такой разговор был. Тогда угроз никаких не было. Но тогда еще шел Московский кинофестиваль, и билеты на него достать было просто невозможно, а они мне предлагали билеты. И даже оставили телефон свой, если я вдруг захочу…

В общем, оставили телефон, которым я, при всем желании пойти на фестиваль, как-то не воспользовалась. Но все равно говорили: «Вы смогли бы быть с нами, вы не с теми связались…» Но там все было так неплохо. Я даже заснула во время обыска, он долгий был, правда. Они искали там архив «Хроники», архив самиздата, немножко вспороли старые кресла. Искали - смотрели на потолок, потому что на стене были следы… Ребята развлекались, мои друзья, мужики, выпив, взбегали - кто выше взбежит по отвесной стене в ботинках на резиновой подошве. Поэтому оставались следы прямо на стене. Ну, наверное, метра на два уходили. И сыщики говорят: «А это куда следы?» Я говорю: «А это в архив “Хроники” как раз…» В общем, потолок они не потрошили, но искали самиздат в моей маленькой квартире долго, часов восемь обыск продолжался.. Но к тому времени, сразу после ареста Гарика, друзья мне почистили квартиру, а может быть, Гарик сам уже что-то унес, я не знаю. И, в общем, ничего такого особо опасного они не нашли. Ну, конечно, нашли в ящике письменного стола какое-то заявление, какое-то письмо Солженицына на папиросной бумаге.

Андрей Зализняк

- Вы были знакомы с семьей Солженицыных?

Да, конечно! И с ним, и с Наташей в основном. Потому что Дима Борисов дружил с Наташей, и у нас как бы одна компания была.

- Бывали у них дома?

Да. Бывала. Не только в Москве, а бывала у них и в Цюрихе. Заехала уже по дороге в Лондон, когда эмигрировала. С Наташей у нас очень теплые были всегда отношения. Александр Исаевич отдельно, конечно, был. Хотя я помню его и за столом, очень дружелюбным. Но он все время работал, он у себя в кабинете по большей части был уже тогда. Я ничего не знала, конечно, когда я с ним в Москве виделась, про «Архипелаг». Еще не знала. Потому что это был очень узкий круг посвященных, я не была посвящена.

Так что тогда был такой обыск, и потом меня отпустили. А после допроса мне даже выписали деньги за билет назад в Ригу, они прошли как командировочные. Правда, по-моему, в один конец. Я помню, какая-то такая фигня все-таки была, что не в оба конца. Или не оплатили международное купе. Но деньги я получила прямо на Лубянке. Так что вот так все было мило. А потом, уже перед отъездом, были не то что угрозы, а уже меня вызвали на допрос на Лубянку по совершенно другому делу…

У Наташи Гутман - а мы дружили… ну, я не могу сказать, что дружили, но папа делал портреты, лепил ее, в общем, это скорее родительские были друзья - был муж в тот момент, красавец Володя Мороз . Он собирал и продавал иконы, по-моему. Во всяком случае, у него была большая коллекция искусства. И вот [в июне 1974 года] его арестовали. Уже они, по-моему, с Наташей были в разводе. А я его знала, потому что он доставал нам контрамарки, и я якобы была в его телефонной книжке, когда его арестовали. А там очень серьезное было дело, действительно, ему чуть ли не расстрел грозил. Или большой срок. И мне совершенно не хотелось с этим связываться. А вызвали меня, потому что за мной следили и я передала ночью какой-то самиздат знакомому корреспонденту. Он меня подвез на машине домой (я тогда с родителями жила на Миусах), остановился за один квартал от дома - у нас конспирация такая была, считалось, что нельзя прямо до подъезда, - я вышла из машины, пошла к дому и слышу - тук-тук-тук, за мной шаги, и потом в подъезд за мной входит мужик. И говорит: «С кем вы сейчас встречались?» Я говорю: «А вы кто такой?» - «Я из уголовного розыска». Я говорю: «Да ладно!» - «Хотел задать вам несколько вопросов». Я говорю: «Хотите задавать - присылайте повестку на допрос». Я ужасно грамотная была уже. Он говорит: «А в какой квартире вы?» Я говорю: «Ну, вы же угрозыск, на Петровке, 38 все знают, так что узнавайте номер квартиры, мой адрес». И меня через несколько дней вызвали повесткой, но не на Петровку, а на Лубянку. А у меня к тому времени был уже заграничный паспорт, прямо выданный мне на ПМЖ в США. Мне друзья говорили: «Не бери с собой паспорт!» Я говорю: «Какая разница, они могут отобрать мой паспорт в любой момент и аннулировать выездную визу могут когда угодно, не обязательно на Лубянке.… Конечно, я возьму паспорт». А другого уже и не было. Тогда ведь забирали внутренний, как только выдавали заграничный для выезда на ПМЖ. И тут началась какая-то чехарда. Ну, про Володю Мороза спрашивали, я сказала, что я абсолютно не знаю его. «А вот ваш телефон найден в его телефонной книжке». - «Не имею понятия». И потом даже был «парад» - мне показали фотографии шести уголовников и его среди них, красавца: «Узнаете?» Я говорю: «Нет, никого не узнаю». И пошла какая-то чехарда - один следователь уходил, другой приходил, и все вертели мой паспорт в руках. Все вертели паспорт, играли так им. Говорят: «Вот, у вас всегда был зеленый свет, но может быть и красный…» Я говорю: «Я знаю. Я знаю, что я в ваших руках. Вы захотите - меня выпустите…» - «А вот зачем вам туда ехать? Чужие люди. Лучше бы вы с нами…» Я говорю: «Ну, как-то мне иногда чужие ближе, чем свои. Я знаю, что я в ваших руках, можете меня выпустить, а можете запретить выезд. Так что мне все равно абсолютно. Захотите - выпустите, не захотите - не выпустите». И это, я думаю, они еще прощупывали на предмет того, можно ли меня будет использовать каким-то образом за границей, смотрели, буду ли я плакать и умолять: «Дяденьки, отпустите меня, я все для вас сделаю».

Фото из архива Маши Слоним

- Тот факт, что вы - внучка Литвинова, играл какую-то роль?

Конечно! Я думаю, конечно. Поэтому они не арестовывали. Они уже с Пашей прокололись, потому что шум был большой. Паше дали ссылку, а не лагерь, тоже, в общем-то, благодаря деду…

- А как возникли желание и возможность уехать - и (уникальная ситуация) не через Израиль?

Желания никакого у меня не было, было желание у моей мамы меня вышвырнуть из страны, как из горящего дома. Она боялась, что меня арестуют, что она одна останется с моим сыном… К тому времени мой бывший муж [Григорий Фрейдин], отец Антона, уже уехал в Америку. Он женился. Я ему нашла невесту. Он женился на американке и уехал как ее муж. Ну и стал профессором Стэнфорда. То есть я нашла ему невесту, там оказалось все замечательно и прекрасно, они до сих пор вместе живут. Хотя на обыске меня подозревали в том, что у нас фиктивный развод. Потому что они нашли от Гришки письма: «Дорогая Машуля… Машенька…» Я говорила: «Мы друзья! Какая разница…» А они: «Так друг другу не пишут люди, которые развелись!»

И он был уже там, мама очень не хотела, чтобы меня арестовывали… Я об этом и не очень думала, честно говоря, мне было вполне весело здесь, я чувствовала себя на месте. Но я вообще человек авантюрный. И я просто пошла в ОВИР, взяла анкеты… Мне прислали приглашение Чалидзе, Валера и Вера, моя сестра. Моя сестра тогда была замужем за Чалидзе. Чалидзе - соратник Сахарова…

- Чалидзе уехал в 1972-м, по-моему.

А он не хотел уезжать! Вот что удивительно. Он был страшно расстроен, Валера. Он не собирался уезжать, он человек очень такой… упертый и принципиальный. Нет, он не хотел уезжать, он собирался здесь продолжать борьбу. Он думал, что он докажет, что можно поехать в США и просто прочитать лекции. А потом вернуться. Вот так и доказал… и он сказал: «Да, я еду читать лекции». И для Веры это был страшный удар, когда его лишили гражданства.

И они мне прислали приглашение. А тогда были, если помните, Хельсинкские соглашения и «третья корзина», касавшаяся прав человека, в том числе принципа «воссоединение семей». И вот мы шли как воссоединение семьи с «врагом народа» Чалидзе. А у Валеры довольно такие крутые связи были уже к тому времени в Америке. И я попала в «список Киссинджера». Когда Киссинджер сюда приезжал, он тряс этим списком, в котором была и моя фамилия. И мне дали разрешение на выезд просто на ПМЖ с советским паспортом в США прямиком. Ну, оказалось, что не прямиком, а надо было все равно в Риме провести время, потому что американцы тогда ставили такие недовизы въездные. У них был какой-то закон, что они не могут давать эмиграционные визы на территории стран Восточного блока. И поэтому они для советских ставили эту визу, что я еду туда, а на самом деле в Риме надо было пройти какой-то фильтр - типа анализы на туберкулез, рентген, реакция Вассермана. В Риме мы провели недели три, а из Рима я поехала с Антоном к Солженицыным в Цюрих. Антон, как утверждала нянька солженицынских детей, научил их ругаться матом. Наташа очень смеялась. Мы несколько дней там провели. А потом поехали в Англию, где была уже моя бабушка, она вернулась в 1972-м. Ее Брежнев выпустил. Первый раз ее Хрущев выпустил, в 1960 году на год, у нее сестры еще были живы. А уже в 1972 году она сказала, что хочет умереть на родине, и ее выпустили. Не мучили. Маму с ней не выпустили, но ее отпустили. И бабушка очень хотела, чтобы я в Англии застряла, но поскольку у меня было направление на Америку, Англия меня бы так просто не взяла. И бабушка хотела, чтобы я подала на работу на ВВС . В общем, я подала, пожила в Англии и отправилась в Америку ждать приглашения от ВВС .

Фото из архива Маши Слоним

То есть у вас получилось выехать так, как очень хотел выехать Иосиф Бродский, но у него как раз не получилось.

Да, у него не получилось. Они хотели его унизить. Потому что они знали, что он хотел выехать как свободный человек. Ой, до этого у меня тоже были авантюры, я тоже пыталась доказать, что я свободный человек! Я хотела съездить в Калифорнию, к своему бывшему мужу… Просто съездить на месяц, чтобы ребенок мог повидаться с отцом. Ответы ОВИРа были чудесные. «Мы не хотим, чтобы вы разрушили новую американскую семью» (смеется) . Я говорю: «Хорошо, тогда давайте отправим одного Антона - повидаться с папой». Но это тоже было никак невозможно. Нет, я всякие интересные варианты рассматривала.

Вопрос немного в сторону. В «Хронике текущих событий» фиксировались эмиграция, выезд за рубеж деятелей культуры, правозащитного движения. Но там никак не отражен отъезд Бродского. С чем это связано? Случайность ли это или это тогда совсем не воспринималось в политическом контексте?

Нет, для нас, безусловно, это было событие. Но, конечно, не для многих.

- То есть его совсем не ассоциировали с правозащитным кругом…

Нет, совсем нет! И он был принципиально как-то «не».

- У него не было связей с диссидентским кругом?

Не было, не было.

- Сознательно или просто, как говорится, жизнь так складывалась?

Не тот он человек, вот не тот.

- Он же был хорошо знаком с Натальей Горбаневской?

Да, но исключительно как с поэтом. Одно время он говорил: «Пожалуй, лучший поэт России - это Горбаневская». Подразумевалось, конечно, «после меня».

- Но на территорию политического он не заходил?

Не заходил, не заходил. Потом они написали с [Андреем] Сергеевым «Письмо Брежневу» , но уже перед самым отъездом.

- Оно вместе с Сергеевым написано?

Да, они с Сергеевым написали. Я не перечитывала это письмо потом, но тогда оно странное произвело впечатление. Но он почти сознательно не хотел во все это влезать. Ну, поэт…

- Бродский читал «Хронику», было ли ему это интересно?

Вот насчет интересно… Нет. В нашем с ним общении это никак не присутствовало.

- То есть политическая повестка шла параллельно.

Абсолютно, да. Не было там обмена книжками какими-то, не возникало. По-моему, сознательно он всегда как-то этого сторонился… Но он и не был правозащитником, и в душе не был.

Кстати, с Бродским связана еще одна история того же времени. Помимо Киссинджера с его списком в СССР тогда приехал мой старый приятель Джерри Шефтер, который работал здесь в «Вашингтон пост». Он приехал с Киссинджером, освещать его визит. Он уже, по-моему, был в Америке к тому времени. И я через него в Газетном переулке, который назывался тогда улицей Огарева, по-моему, передала фотопленки со стихами Бродского. Это была весна 1972 года. Было еще холодно, я помню, Джерри в плаще был, и это была совершенно шпионская история. Центральный телеграф, мы идем в сторону улицы Герцена, тихо разговариваем, как будто то ли знаем друг друга, то ли нет, не глядя друг на друга. И я так незаметно ему в карман сую эти самые пленки, которые получила от Иосифа.

И в ту же поездку, по-моему, Джерри вывез воспоминания Хрущева.

Имя Чалидзе напомнило, кстати, мне еще одну историю. Как я, находясь в Москве, была связующим звеном с [Звиадом] Гамсахурдиа. Это была чудесная история! Звонок по телефону. А уже довольно напряженное время было, как раз мы вывозили библиотеку Солженицына. Звонок, из автомата явно с акцентом: «Я друг Чалидзе…» Ну, друг Чалидзе - я решила, что это из Америки. Я говорю: «Заходите». Приходит грузин с бутылкой коньяка. Говорит: «Я Звиад Гамсахурдиа». Красивый, но уши немножко оттопырены. А в это время следили за всеми - и кто, откуда, какой-то Звиад… А он выкладывает вот такую пачку, пухлую, подержанных купюр и говорит: «Это от нашего движения вашему движению». Я говорю: «Нет, Звиад, подожди. Давай позвоним Валере Чалидзе». А у меня телефон как раз тогда работал. Он иногда не работал, а тогда работал, в смысле, за границу можно было звонить. Звоню Валерке и говорю: «Валер, у меня тут твой друг сидит - Звиад Гамсахурдиа». Он сразу понял, что меня интересует, и говорит: «Все нормально, только уши ослиные». Типа - дурак. Ну, выпили мы бутылку коньяка, он стал приставать, естественно. Вначале, значит, долго-долго мне рассказывал про свои философские взгляды - он увлекался тогда антропософией, а потом стал приставать. В общем, я его выперла. Я говорю: «Деньги забери! Я поговорю с друзьями». И он сказал: «Я еще зайду». Я поговорила с Наташей Солженицыной, с Димой Борисовым, еще с кем-то, с Володей Альбрехтом, кажется. В общем, в конце концов я Альбрехту все и отдала, потому что он как раз передачами занимался, помощью семьям [политзаключенных].

Фото из архива Маши Слоним

- Уже был фонд солженицынский?

Нет, это еще до фонда. Альбрехт занимался помощью семьям политзаключенных. Фонда еще не было, еще и Наташа не уехала. А потом Звиад мне стал звонить из Тбилиси прямо и говорить: «Так, Маша, записывай…» Какие-то заявления (смеется) … Вначале я действительно записывала и передавала. «И передавай иностранным журналистам!» - говорил он прямо по телефону прямым текстом. И я, как дурочка такая, все это делала. Потом уже я поняла… Помню, лежу в ванной, а он звонит: «Маша, записывай…» И я так на пару по стене что-то пишу и понимаю, что уже никому не буду ничего передавать. А потом он меня объявил агентом КГБ, когда уже я была в Англии, работала на ВВС , и вообще запретил мне въезд [в Грузию]. А у него тогда связи уже были, он еще не был, конечно, никаким президентом, но уже открывал ногой многие двери…

- Это самый конец 80-х.

Да. Уже когда грузино-абхазский конфликт был. Он мне говорил: «А что ты делаешь интервью с абхазами? Ты должна наши заявления давать на ВВС ». Я говорю: «Слушай, я на ВВС , я должна и то, и то давать». И он, потом мне сказали, объявил, что я агент КГБ, что мне въезд в Грузию запрещен. Вот такой друг у меня был! (Смеется.)

- В Англии вы были дружны с Буковским...

После отъезда, да. Удивительно, что с Буковским здесь мы разминулись как-то, то есть я уехала - он еще сидел, до этого я его видела, но так, мельком. А потом он приехал, когда его выслали, из Цюриха он приехал ко мне в квартиру, можно сказать.

- Почему он в Штаты не поехал, например?

Он в Англию поехал. Он и хотел в Англию. И его, по-моему, Кембриджский университет пригласил тогда уже. Как вышло, что он у меня в квартире оказался… Это интересный вопрос… У меня все оказывались в квартире! Я купила большую квартиру, взяв ипотеку и заняв у Солженицыных, кстати, пять тысяч долларов, которые я потом отдала. Я работала на ВВС , и деньги были очень, скажем так, ограниченные.

- Пять тысяч - это по нынешним временам тысяч 50?

Нет, даже побольше. Квартира стоила 17 тысяч фунтов. Это дорого было! По моей зарплате, я получала четыре тысячи в год. А это - 17. И мне все говорили: «Ты не потянешь ипотеку». Пять тысяч были первым взносом, у меня не было никаких вообще денег, и дали Солженицыны, заняли мне денег. Я их торжественно выплачивала каждый месяц и выплатила. Квартира эта меня привлекла тем, что она была похожа на московские… не такие, как, знаете, перестраивают английские большие дома в какие-то клетушки, а она была с коридорной системой, и пять комнат. Пять комнат! И коридор. И из коридора можно было попасть в пять этих комнат. У меня была одна комната свободная. К тому времени [Зиновий] Зиник у меня уже жил… Подруга моя английская снимала комнату. И одна была свободная комната. И я Володьке сказала… А она маленькая такая комнатка, прямо камера. Это была единственная комната, где у нас был полный порядок (смеется) ! Потому что Володя - мне прямо хотелось плакать - каждый день заправлял кровать, и все было так чисто и аккуратно, как в камере. Помню, [Андрей] Амальрик приезжал. С Володей было замечательно совершенно! Мы выпивали, была тяжелая для меня, жутко тяжелая жизнь, потому что московские привычки, гости потоком… А мне в 10 утра надо было быть на ВВС , между прочим, работать. В общем, ночью кончалась, конечно, выпивка, ну и казалось, что уже все, пора расходиться. А Володя говорил: «Ну?» Я говорила: «Что ну? Все, нету! Тут в 11 перестают продавать». Он говорит: «Этого не может быть!» Я говорю: «Да, это Англия, Володя». Он говорит: «Так, вызываем такси». Я говорю: «Какое такси? О чем ты говоришь?» Вызываем такси. «Блэк кэб», все нормально, и я робко говорю: «А где тут можно сигарет купить ночью?» Водитель отвечает: «Есть один магазин». А все закрывалось тогда просто! Сейчас-то там есть круглосуточные. Он говорит: «Там в Collyndale есть лавка». Володя говорит: «А там выпить-то можно купить?» Тот говорит: «Можно». И мы нашли, какие-то выходцы из Вест-Индии держали эту лавку. На витрине ничего не было, конечно, но прекрасно мы там отоваривались! И это уже называлось у нас «collyndale special» . Так что вот так мы жили. Это весело было, но немножко тяжело было на работу вставать.

- Как журналист, вы освещали какие-нибудь эмигрантские инициативы?

Да, конечно! Я делала интервью в Париже с [Андреем] Синявским, с [Владимиром] Максимовым… Смешно было! Они к тому времени поссорились, в студии невозможно их было вместе посадить. Невозможно! И я назначила им разное время в студии ВВС в Париже, чуть разрыв такой во времени - Максимов, потом Синявский. И вдруг они пересеклись, прямо там, в маленьком, тесном помещении. В общем, был неприятный момент. Потому что тогда была война прямо страшная. А мне хотелось, так сказать, объективно все стороны осветить. Руки друг другу они не подали, и, в общем, воздух, что называется, трещал от электричества.

- Работая на ВВС , чувствовали ли вы со стороны английских коллег, администрации, руководства изменение отношения к информации, исходящей от диссидентов, к месту диссидентства в информационном пространстве? Какая-то эволюция была от вашего приезда до перестройки?

Ну, наверное, какая-то была, конечно. Потому что мы - новая волна все-таки. Но дело в том, что ВВС старалась действительно получать информацию из двух независимых источников или от собственного корреспондента - такой был принцип. Собственный корреспондент ВВС (тогда не нужно никакого подтверждения) или же два независимых. Поэтому уговорить их, что вот эта информация важная, очень важная, ее надо пустить в эфир, - я пыталась это делать, но приходилось доказывать достоверность. Ну, действительно, когда что-то было важное здесь. И довольно трудно было. Я помню собеседование, когда я подавала на должность… не помню, как это называлось, ну, типа шеф-редактора, и были коварные, каверзные вопросы от английской ВВС : «По какому принципу вы дадите информацию из России, если невозможно проверить?» В общем, я что-то такое отвечала… Я тогда не получила эту работу, получил работу другой, более хитрый человек (смеется) . Или более равнодушный, не знаю. Ну нет, конечно, пыталась. Потом уже, когда перестали глушить, вдруг открылся эфир, у нас уже просто отсюда шло все. То есть не все, но очень многое, прорвало с 1987-го.

С чем, на ваш взгляд, связано то, что почти никто из диссидентов не сыграл важной роли в строительстве новой России или начинал играть, но очень быстро сходил со сцены?

Россия все-таки - страна системных администраторов, как повелось с коммунистических времен. Господи, мы же помним первый Съезд народных депутатов, были депутаты - [Юрий] Афанасьев, Сахаров, чудесные люди, но они же тоже не остались в политике. Они были личностями, а политика российская требует системных жоп. Думаю, что да. А они все-таки романтики все. Хотя я считаю, что, родись Володя Буковский в другой стране, он был бы замечательным просто политическим деятелем, политиком именно, один из немногих! Я давно так думаю. Он мог бы быть, но не в этой системе. Система выбрасывала таких людей.

Маша Слоним: «Мы с ним не договорили, и это меня до сих пор мучает»

Беседу ведет Михаил Не‑Коган

Маша (Мария Ильинична) Слоним‑Филлимор — журналист, продюсер, блогер. Родилась в семье скульптора Ильи Львовича Слонима и Татьяны Литвиновой — дочери советского наркома иностранных дел Максима Литвинова и англичанки Айви Лоу. Ее двоюродный брат Павел Литвинов и муж сестры Веры Валерий Чалидзе были советскими диссидентами. Первым мужем был известный впоследствии филолог Григорий Фрейдин. В 1974 году она уехала из СССР. Работала в издательстве «Ардис», затем — на русской службе Би‑би‑си. В 1991 году вернулась на родину. Организовала закрытый клуб политических журналистов — «Клуб любителей съезда», где ведущие политики России встречались с журналистами. Преподавала в школе журналистики некоммерческой организации «Интерньюс». В 2015 году решила вернуться в Англию. За несколько дней до отъезда Маши Слоним мы поговорили с ней о творчестве ее отца И. Л. Слонима (1906–1973).

Михаил Не‑Коган → Какие ваши самые ранние воспоминания о папе?

Маша Слоним ← У нас в семье был матриархат, и нами занималась в основном бабушка. Бабушка отняла нас от всех мужчин и даже от мамы и воспитывала за городом. Хотела спасти — я помню, такая формулировка была — от советской пошлости. Семья жила тогда в Доме на набережной, и ей не хотелось, чтобы мы там бытовали. И в школу мы там не пошли, хотя рядом была школа, куда ходили все дети, жившие в этом доме. Поэтому папа приезжал за город на свидания, но не очень часто. Честно говоря, я плохо помню, как проходило наше общение. По‑моему, он нас побаивался — а мы его. Он не совсем понимал, как с нами быть, с девочками. Очень любил, но не очень понимал нас — может быть, потому, что бабушка нас от всех закрыла. Помню один из первых случаев нашего взаимного непонимания. Он как‑то приехал в деревню и вез нас с Верой на санках (мне, наверное, было четыре, ей — два), Вера замерзла, и я, вместо того чтобы сказать: «Какая ты мерзлячка!» — сказала: «Какая ты мерзавка!» Папа решил, что я ее ругаю. Схватил меня, начал трясти со словами: «Никогда не называй свою сестру мерзавкой!» Я же никак не могла понять, в чем дело, и сильно удивилась, что он разозлился на меня. Потом в этом недоразумении как‑то постепенно разобрались.

Наше общение началось, когда мы были уже в более или менее сознательном возрасте. Мы переехали в квартиру его покойных родителей из Дома на набережной, когда умер мой дед и нас оттуда выселили. И вот тут мы стали жить все вместе. У него была еще мастерская в квартире, и я помню этот запах дерева, мраморную пыль… Потом мастерская стала нашей детской, когда он получил мастерскую на Масловке, и уже тогда мы к нему ездили, позировали даже. Началось общение. Он много читал стихов — например, знал наизусть всего «Евгения Онегина». Нам было немножко стыдно, мы не знали романа, и он не то чтобы попрекал нас, но казался разочарованным.

МН → Так надо было учить с детьми…

МС ← Папа был страшный трудоголик. Уходил с утра в мастерскую и работал целыми днями. В мастерской была маленькая каморочка с диванчиком, где папа отдыхал. А приходил он вечером. Еще мы с ним здорово общались, когда ходили на бега: он был страстный тотошник. Любил бега; бывало, два раза в неделю ходил на Беговую. Долго ходил один, а потом, когда уже инфаркт у него случился — первый, а может, уже и не первый, — его надо было сопровождать, и я сопровождала. Мне нравилось.

Почему‑то с детства он пытался заставить нас читать «Мертвые души». А мне уже от одного названия жутко становилось, как с «Холодным домом» Диккенса, и преодолеть себя я не могла. Он читал кусочки из «Мертвых душ», и было страшно смешно, но прочесть книгу целиком в двенадцать лет было как‑то слабо. И он не то чтобы злился, но огорчался, что мы никак не можем подключиться.

МН → Ему хотелось, чтобы вы побыстрее выросли.

МС ← Конечно, чтобы были ему собеседниками… Уже после его смерти я вдруг поняла, что мы сильно не договорили, и поняла, что готова была общаться с ним по‑взрослому. А этого не произошло.

МН → А когда вы начали понимать его своеобразие, то, что ваш отец не просто скульптор, но какой‑то особенный?

МС ← Я это всегда понимала, всегда чувствовала, но к этому чувству примешивалось чувство обиды. Потому что я тоже хотела быть скульптором. Я как‑то лепила, и он сказал: «Надо тебя отдать в обучение…» Речь шла о ком‑то из молодых его коллег. Я трепетала — однако больше разговора об этом он не заводил.

МН → Почему?

МС ← Вот. А я стеснялась спросить и думала: «Значит, он считает, что у меня все‑таки недостаточно таланта и не нужно мне этим заниматься». Скорее всего, он просто не хотел, чтобы я этим занималась: жизнь нелегкая у скульптора и вообще у художника. Вечно сидели без денег, какие‑то заказы надо было искать. Он портреты делал: это единственное, за что платили. Гонорары получал раз или два в год, поэтому долги… И, когда папа получал гонорар, я, помню, развозила эти деньги по всей Москве. Мама тоже на договорах работала. И думаю, он не хотел мне такой жизни, а может, действительно решил, что я недостаточно талантлива. В общем, я так и не узнала…

МН → А вы с какого возраста начали лепить?

МС ← Как все, с детства. Рисовала, лепила…

МН → В подражание отцу или сами по себе?

МС ← Нет, не подражала. Я животных лепила, а он их редко лепил. Ну, наверное, то, что мы росли рядом с его работами, безусловно, повлияло. Я и маслом писала: мама меня немножко научила. Она была художницей, живописцем. Но главный художник в семье был отец, поэтому мама зарабатывала переводами, а живопись была для нее как хобби. Она уезжала в Грузию, там писала картины, но деньги шли все‑таки от переводов.

МН → Ваш отец лепил многих знаменитостей. Вы помните их? Бывали ли они у вас дома или только на Масловке?

МС ← Бывали везде. Ахматова позировала папе на Масловке. Я помню, то ли привозила ее, то ли просто зашла, и она так по‑царски сидела на стуле на небольшом постаменте, куда отец сажал всех. Но Ахматова бывала и у нас в гостях, потому что и мама, и папа очень любили поэзию. Она даже нам читала. Я помню вечер, когда она приехала и читала «Полночные стихи», только‑только ею написанные. А я кормила в это время нашего собачку Трику сахаром, чтобы Трика не залаял. Папа многих лепил…

МН → Ну вот у вас дома кто бывал?

МС ← Я хорошо помню только Ахматову и Бродского. Ростропович жил в том же доме композиторов на 3‑й Миусской, где жили и мы. Папа лепил и Шостаковича, но я его не встречала, потому что это происходило в эвакуации. Папа воевал, потом его комиссовали, потому что он был совсем слепой: минус шесть или минус семь. И он раздавил очки на фронте. Вообще, было чудом, что его призвали и он не погиб. Он же записался, как многие, в ополчение, потому что с его зрением не призывали, и уже должен был идти в ополчение, как вдруг вышло какое‑то послабление и с его зрением стали призывать. Он пошел на фронт и не погиб. А почти все его друзья — художники, скульпторы — пошли в ополчение и погибли. И вот он приехал в эвакуацию в Куйбышев, а там Шостакович.

Один портрет Шостаковича я подарила Музею Глинки, но где‑то еще один отлив есть. Папа вообще любил музыкантов, мы часто ходили на концерты. Наташу Гутман обожал, лепил ее, и она у нас бывала.

А Ростропович… я не знаю, где он его лепил. Может, папа к нему ходил, потому что вряд ли Ростропович тащился в мастерскую с виолончелью и сидел там с ней. Этого я просто не помню.

МН → Об Илье Львовиче писали скудно и однообразно. Были выставки, был каталог 1973 года — и всё…

МС ← Он недооценен, мне так кажется. Он работал в выставкоме, и, может быть, отчасти поэтому ему было неудобно свои выставки продвигать. Ведь выставка 1973 года была посмертная. А еще он не был членом партии, не был таким уж прямо лояльным. Его не выпускали за границу; можете себе представить, каково это для художника — ни разу не видеть работ, например, в Лувре или в Уффици? Когда он в 1920‑х годах учился во ВХУТЕМАСе, он мечтал уехать за границу. И тогда еще иногда выпускали. Там, за границей, было большое искусство, и он чувствовал, что жить и работать ему надо там, но… решил сначала окончить ВХУТЕМАС. А к тому времени, как окончил, — все захлопнулось. И только однажды, в 1956 или 1957 году, освободилось место в какой‑то делегации художников, и его запихнули туда, хотя он не был членом партии. И это оказалось счастьем! Он был в Генуе, во Флоренции, и мы потом над ним слегка подсмеивались, потому что он начинал все свои рассказы словами: «Когда я в последний раз был в Италии…» И это, конечно, было для него грандиозным событием. Его не выпускали, но… в партию он вступить не мог.

МН → Из биографической справки следует, что Илья Львович работал на фабрике в Конаково.

МС ← Да, он много работал с фарфором.

МН → Я вообще не знаю, кто из именитых художников работал в Конаково после революции.

МС ← В Конаково отливали его фигурки. Он ведь сделал очень хороший портрет Образцова, такую небольшую фигурку. Честно говоря, я не знаю, в каком она музее… И потом по ней сделали памятник Образцову. Он держит на руке куклу. У него были хорошие фарфоровые работы, и поездки в Конаково были для папы таким праздником.

МН → Пишут, что Илья Львович лепил Шкловского. У вас он не бывал?

МС ← Родители дружили со Шкловским, но они к нему ходили в гости, насколько я помню. Хотя, может быть, и бывал, но, когда велись умные разговоры, нас в детстве куда‑то отправляли. Я знаю, что у мамы была с ним переписка и вообще они были дружны. К Эренбургам мы тоже ходили в гости, меня брали несколько раз.

МН → Вы упомянули, что папу за границу не выпускали и он не был стопроцентно лоялен. Между вами случались какие‑то разговоры на эту тему? Сколько вам было, когда он стал с вами об этом говорить?

МС ← Во‑первых, родители шептались, и, конечно, мы чувствовали их отношение ко всему, когда еще были маленькими. Мы жили за счет заказов, в основном портретов, и знаем, портретов кого. Мама рассказывала, что, когда они уже жили вместе, она видела, как не получались у папы портреты вождей. Так что ни Ленина, ни Сталина в его исполнении нет. А потом произошла страшная история, кстати говоря сыгравшая свою роль в деле выставок. Я еще в школу ходила, это был примерно год 1962‑й. Мы жили на Миуссах. И вдруг приходят к нам в квартиру агитаторы с урной и говорят: «Проголосуем, товарищи!» И папа вдруг зашелся: «А чего это? За кого голосовать? Почему вы к нам пришли?» Это были какие‑то дополнительные выборы: «Вот, за Иванова Ивана Ивановича». Папа говорит: «Я ничего о нем не знаю, первый раз слышу об Иванове Иване Ивановиче. Я отказываюсь голосовать». Скандал страшный в коридоре, а эти — с урнами — с вытянутыми лицами. Папа не дает никому голосовать, но никто и не собирался: из голосующих были лишь мама и папа. Обычно они вообще брали открепительный и не ходили на выборы. Такая традиция у них была. А тут настигли дома. Никто не был готов к этим дополнительным выборам. В общем, нашла коса на камень. Папа не отличался, естественно, особой гражданской активностью: работал себе и работал, и все знали прекрасно, как он ко всему этому относится. А тут вдруг стало ему просто противно. Ну, написали на него в Союз художников. В ЦК вызывали, хоть он и не был членом партии. И его шансы участвовать в выставках сильно уменьшились.

МН → Тем более что 1962 год, Манеж… А тут Слоним не хочет голосовать за Иванова…

МС ← Его оскорбило, что они считают, что могут просто прийти и поставить перед ним урну. И случившееся сильно испортило ему жизнь. А жизнь как портится? Заказы и выставки. Главным, конечно, были для него выставки, потому что он много работал не по заказам — для себя. Ему предлагали каяться в ЦК и в МОСХе, но он отказался. Тут он был тверд. А гражданская его позиция проявлялась в том, что у нас рядом была Высшая партийная школа (там теперь РГГУ), и он водил нашу таксу Трику туда по ночам, и была большая удача, если Трика покакает там, у ВПШ, и чуть меньшая удача — если пописает. Он прямо туда его вел. Возвращался домой и объявлял довольным голосом: «Успех!» Это было таким тихим протестом.

МН → Но когда этот протест приобрел общественный характер, как он к этому относился?

МС ← Боялся за нас. За маму боялся. Мама рвалась в бой, была граждански активным человеком. Он боялся влияния Павла на нас, девочек, — не оттого, что осуждал, а просто боялся, что с нами что‑то случится.

МН → Никаких коллективных писем не подписывал?

МС ← Нет, он был принципиальным человеком, но как‑то тихо принципиальным. То, что он не был членом партии, ему в чем‑то мешало, но и спасало от чего‑то другого. Он очень чисто прожил. Оглядываясь назад, я понимаю, что это было очень непросто — оставаться порядочным человеком.

МН → В начале 1970‑х началась активная еврейская эмиграция. Как Илья Львович относился к этой теме?

МС ← Еврейская тема в семье не обсуждалась, но папа, как я знаю, никогда не был сионистом; наоборот, он, как и мой дедушка Максим Литвинов, считал, что евреи должны ассимилироваться. Моя прабабушка по папиной линии перетащила всю их большую семью из Сибири в Ташкент. Папин отец, Лев Ильич Слоним, замечательный, судя по всему, человек и специалист, инженер‑нефтяник, автор многих изобретений в своей области, был представителем первого поколения, выросшего и получившего образование (Институт им. Губкина) вне черты оседлости. Если судить по его удачной карьере, он неплохо ассимилировался, хотя в папином архиве я нашла свидетельство о браке Льва Ильича и Анны Григорьевны Тафт (моей бабушки), выданное раввином Берлина, где и был заключен брак.

МН → Вы уехали в 1974‑м, папы не стало годом раньше. Во время вашего отсутствия что здесь происходило с его наследием, кто этим занимался?

МС ← В основном мама. Большие работы — в музеях, многие в запасниках, наверное. А все, что в музеи не попало, художник Дмитрий Жилинский предложил вывезти в Химки. Там у него был дом и рядом сарай, и он отдал его под отцовские работы. У отца были молодые друзья, которые его любили и ценили: Дмитрий Шаховской, Андрей Красулин. Они были просто как ученики. Помогли маме перевезти папины работы. И еще была такая Нелли Климова из Росизо, мы с ней после решали, что можно распределить по региональным музеям, уже когда я вернулась. Очень много папиных работ по всей России. Где‑то они выставлены, где‑то в запасниках… А потом случилась совершенно ужасная история. Оставались в основном гипсы и маленькие работы. Мы перезванивались уже с сыном Жилинского Василием. Я ему говорила: «Вась, если мешают работы, я их вывезу» — «Нет‑нет, пока нормально». Потом он вдруг звонит: «Я собираюсь продавать дом, забирай работы». Я была где‑то на съемках, говорю: «Вернусь со съемок и все это организую». И вот мы приехали на пикапе и думали, что все увезем. Но оказалось, что, конечно, там и грузчики были нужны, и надо было все упаковывать, и мы на пикапе увезли только маленькие работы. Договорились с Василием, что я закажу «газель», грузчиков, все упакуем и увезем. Он назвал день, когда уезжает, у меня опять съемки, то‑се… И вот я ему звоню: «Вась, я договорилась с грузчиками, мы подъедем завтра». Он мне: «А я уже уезжаю, еду в аэропорт». «Ну ладно, я там как‑то смогу ворота открыть?» — думая, что все осталось в сарае. «Нет‑нет, я продал всё», — сказал Вася. А в том доме до Жилинских жил Олег Прокофьев с женой Камиллой, англичанкой, и от Олега оставался какой‑то архив. Вася продавал этот архив, а коллекционеру понравились папины работы, и Вася их продал за три тысячи долларов. «Ну, если тебе обидно, — сказал он мне, — дай номер карты, я тебе брошу половину». Назвать имя коллекционера он отказался, и я даже не знаю, кому он продал. Это было в позапрошлом году, летом. Совершенно чудовищная история. И я надеюсь, что купил коллекционер, который понимает, какие работы оказались у него в руках.

Но основные работы все‑таки в музеях, и это радует. Помню, была смешная история с портретом Бродского. На выставке 1973 года нельзя было написать, что это — портрет Бродского. Но еще до того папа назвал эту работу «Портрет поэта», так она везде и идет. По‑моему, эта работа находится в Русском музее, но знают ли они, что это — Бродский?..

МН → А поэзию Бродского он понимал? Потому что тогда это было еще недостаточно общедоступным.

МС ← Папа был тонким человеком. Понимал, любил, ценил, помнил наизусть, и вообще они как‑то быстро подружились. У них были отдельные от мамы отношения — она тоже дружила с Иосифом. Но у них были какие‑то свои, потому что, во‑первых, Иосиф позировал ему, а в мастерской происходило что‑то такое… там устанавливались совсем другие отношения. Очевидно, между художником и моделью устанавливается связь иного порядка.

МН → В советское время был такой штамп: «биение пульса художественной жизни». Папа как‑то был в это вовлечен?

МС ← Нет, он был камерный человек. Вокруг него вращался определенный круг людей.

МН → А на вернисажи он ходил?

МС ← К друзьям ходил, естественно. Но он же был в выставкоме, так что ему приходилось видеть многое и многое пробивать. Это другая жизнь: не тусовка, а серьезная профессиональная среда. Жизнь бурлила в его мастерской, там всегда была живая атмосфера. В основном, конечно, туда приходили его друзья художники и скульпторы. С Андреем Гончаровым они очень дружили, я помню его хорошо, потому что у них эрдели были и он недалеко от нас жил. Виктор Вакидин — как раз от него мы получили собачку Трику: у него умерла жена, и он нам ее отдал.

МН → Вам папа разрешал смотреть, как он работает?

МС ← Конечно, я видела, как он работает, и довольно часто. Во‑первых, я видела, как папа работает, когда он лепил меня. Мне тогда было 16 лет, и мне очень нравилось смотреть, как он работает. Папа был небольшого роста, но с сильным торсом. Плечи, грудная клетка, руки… Я любила, когда он с деревом работал. А с пылью!.. Вот он работал с мрамором, камнем, и стояла такая пыль… У нас был ирландский терьер Чук, у него все время глаза слезились.

МН → Когда мастерская была дома, граница между квартирой и мастерской фактически была размыта и эта пыль, естественно, была и в коридоре…

МС ← Конечно. Хотя дверь закрывали и мы туда не заходили, когда он работал. Зато собака там была. Ей не разрешалось на диване лежать, и, когда папа входил в комнату, Чук опускал передние лапы на пол: мол, видишь, я не на диване. Папа очень любил собак. Кошек меньше, по‑моему.

МН → По нынешним меркам Илья Львович рановато ушел из жизни…

МС ← В 67 лет. Сердечником был. Четыре инфаркта. Каждый раз после инфаркта врач говорил: «Не работать! Не работать!» Но он не мог не работать, не мог жить инвалидом.

МН → Как он относился к вашему профессиональному выбору?

МС ← А у меня не было тогда никакого профессионального выбора.

МН → Вы пошли на филфак.

МС ← Только бы не в Строгановку! Он говорил: «Не будешь учиться — будешь маникюршей». Вот к молодым людям вокруг меня он не так хорошо относился, довольно критически. Но у меня рано началась своя личная жизнь, рано родился сын. Он меня любил, сочувствовал, волновался, но по‑взрослому мы с ним почти не общались. Я ему не говорила, когда стали вокруг арестовывать с «Хроникой текущих событий», что я покупала в «Березке» продукты и отправляла в тюрьму, в лагерь, передачи возила. Мой первый муж уехал в Америку и через «Инюрколлегию» алименты оформил. Он мне присылал двести долларов, я их получала чеками, и эти чеки отоваривала в «Березке»: покупала для передач сыр, копченую колбасу… Папа иногда приходил ко мне в гости, открывал холодильник и восхищался тем, как у меня все забито. Но я ему, конечно, не говорила, что это — для следующей передачи.

МН → То есть он об этом ничего не знал?

МС ← Не знал! Он радовался за меня, за то, что я такая хозяйственная. Он многого не знал, хотя, может, и подозревал. Сердце было плохое, и я ему не рассказывала. Но вообще мы с ним не договорили, и это меня до сих пор мучает…

Продолжает вести образ жизни жены лорда , имея собственного жеребца, шесть собак, из которых три аборигенные афганские борзые, две дворняжки и один уникальный метис по имени Кекс, четырех кошек, павлинов в курятнике, двух попугайчиков-неразлучников, лягушек редких пород в аквариуме и морскую свинку в клетке. По моему, хочу это подчеркнуть, глубоко субъективному ощущению, круг общения Маши Слоним, состоящий из журналистской и политической элиты , раскладывается примерно в таком же соотношении

-- Э миграция была вынужденным шагом из-за вашего диссидентства?

За восемь-девять месяцев я там наверстала то, чего была лишена в России, -- нормальной студенческой жизни. Так что в Англию я ехала без особой радости. Надо было быть поближе к бабушке , она к тому времени была уже старенькая.

-- Вы чувствовали в себе английские корни?

Я считаю, что я прожила две с половиной жизни. Не знаю, сколько мне отведено жизней, но вот две с половиной я прожила. Одна из них была до 28 лет в России, хотя чисто российской она тоже не была, потому что бабушка забрала нас с сестрой в деревню и воспитывала там в традиционно английском пуританском духе . Она, будучи англичанкой, вышла замуж за моего деда -- он тогда был в Англии в эмиграции -- и приехала с ним на родину социализма. Она разговаривала с нами только по-английски, обливала водой -- закаливала, не давала сладкого. Но при этом жизнь была за городом довольно вольная, и всегда рядом было много животных. Может, отсюда моя постоянная тяга жить за городом.

-- Ваша вторая жизнь -- это английский период. Трудно было привыкнуть?

Хотя я научилась работать в «Ардисе », но Би-би-си по сравнению с той работой оказалась просто потогонной фабрикой. Радиостанция работает круглыми сутками, график скользящий: смена дневная, вечерняя, ночная. Надо было учиться быстро переводить, быстро писать, эфир требует выхода секунда в секунду. Особо не поволынишь. С сыном было трудно -- он оставался один. Его отец в то время жил в Америке , сын мотался между двумя странами. Приезжал из Америки с американским акцентом в Англию и с английским в Америку.

-- Какую из стран в итоге он выбрал?

-- Это уже напоминает мексиканский сериал...

Абсолютно. Это была классическая аргентинская танцовщица из мыльных опер -- страстная, ревнивая, вспыльчивая. Потом мы очень полюбили друг друга, и я даже у нее жила в Париже.

-- Лорд, как я понимаю, был не очень типичный?

Он отказался жить жизнью, к которой его обязывало его происхождение . Его родные пытались сформировать его жизнь такой, какой она должна была быть, отдали его в военную академию, но он каким-то хитрым способом после этой академии прослужил в армии недолго, несмотря на то что подписал контракт на двадцать пять лет. Его надоумили написать заявление, что он хочет служить своей королеве в палате лордов , поскольку он по рождению -- член палаты лордов . Из армии его отпустили, но на службу к королеве он так и не пошел, а вместо этого уехал в Париж, откуда и привез жену-аргентинку.

Короче, мы встретились, Робин влюбился и в один прекрасный день появился у меня на пороге с пишущей машинкой и чемоданом. Стал жить с нами в нашей «вороньей слободке » и как-то постепенно, не нарочно, но вытеснил всех, кроме Зиник а. С его появлением в доме изменилась атмосфера. Он развелся со своей аргентинкой, мы поженились. Потом выяснилось, что ни он, ни я не любим жизнь в городе, и мы уехали жить к нему в поместье. А в то время он свой дом большой отдал маме, поэтому нам пришлось поселиться в пустующем егерском доме, совершенно неблагоустроенном, где было холодно и туалет на улице. Потом его дядя вычитал где-то статистику, что в тот момент два процента домов в Англии имели туалет на улице.

-- Словом, жизнь с лордом была лишена роскоши со слугами и лакеями?

Позже нам построили огромный дом, который мы называли сараем, и там уже было много места, чтобы мы могли вволю держать в доме свой зоопарк. Когда я появилась, на соседних фермах упорно ходили слухи, что Робин женился на русской принцессе, я пыталась их разубедить, но безуспешно. Мы прожили двенадцать лет, но отношения стали портиться еще до того, как Робин умер. Как раз в России наступали времена перемен, я все чаще стала уезжать в Москву, а когда муж умер , переехала совсем.

И здесь выстроили тот же загородный образ жизни с многочисленными животными, а работать на Би-би-си продолжали?

Некоторое время -- да, а потом после работы на Би-би-си в Москве я перешла в «Интерньюс » и стала делать программу «Четвертая власть ».

-- Как возникла идея вашего домашнего салона, где журналисты встречаются с политиками?

Пока я в России работала, начиная с 1989 года, образовалась близкая по духу компания журналистов. Мы встречались на съездах, а потом, когда Верховный Совет разогнали, мы образовали такой смешной Клуб любителей съезда и стали собираться в моей тогдашней квартире на улице Немировича-Данченко. Компания образовалась из нового поколения журналистов, которые выросли в 90-е годы. Леша Венедиктов, Сережа Корзун, Лена Тригубова -- всего человек двадцать -- двадцать пять.

Политиков мы к себе приглашали просто для того, чтобы в неформальной обстановке понять, что происходит у них в головах. Выпивали, даже на крышу вылезали. Потом это переродилось в более формальное объединение. Мы подписали хартию -- свод журналистских принципов.

Потом, когда вы видите, что творит тот или иной политик, что преобладает -- экранный, электрический образ или человеческий?

Зависит от ситуации. Реагируешь, конечно, злишься. Когда политик выступает в собственной функции вице-премьера, премьера, лидера партии, ты его начинаешь судить как политика и не думаешь о том, что у него дома дети и даже любимая собака.

-- Многие говорят, что политики не воспринимают юмор в свой адрес

-- Большинство из них -- нет. Они как-то теряют чувство реальности, попадая во власть. Если они относятся к себе очень серьезно , откуда у них возьмется чувство юмора в отношении самих себя?

Марина РОЗАНОВА

В материале использованы фотографии: Юрия ФЕКЛИСТОВА

Известный журналист вновь покидает Россию: она потеряла надежду на то, что в стране что-то изменится к лучшему. Она уезжает в Великобританию. Это вторая эмиграция из России: в 1974 году без надежды вернуться Слоним бежала из СССР и прожила в США и Великобритании до начала 90-х...

За границей она работала в издательстве «Ардис» и в Русской службе BBC. Вернувшись в Москву, Слоним продолжила заниматься журналистикой: сотрудничала с западными телеканалами, вела политическую программу «Четвертая власть» на РЕН ТВ, преподавала в школе «Интерньюс».

— На выборы, значит, не ходили...

— Ни разу не ходила здесь на выборы. Но я инструктировала мужа и сына насчет того, как надо голосовать. Иногда они сопротивлялись.

— Расскажите, как вы впервые покинули СССР. Это была череда унизительных процедур? Как вы это пережили?

— Муж моей сестры Валерий Чалидзе был соратником Сахарова (они вместе организовывали первый комитет по правам человека). Его пригласили в Америку в 1972 году читать лекции в Колумбийском университете. Они поехали. И на 14-й день к Валере пришли сотрудники советского посольства и зачитали ему постановление Верховного Совета СССР о том, что он лишен советского гражданства. Так они остались в США. И спустя два года прислали мне приглашение. Воссоединение семьи это называлось. По этой линии меня мама заставила подать документы на отъезд. Моих близких соратников в СССР тогда начинали арестовывать. Я в эту диссидентщину вовлеклась. Мама не хотела, чтобы меня тоже арестовали. И просто уговорила меня заполнить анкету из ОВИРа.

Заполнила я эту анкету и поехала пьянствовать в Судак. Отдыхать. Разрешение на выезд пришло, когда я была в Судаке. Там с нами отдыхали многолетние «отказники», которые 10 лет не могли уехать из страны. Узнав, что я получила согласие, они меня начали торопить. А я им: вы чего, у меня до октября выезд стоит!

— Гуляем!

— Визу на выезд ставили прямо в советский паспорт, кстати.

— И советский гражданин с такой визой в паспорте — это ужас-ужас? Это клеймо?

— Конечно. На Лубянке этот паспорт с визой отбирают и дают тебе заграничный паспорт. Мало кто его видел. Такой красненький. В общем, до самого отъезда я гуляла. Жизнь превратилась в бесконечные проводы. Помню, что я долго обдумывала, как мне вывезти с собой собаку...

— Как и сейчас...

— Да. У «Аэрофлота» тогда не было багажного отделения для животных. Поэтому мне пришлось собаку отправить прямиком в Калифорнию другим рейсом — к моему первому мужу. Советским людям нельзя было летать никакими другими рейсами, кроме Аэрофлота. Животным — можно. Клетку купили для собаки за 20 долларов — дорого. Большая клетка. Туда даже моя мама залезла!

— Зачем ваша мама полезла в собачью клетку?

— Ну потому что это моя мама. Решила испытать дома клетку, комфортно ли будет там собаке... Мама залезла в клетку, но не учла, что дверка открывается внутрь. Она прижала задницей дверку, а выйти не может. До рейса 7 часов. С большим трудом мы ее оттуда выковыряли. Засунули собаку и отправили в Калифорнию. Надо сказать, что собаку нашу не обыскивали, чем мы, к сожалению, не воспользовались. А через неделю после собаки полетела и я с сыном. Мне было 28 лет. Сыну — 8.

— Я только все равно не понимаю, зачем? У вас дедушка был министром иностранных дел при Сталине. У вас, если б вы захотели, в Союзе было бы все. И даже больше. Вы — элита. Значит вся запрещенка у ваших ног. Все женихи — у ваших ног. Деньги, дачи, машины — что хотите. С какой стати вы взбрыкнули?

— У нас была шестикомнатная квартира в Доме на набережной. Мы катались на велосипедах по коридорам. Дача была государственная. У дедушки была служебная машина с водителем — кадиллак. Но я не могу сказать, что моя семья жила, как сейчас живет элита. К тому же мой дед был не в фаворе. Дачу в 1939 году отняли, предварительно демонстративно забрав оттуда телефон-«вертушку». А когда дедушку сняли с должности, все ждали арестов. Родители ждали арестов каждую ночь. В нашем доме это происходило каждую ночь. То сверху. То снизу. То сбоку. Это называлось «свадьбами». У нас в квартире были чемоданчики для детей с «приданым» — на случай арестов родителей, чтобы мы могли в детский дом взять с собой какие-то вещи. Дедушка спал с пистолетом под подушкой. Как тебе такая элита? Веселая!

— Невероятная история с вашим дедом Максимом Литвиновым. Как мог советский человек с женой-англичанкой вообще занять министерскую должность при Сталине?

— Это было странно, но возможно. Дед женился на бабушке-англичанке Айви в начале века в Лондоне. Дед же был эмигрантом. Уже потом Советская власть пригласила его представлять молодое советское правительство в Великобритании. А в Союзе он стал заместителем Чичерина.

— 1974 год. Шереметьево. Вы после затянувшихся проводов стоите перед самолетом... Впереди — США.

— Толпа была. Слезы. Жуть. Мы с сыном зашли за стеклянную перегородку. Мы видим друзей. Друзья видят нас...

— На паспортном контроле на вас смотрели как на врага?

— Обыскали. Отняли стихотворение Наташи Горбаневской . Она мне посвятила стихотворение и сунула его мне. Больше ничего. У нас был один чемодан с какими-то простынями и матрешками. Наш первый рейс был Москва — Рим. Потому что американцы не могли дать полноценную иммиграционную визу на территории СССР. В Риме мы прошли врачей, собеседование в посольстве, получили визы. Это был мой первый выезд за границу — две недели в Риме. Оттуда мы полетели в Цюрих к Солженицыну. Мы дружили с его женой. Мой сын научил детей Солженицына ругаться матом. Потом мы полетели в Лондон. Там нас ждала моя бабушка Айви. Она очень хотела, чтобы я жила в Англии и работала на Би-би-си. Заставила меня подать документы в корпорацию. Чтобы бабушку не расстраивать, я подала. И полетела в Америку. В Мичиган. Без каких-либо перспектив. В самолете показывали ужасный фильм про американский футбол. Я смотрела его и думала: какой кошмар, страшные люди прыгают друг на друга... Неприятно было. Про Англию я знала все, а про Америку я мало что знала, неведомая планета. Но там меня нормально встретили. Сестра была. Валера Чалидзе. А потом и .

— Случайно встретили на улице Бродского?

— Нет, мы еще в Союзе с ним дружили.

— Он оказал на вас какое-то влияние?

— Не то слово. Его роль в моей судьбе огромна. Мы встретились в Штатах. Он меня сводил в ресторан — Four Seasons...

— Он платил?

— Разумеется. Мне и нечем было. И вот мы едим, он меня спрашивает, какие у меня планы. Строго так. Будто он мой папа. Хотя он лет на пять меня старше. А я ему отвечаю: «Иосиф, никаких у меня нет планов, просто понятия не имею, что я здесь делаю». Он говорит: «Так, старуха, ты в маразме». Поставил мне диагноз. Он взял и купил мне с сыном Антоном билет в Детройт, решил меня устроить и направил в Энн-Арбор — это Мичиган. Там было издательство «Ардис», в котором работали друзья Иосифа — Карл и Линда Профферы. Я им свалилась на голову, стала работать в их издательстве. К тому моменту я вообще ничего не умела. Умела преподавать английский. Умела переводить детские сказки с английского на русский. И все. За три дня Профферы меня научили вслепую печатать восемью пальцами. Села печатать, редактировала тексты. И это было моей хлебной карточкой. Это был интересный период: я познакомилась со студентами, которые там жили. Марихуана мне сразу не понравилась. Но все равно было интересно — я прижилась в Америке.

— Почему же не остались там? Почему не растворились в этой жизни?

— «Вы нам подходите».

— Да. Они меня спросили, каким образом я хотела бы добираться до Лондона. Я ответила, что только на пароходе «Елизавета II». Мне ответили, что это не предусмотрено. И тогда мы полетели с сыном в Лондон. На следующий же день я вышла на работу. Это был октябрь 1975 года.

— На Би-би-си вы сразу заняли нормальную должность или пришлось работать подставкой для микрофона первое время?

— Нет-нет, подставкой там никто не работал никогда. Я была programme assistant. Переводила, в эфире тексты читала, литературные программы делала, потом стала старшим продюсером.

— Работа на Би-би-си обеспечила вам британское подданство?

Русские привыкли к оседлости. Гораздо больше, чем люди на Западе

— Нет. Был вид на жительство. Еще у меня был паспорт беженца, который я получила в США. Кажется, в Англии после пяти лет можно было подавать на гражданство документы. А если ты замужем — после трех. Вот я и подала. А к 1987 году, когда в Союз начали пускать иностранцев, я получила британский паспорт. И сразу собралась в гости в СССР. Меня пугали, говорили, что меня арестуют, не выпустят обратно, но я по туристической путевке поехала. На 4 дня.

— Через 13 лет вы вернулись в Москву туристом на 4 дня.

— Да, и вот это возвращение на 4 дня было очень сильным переживанием. Сильнее, чем эмиграция в США. Всюду заборы, серые стены, темно. За 13 лет я отвыкла от этого. У меня глаза привыкли уже к краскам, к цвету... На автобусе из Шереметьево меня привезли в гостиницу «Россия». Я забросила в номер вещи. Отдала паспорт на ресепшн, чтобы меня зарегистрировали. И уехала к друзьям. А через 4 дня я обнаружила, что у меня нет паспорта. Я про него забыла. Очень боялась, что не смогу вылететь. Слава богу, паспорт нашелся.

— Вы с друзьями, которых 13 лет не видели, сразу нашли общий язык? Не было пропасти между вами?

— Я нашла с друзьями общий язык сразу. Но мне было жутко перед ними стыдно, что я прожила эти 13 лет полноценно, а от них шло какое-то уныние, будто каток по ним прошелся. У меня была жизнь, новые ощущения, работа. А они вот так как-то... Знаете, мы встретились в этой поездке с Зоей Крахмальниковой и Феликсом Световым, которые только-только вернулись из ссылки, и Зоя мне говорила: «Как же мне тебя жалко, ты же прожила вдали от родины столько лет». Я говорю: «Зоя! О чем вы?» Мне стало так неловко. Она меня жалела. Человек, который прожил в ссылке... в общем было грустно.

— Расскажите про ваших мужей. Их было трое?

— Четверо. Гриша Фрейдин — первый. Это был брак по молодости. Я его спасала от несчастной любви. И так получилось, что мы поженились. Гриша сейчас живет в Калифорнии. Мы дружим. От него родился Антон. И это прекрасно. Мы с Гришей быстро разлетелись. Я ему нашла невесту — американку. И они до сих пор женаты. Мой второй муж — англичанин Робин Филлимор. Он лорд.

— В прямом смысле этого слова?

— В прямом. Я же леди.

— Это, наверное, накладывало на вас некоторые обязательства.

— Жизнь с ним накладывала обязательства. Я была ему медсестрой. Кто же знал, что, оказавшись в Англии, я выйду замуж за алкоголика? Нужно было уехать из России, чтобы выйти замуж за алкоголика. Была проблема. Время от времени он считал, что он Иисус Христос. Это усугубляло ситуацию. Он был талантливым. Он любил русскую литературу. И в меня влюбился, потому что в тот момент читал «Войну и мир». Я ему представлялась Наташей. Я с ним прожила 11 интересных лет в его поместье. Тонкий, умный, красивый. Он ходил в бриджах, с бородкой. Невероятный. Умер, запив бутылкой коньяка какие-то таблетки.

— Третий муж?

— Я ушла с Би-би-си, хотя у меня был контракт без ограничения срока работы к тому моменту. Я его порвала. Мне предложили делать фильм в России «Вторая русская революция». И я поехала. Полтора года работы. Я сделала интервью с Горбачевым. С Ельциным. И где-то между Горбачевым и Ельциным встретила Сережу Шкаликова. Прекрасного актера МХТ. Из-за него я осталась в России. Тогда закрылась моя английская страница. Я вернулась сюда, сняла в Москве квартиру. Сережа был моложе меня на 17 лет. Но вот мы влюбились друг в друга. У Сережи был уже сын Сема. Сережа умер. А Сема остался со мной. Я его растила.

— Четвертый муж не был актером, лордом, профессором...

— Он был плотником. Четвертым мужем был мой Женя. Я называла его зодчим. Он был потрясающим. Интеллигентным. Он был кораблестроителем. Его отец — известный строитель военных кораблей. Женя был необычным.

— Но он был человеком не из вашего круга. Как вы его встретили?

— Он строил нам с Сережей Шкаликовым дом.

— В котором позже сам и поселился с вами.

— Да. Он мой ровесник. Умер два года назад. И его смерть теперь закрывает мою страницу российскую. Мой роман с Россией на этом закончен.

— Все закольцовывается. И вы уезжаете.

— Заспираливается.

— Возможно, это чисто русская особенность — говорить об отъездах с таким трагизмом? Может быть, нужно уже проще к этому относиться? Не эмиграция, а переселение...

В России все привыкли все делать вместе. Россия — это «Фейсбук»

— Русские привыкли к оседлости. Гораздо больше, чем люди на Западе. В 18 лет, живя на Западе, ты уезжаешь из семьи в университет. Ты приезжаешь к родителям только на каникулы, ты — вольная птица. А в России ты долго живешь с родителями, если тебе не повезло купить квартиру. И здесь ты привык к тому, что твоя страна должна о тебе заботиться, содержать, крыша над головой. Здесь какие-то подпорки. Дружба — подпорки. Семья — подпорки. Все тебя держит. Когда ты живешь в противостоянии государству, все равно ты не один в этом океане. С тобой единомышленники, вы вместе, вы друг друга подпираете. А на Западе этого нет. Когда я жила в Мичигане у Профферов, я как-то встала перед зеркалом и поняла, что я совершенно одна. Я и Антон. И все зависит только от меня. И нет никакой лодки и подпорок. Я стою на своих ногах. Я зарабатываю какие-то деньги. Мне страшно. Трудно. Но это так волнительно. Это эйфория. Приключение. В океане я одна. В России все привыкли все делать вместе. Россия — это «Фейсбук».

— По-вашему, тема эмиграции сейчас актуальна для России? Или это большое преувеличение паникеров в «Фейсбуке»?

— Это очень актуальная тема. Я слышу про это не только от друзей в «Фейсбуке». Кто не может уехать — тот хочет. Кто может — тот думает об этом всерьез.

— Как вам люди объясняют свое желание уехать?

— В воздухе что-то не то. Пока людей-то особо не сажают. Жить вроде можно. Но что-то не то. Атмосфера. Безнадега.

— Не так давно в федеральном информационном телеэфире друг президента олигарх Ковальчук сказал, что у всех нас наступило такое время, когда нужно определяться, где наш дом. Что бы вы ответили Ковальчуку, Маша?

— Мой дом — это там, где я и мои собаки. Я приезжаю в Англию, и мне кажется, что это мой дом. Я приезжаю сюда, и мне кажется, что это тоже мой дом. На юге Франции мне тоже так кажется. А в какой-то момент я хотела купить дом недалеко от Венеции. Дом — это язык, культура. Дом — это друзья. Дом — это семья.

— Хорошо, Бог с ним, с Ковальчуком. Но вот как быть с Цветаевой? «Тоска по родине! Давно разоблаченная морока! Мне совершенно все равно — где совершенно одинокой быть...» Стихотворение заканчивается словами: «Но если по дороге — куст встает, особенно — рябина...» Где ваша родина, Маша? Там, где рябина?

— Когда я 13 лет жила в США, Англии и мне казалось, что я Россию никогда не увижу, такой щемящей ностальгии у меня не было. Может, я ее в себе давила, потому что жить с ней нельзя, впадаешь в депрессию. Знаете, березок на Западе большое количество. Рябина — тоже есть. Когда я еду из Лондона в пригород к сыну и смотрю по сторонам, то думаю: боже, что я делаю в России? Как же здесь красиво! Чисто! А в России у меня есть у дома такой островок прекрасный... если смотреть только вперед (потому что сзади помойка) — тоже прекрасно. Но вот на днях я проехала километров 250 по Московской и Калужской областям. Невероятная красота перемежается со страшным бардаком. Грязные запущенные деревни, которые уже не деревни. Будто война прошла. Пустые поля. Проехав две области, увидела два пшеничных поля и одно капустное. Все остальное — сорняк и надвигающийся лес. Никто не пасется. Видела только гусыню с гусятами, которые паслись у урны возле автобусной остановки. Жрали из переполненной урны. От этого больно.

— Как вы думаете, как будет развиваться судьба российских медиа? Будет медленное и очень долгое гниение? Произойдет какой-то резкий перелом, связанный с изменением политического климата? Вы пережили уже, наверное, все стадии эволюций, революций и разложений российских СМИ, можете себе позволить прогнозировать.

— Мы уже видели перелом во время перестройки. Казалось, что ничего не может ниоткуда взяться, когда все закатано. И тут — бабах! Появились молодые журналисты. Сейчас — не знаю. В вашем поколении есть замечательные молодые журналисты. А вот что за вами, где это поле, на котором может что-то вырасти? Я не вижу его. У вас была возможность поработать в свободных медиа. А вот у тех, кто после вас, — поля нет. Оно заросло сорняком, как Калужская область. Эти люди путают журналистику с пиаром и рекламой. Они занимаются пиаром мэров, губернаторов и чиновников.

— Вы помимо прочего занимались в России преподаванием. Учили будущих журналистов в «Интерньюс». Получается, что все это было зря?

— Студенты меня уже тогда спрашивали: «А что нам делать? Как быть? Как работать?» Я тогда им говорила, что нужно искать другую профессию и ждать. Единственное, что у вас есть, — это имя. Нельзя несколько лет пиарить губернатора, называться журналистом и думать, что потом, когда времена изменятся, из вас действительно выйдет хороший журналист. Некоторые мои ученики ушли в другие профессии. Некоторые как-то крутятся. Но что-то в них я заложила. Может, мои принципы пригодятся людям и не в журналистике, а в чем-то другом.

— Вы были одной из тех, кто придумывал Хартию российских журналистов. Было это в 1994 году. В этом документе очень понятным русским языком регламентировалось поведение профессионального журналиста. Мы сегодня видим, что к этой журналистской хартии — даже если молодые журналисты о ней и слышали, в чем я сомневаюсь, — относятся как к туалетной бумажке. Получается, что и тут вы проиграли?

— Да даже большинство журналистов, которые подписали эту хартию, уже не в профессии. Но мы и не работали на победу. Мы просто делали то, что должны были делать. Старались. И какое-то время получалось. Просто старались работать честно.

— Что вы сделали не так?

— Не хочется быть как Путин и говорить, что ошибок я не совершала...

— Поясню. У некоторых людей, которые активно принимали решения в 1990-е годы, которые были тогда на коне, сейчас есть что-то вроде чувства вины: мол, мы все так были увлечены переменами, что толком не сумели ими правильно воспользоваться. Институтов не построили, не закрепили какие-то базовые принципы демократические, без которых страна не может быть цивилизованной. Вам это чувство вины знакомо?

— Нет. Мне очень грустно, что я сейчас не могу что-то сделать. Но на том этапе каждый делал то, что мог. Если бы я была Ельциным, я бы повесилась. Потому что упустить такой шанс... Горбачев не был ни к чему готов. Он ничего не понимал. А вот Ельцин мог бы при своей популярности развернуть страну, он мог сделать со страной все! И что-то недотянул. А мы — делали то, что могли в полную силу. Россия попала в плохие руки... но не мы же ее передали в них. И предали.

— Знаете, кого вы мне напоминаете?

— Кого же?

— Так и не выросшую Пеппи Длинныйчулок. Помните, как она говорила: «Я пилюлю проглочу, стать я старым не хочу». У вас, как у Пеппи, тоже есть своя лошадь... вы легкомысленная, много авантюрных поступков совершали в своей жизни — практически международная авантюристка. Марией Ильиничной вы так и не стали. Вы — Маша. Может, пора уже повзрослеть?

— Маша. Может, пора уже повзрослеть?

— И не стану я Марией Ильиничной никогда, потому что уезжаю туда, где по отчеству не называют. Меня Марией Ильиничной в жизни только в КГБ называли. Когда я приехала работать на Би-би-си, там уже была одна Мария Воробьева. И, чтобы нас не путать, решили называть меня Машей.

— Где бы вы хотели быть похороненной через сто лет, когда умрете? В России? В США? В Англии?

— Мне абсолютно все равно. Я хотела бы, чтобы мой прах развеяли. Я настолько не люблю могилы. Гниющие кости... бррр... Вот могилу я не хочу. Это ужасно мрачно.

— Хотите стать ветром...

— Я и есть.

— Маша, перед отъездом оставите какое-нибудь завещание? Тем, кто остается здесь.

— Я восхищаюсь молодыми людьми, которые остаются и что-то хорошее на своем маленьком участке здесь делают. Например, занимаются благотворительностью. Грустно, если и до них дойдет волна. Я преклоняюсь перед этими людьми и думаю: какой сизифов труд! Но он облегчает жизни другим! Эти люди и есть — Россия. Пока такие люди есть — Россия не погибнет. Как говорил Ельцин, берегите Россию!

Ей посвящал стихи Бродский, а с Буковским она ездила за водкой

Она родилась в знаменитом Доме на набережной в семье сталинского наркома иностранных дел Максима Литвинова. Любимую внучку Машу за необычный цвет глаз он называл Фиалкой. Если она когда-нибудь соберется писать мемуары, это будут истории с географией. И не только. Журналистка Маша Слоним говорит, что ей очень повезло, потому что она прожила несколько жизней.

- Маша, каковы детские воспоминания наркомовской внучки?

Жили скромно, даже мебель была с бирочками НКИД - Народный комиссариат иностранных дел. Помню продуктовые заказы, которые мы получали в столовой во дворе. Помню дым, который шел из мусоропровода, потому что жгли документы. Дедушка жег. Бумажные деньги. А еще у него был шелковый кисет, в котором хранились монеты разных стран. Я их подворовывала и раздавала во дворе, что в то время было довольно опрометчиво. И однажды дедушка встретил меня в нашем длинном коридоре, по которому мы катались на велосипедах, и сказал: “Машенька, мне надо с тобой серьезно поговорить! “У меня все внутри упало, потому что я понимала, что речь пойдет о моих “валютных операциях”. Но дедушке было некогда, и он, вероятно, забыл, но мое ощущение дамоклова меча над головой осталось на всю жизнь. Еще у него были опасные бритвы, острейшие, которые я тоже подворовывала и раздавала во дворе.

Максима Литвинова сняли с поста наркома, когда СССР взял курс на сближение с фашистской Германией, а в 41-м Сталин направил его в Вашингтон. Странные виражи.

Известно, что Гитлер не хотел, чтобы Литвинов, как еврей, да к тому же человек, который еще в Лиге наций предупреждал об опасности прихода Гитлера к власти, подписывал советско-германский пакт. А с другой стороны, я уверена, что дедушка сам подал бы в отставку, рискуя чем угодно, лишь бы не участвовать в подписании этого постыдного пакта.

Сталин вернул его на службу в самое тяжелое для страны время, потому что знал, что Литвинову симпатизирует Рузвельт, да и вообще он был популярен на Западе. И дедушка сумел его убедить открыть второй фронт, добиться распространения на Советский Союз ленд-лиза. После войны, когда он вернулся из Вашингтона, Сталин предлагал ему пост министра культуры, но дедушка отказался. В последние годы жизни он был занят тем, что составлял словарь синонимов русского языка. Ему это было интересно.

- Скажите, а ваш дедушка умер своей смертью? Есть версии, что его убили.

Он умер от инфаркта в своей постели. Известно, что на него готовилось покушение, он должен был погибнуть в автомобильной катастрофе. Мама рассказывала, что дедушка спал с револьвером под подушкой, потому что ждал ареста. Уже посадили его коллег. Против него заводилось дело. На похороны пришла только семья и его водитель. До сих пор помню его фамилию - Морозов.

Дедушка был идеалист по натуре. Он хотел думать о людях лучше, чем они есть. Когда Молотов сказал ему: “Максим Максимович, составьте список верных людей в МИДе, на которых можно положиться”, - дедушка, думая о сохранении преемственности, составил такой список. Все эти люди были арестованы.

- Ваша бабушка, Айви Лоу, была англичанкой по рождению. Читала, что ей удалось сохранить британский паспорт.

Бабушка вышла замуж за дедушку и, естественно, стала гражданкой СССР. Она приехала сюда после революции и прожила здесь всю жизнь. Впервые она смогла выехать в Англию в шестидесятые. Хрущев ее отпустил после трогательного письма, в котором бабушка просила разрешения повидаться с сестрами. Она съездила на год, но, поскольку мы все здесь оставались заложниками, вернулась. А в 72-м году бабушка написала трогательное письмо Брежневу, смысл которого сводился к фразе: “Отпустите умирать на родину!”. И ее выпустили.

- Счастье, что ее не посадили в годы репрессий!

Это на самом деле удивительно, потому что бабушка была очень неполиткорректна. Она казалась мне очарованным странником в России, таким английским эксцентриком. В молодости писала романы, два были напечатаны в Англии, в шестидесятые печатала рассказы в “Нью-Йоркере”. В самые трудные, опасные годы инстинкт ей подсказал уехать из Москвы. В 36–37-м она уехала в Свердловск, где устроилась преподавать английский в институте. Скорей всего это ее спасло от ареста. О своих опасениях бабушка написала друзьям в США и попыталась передать письмо через знакомого американского инженера. Но это письмо попало к Сталину. Он показал копию моему деду и спросил: “Что будем делать?”. Дед сказал: “Разорвем!“

- Бабушка воспитывала вас в английском духе?

Абсолютно. Мы снимали дом в Салтыковке под Москвой, тогда это была деревня. Мне кажется, бабушка хотела нас уберечь от советской пошлости. В Москву мы ездили раз в неделю помыться в ванне. Мы обтирались холодной водой, ели овсянку без молока, конфеты не разрешались. Как-то бабушка прочитала в “Ридерс дайджест”, что самый лучший утеплитель - это газета. Она связала нам с сестрой шерстяные кофты, и мы ходили в школу, шурша газетами. Я это ненавидела. Еще у нас были белые трусики на пуговичках, потому что бабушка считала, что резинка сдерживает кровообращение. Все девочки в классе носили байковые трусики голубого или розового цвета, а нам с сестрой и показать было нечего!

- На каком языке вы говорили с бабушкой: русском или английском?

Она довольно забавно изъяснялась на русском. Читала нам вслух Диккенса, Джейн Остен в подлиннике. В автобусе она с нами громко говорила по-английски, а мы стеснялись, даже делали вид, что не знакомы, или отвечали по-русски. Время было такое: пятидесятые годы…

Маша, ваш папа - известный скульптор Илья Слоним. Известны его скульптурные портреты Дмитрия Шостаковича, Сергея Образцова, Анны Ахматовой.

Бюст Пушкина папиной работы хранится в Русском музее. Портрет Бродского там же. Я обязана своим появлением на свет патриотизму моей мамы, потому что само собой разумелось, что она едет с родителями в Вашингтон, куда дедушку в 41-м направили послом. Мама заявила: “Я не могу уехать, когда моя страна воюет”. И дедушка сказал: “Тогда выходи замуж за Слонима”. Так она вышла замуж за моего папу.

- А вы были знакомы с Анной Андреевной?

Конечно. Она позировала папе в мастерской на Масловке, а к нам домой приходила в гости, всегда царственна и величава. У меня с ее приходами были связаны неприятности. У нас была собака - такса по кличке Месье Трике. Это был страшный шантажист, он чувствовал, когда что-то важное происходит в доме, и начинал лаять низким грубым голосом. Чтобы его утихомирить, приходилось задабривать сахаром. Анна Андреевна сидела за столом и читала только написанные “Полночные стихи”, а Тришка в это время сидел на диване столбиком, и я из сахарницы закладывала ему в пасть рафинад, и не дай бог было промедлить: пес открывал рот с выражением “сейчас залаю!”.

- Иосиф Бродский тоже бывал в вашем доме?

Родители, а потом и я с ним очень дружили. Он как-то рассказал, что приехала Анна Андреевна из Москвы и дала ему совет: “Познакомься с Литвиновыми и женись на старшей дочке Маше!“ Но не сошлось.

- А поэт посвящал вам стихи?

Он был очень коварный человек и посвящал мне грубые стихи. У нас в квартире был жуткий бардак, и Иосиф однажды оставил мне записочку: “ту мач оф срач”. Потом мы встретились с ним в Нью-Йорке, когда мы с сыном только приехали и я не знала, как буду жить.

- А как вы оказались в Нью-Йорке?

В 68-м мой двоюродный брат Павел Литвинов участвовал в демонстрации на Красной площади против вторжения в Чехословакию. Я тоже занималась диссидентскими делами, передавала иностранцам “Хронику текущих событий”. Когда моих друзей стали арестовывать, мама, боясь за меня, настояла, чтобы я уехала. Мой бывший муж уже был в Америке. Сестра тоже эмигрировала, когда ее мужа Валерия Чалидзе, правозащитника, сподвижника Сахарова, лишили гражданства. Я уехала с сыном Антоном в конце 74-го года формально по мотиву воссоединения семьи.

- Что у вас было с собой?

В то время можно было менять 90 рублей на человека. Из вещей я взяла целый чемодан подарков: ложки, матрешки и льняные простыни. Малой скоростью отправила свою библиотеку - пропало все. Вначале я заехала к Солженицыным в Цюрих, а потом в Лондон. Бабушка хотела, чтобы я осталась в Англии. По ее совету я подала документы на Би-би-си и отправилась в Америку. Там мы встретились с Бродским, и я призналась, что не знаю, чем мне заняться. Он сказал: “Старуха, ты в маразме! “Купил нам с Антоном билет в Детройт и отправил в русскоязычное издательство “Ардис”. Там я начала вкалывать. Мы жили в университетском городке Анн-Арбор. Это был интересный период. Время от времени Иосиф приезжал и навещал нас. Америка - удобная страна для эмигрантов, она быстро дает чувство дома, но это засасывает. Поэтому я даже обрадовалась, когда пришло приглашение на Би-би-си.

Помните, у Высоцкого? “А потом про этот случай раструбят по Би-би-си. Но на происки и бредни сети есть у нас и бредни. И не испортят нам обедни злые происки врагов!“

Русская служба BBC оказалась отличной школой журналистики, я проработала 15 лет. Меня даже ценили за отсутствие советского опыта: в Москве я нигде не служила. Грустно было, когда начинали нас глушить. Ощущение такое, будто вещаешь как в вату.

- А где вы жили в Лондоне?

Снимала домик в тупичке с садом, пока его не выставили на продажу. В то время я получала всего 4,5 тысячи фунтов в год, и дом за 35 тысяч был мне не по карману. Приехал мой приятель, американский журналист, и предложил: “Давай я куплю тебе, а ты отдашь деньги, когда станешь богатой и знаменитой”. Но у советских собственная гордость, и я отказалась. Нашла квартиру, которая напомнила советскую коммуналку: длинный коридор, 6 комнат, одолжила у Солженицыных денег, взяла ипотеку и купила.

- Весело жили?

Постоянно кто-то гостил. Буковский жил, Зиновий Зиник. Андрей Амальрик останавливался, Люда Алексеева. Виктор Некрасов часто приезжал. Как-то закончилась выпивка, а там с этим строго: в 11 вечера прекращалась продажа алкоголя. Буковский по московской привычке говорит: “Давай на такси съездим!“ Спорить было бесполезно. Поймали такси, и я, стесняясь, спросила: “Вы не знаете магазин, где продаются сигареты?“ Таксист привез нас в район, который населен выходцами из Вест-Индии, там был круглосуточный магазинчик, где продавалась выпивка из-под прилавка. Мы потом часто туда наведывались.

- Маша, а как вы познакомились с вашим лордом?

Зиник все сделал. Он выпивал с лордом в пабе неподалеку. Робин в этот момент читал “Войну и мир” на английском. Зиник привел его к нам, и Робин, еще пребывая в русском мире, сразу в меня влюбился. Я представлялась ему русской принцессой. Однажды сижу в клубе, раздается звонок - Робин. Говорит: “Я тут у тебя в квартире с чемоданчиком. Я переехал”. Он расстался со своей женой - аргентинской танцовщицей.

Мы переехали в его поместье под Лондоном. Его мама жила в большом доме, так что мы обосновались в старом домике егеря. Отмыли. В поместье был огромный амбар XVIII века, и нам его перестроили в роскошный дом.

Время от времени приезжали гости. Играли в крикет, устраивались приемы. Мы с Робином все это не очень любили. Надо было соответственно одеваться. Когда мы поженились, я имела право носить все семейные драгоценности, которые хранились в банковском сейфе. Вы не поверите, но я даже не пошла их посмотреть: мне было это неинтересно.

Нарком Литвинов с внучками Машей и Верой.

- А чем занимался Робин?

Он писал, немного печатался. Но у него была проблема, которая выявилась, когда я уже стала с ним жить. Время от времени он впадал в безумие и думал, что он Иисус Христос. Робин был прекрасным человеком в периоды ремиссии и очень опасным во время болезни. Однажды в таком состоянии он сел за руль, и я бросилась на капот машины, чтобы его остановить. За одиннадцать лет всякое бывало. Я научилась с этим жить. Когда Робина не стало, вернулась в Россию.

- А почему вы не остались в Англии?

Началась перестройка, и я поняла, что интересней здесь, чем там, и мне как раз предложили работать над телепроектом - снимать фильм “Вторая русская революция”.

- Вы живете на две страны и можете сравнивать. В Англии возможна такая коррупция, как у нас?

Нет, такое невозможно. Там недавно был скандал: члена парламента поймали на том, что он жульничал с оплатой дома: на 20 тысяч фунтов стерлингов обманул налогоплательщиков. И закончил свою карьеру. Человек слаб всюду. Но там есть механизмы, препятствующие превращению коррупции в эпидемию: это независимая пресса и независимая судебная система. И, конечно, выборы. Если ты член парламента, сразу отказываешься от своего бизнеса. Или, если твоя семья связана с каким-то бизнесом, а в парламенте обсуждается вопрос, который каким-то образом его касается, ты должен заявить, что не будешь участвовать в заседании.

На вашей квартире проводились встречи Московской хартии журналистов. Злые языки говорят, что политики прибегали по первому свистку, как афганские борзые.

Ничего подобного! Мы думали, кого нам интересно пригласить. Это было закрытое сообщество журналистов: Венедиктов, Корзун, Бунтман, Пархоменко, Миша Соколов, Елена Трегубова, Володя Корсунский, Таня Малкина, Наташа Геворкян. Леня Парфенов был в хартии, но почему-то не приходил. Мы доверяли друг другу, и у нас был принцип неразглашения. Политики знали, что мы не опубликуем того, о чем говорилось в узком кругу. Все было очень просто. Каждый приносил колбасу, бутылку. Как-то пришел Дубинин - глава Центробанка, и засиделся до двух часов ночи. Березовский очень долго отвечал на наши вопросы, рассказывал, пил водку.

- А были случаи отказа со стороны политиков?

Черномырдинская охрана решила, что это небезопасно, хотя Виктор Степанович готов был прийти. В ФСО наизусть знали мою квартиру. Приходили пораньше, помогали пропылесосить пол.

Обереги

Денежная удача

Красота

abc-fortune.ru

Маша Слоним: «Я хотела уйти по-английски» - МК

Почему внучка сталинского наркома покидает Россию?

Всемирная паутина — страна без границ. И Маша Слоним никуда не исчезает, она переезжает из пункта А в пункт Б. Почему же мы воспринимаем это так болезненно?

«МК» навестил леди Филлимор (так по паспорту) в подмосковной деревне, где находится ее известная на всю страну ферма.

— Англия и Россия — две пристани женских судеб вашей семьи. Вы повторяете линии жизни бабушки и мамы. В 91-м, оставив всех родных, вы из Лондона, бросив работу на Би-би-си, вернулись в Москву. Цитирую «Гамак жизни»: «За новой жизнью, за новой любовью, за интересной работой в новой России». Все сбылось?

— Да. Все сбылось! У меня было ощущение, что я сижу в Лондоне на Би-би-си и рассказываю своим российским слушателям о том, что происходит у них в России, а в это время здесь творилось невероятное. По-моему, нас уже не очень слушали. И я подумала: надо, наоборот, ехать в Россию и рассказывать англичанам о том, что здесь происходит. Золотое время для журналистов: открылись шлюзы, и хлынул огромный поток информации. И я вместе с английской продюсерской компанией «Брук Лаппинг» стала тогда делать фильм о перестройке по заказу Би-би-си — «Вторая русская революция». Уже закончили монтировать первые шесть серий, когда случился путч. Пришлось вернуться в Москву и ждать Горбачева, чтобы снять еще две серии. Здесь было страшно интересно жить.

— И новая любовь!

— Да. Сережа Шкаликов, артист МХТ. Он был моложе меня на 17 лет — другое поколение, но общее мироощущение при этом. Я чувствовала себя немножко виноватой перед моими родственниками и друзьями, чья жизнь прошла в СССР. Я жила на Западе полной жизнью, а по ним как будто каток прошел. И вдруг я увидела людей поколения Сережи — живых, свободных. Он потом говорил, что тоже был потрясен, потому что увидел во мне свободного человека.

— Когда вы встретились, у него была другая семья?

— Он практически разошелся, но был сын Семен, который фактически перешел к нам и стал мне родным. Вначале я забирала его из детского сада. Потом стала принимать более активное участие: его привозили сюда, я купила ему велосипед, а я помню, что такое первый велосипед. Сначала сын спал просто на полу, а потом мы надстроили конюшню, и наверху образовалось потрясающее помещение, которое жалко было превращать в сеновал, и получился, как сейчас говорят, лофт. И я как-то Семке говорю: «Это твой новый дом!» Ему было лет 12, он посмотрел на меня и сказал: «Спасибо, Маша! Это даже лучше, чем велосипед!» Он тогда меня еще Машей называл, теперь он зовет меня «ма».

— А с Сергеем что произошло? Он ведь умер молодым...

— Ему было 35 лет. Я не знаю, что случилось. Мы уже не жили вместе. Он влюбился в молодую девушку. Потом хотел вернуться. Бесконечно приезжал, метался, но я уже приняла решение. И буквально накануне смерти Сережа приходил ко мне на работу грустный. Мы прожили с ним одиннадцать лет, бурных, интересных...

— С первым мужем поддерживаете отношения?

— Конечно. Он профессор Стэнфордского университета, живет в Калифорнии. У нас общий сын Антон. Кагэбэшники, когда пришли ко мне с обыском в 1973 году, подозревали, что наш развод был фиктивным. Когда он уехал в Америку, на обыске у меня нашли его письма, в которых он ко мне обращался: «Милая Машка». Недоумевали: «Почему он вам так пишет?» — «Потому что мы друзья!»

— Маша, согласитесь, что ваше второе замужество было немножко экзотическим. Внучка Максима Литвинова, бывшего наркома иностранных дел, стала английской леди, женой лорда. Трудно было соответствовать статусу?

— В Англии я даже не пыталась соответствовать. Да и Робин тоже. Всем занимались его дядюшки, а маме он отдал большой дом, чтобы не быть хозяином поместья. Случайность, что Робин вообще оказался с титулом. Он получил его в 7 лет. Титул перешел после смерти деда, потому что папа Робина погиб на войне еще до рождения сына, когда мама была беременна им. В семье все мужчины становились военными — традиция! Для Робина это было тяжело. Его тоже зачислили в военную академию, но он смылся под предлогом, что хочет работать в палате лордов. Он был пацифистом.

Иногда нам, конечно, приходилось устраивать приемы. Особенно когда в поместье играли в крикет. У нас было поле для крикета и команда. В этих случаях я приходила в дом свекрови Энн, с которой у нас были очень теплые отношения, и принимали гостей после матча.

А брюлики меня никогда не интересовали, даже как произведение искусства. Я даже не взглянула на фамильные драгоценности, которые хранились в банковском сейфе.

— В Англии статус леди сегодня что-то значит?

— Иногда в банке. Если ты леди Филлимор, тебе могут дать овердрафт, например. Но я не афишировала особо, не всем даже говорила, что у меня есть титул, и работала под девичьей фамилией.

— Маша, я могу спросить, почему у вас с Робином не было детей?

— Не получалось. А потом у него была нехорошая наследственность: душевное заболевание, которое проявилось не сразу. Мы ходили вместе на обследование, и врач спросил: «Вам это нужно?» Робин даже хотел Антона усыновить, но я сказала: «Нет, у него есть папа».

Моя мама Робина очень любила, и мы жалели, что моя английская бабушка не дожила до этого замужества. Он хорошо знал английскую литературу, поэзию. Пока принимал медикаменты, все было нормально. А потом бросил, считая, что любовь победит все, в том числе и болезнь. Когда я впервые увидела его в этом состоянии, мне стало жутко.

— Как вы выдержали?

— Я сильная. Выдержала. А потом, я считала, что без меня он совсем пропадет. Но наступил момент, когда я очень устала. Мы разошлись, и Робин полгода жил с женщиной-зимбабвийкой, с которой он познакомился в клинике. Она лечилась, потому что была склонна к самоубийству. В какой-то момент Робин наглотался ее таблеток и запил бутылкой конька. Сердце остановилось. Мне позвонили на работу и сообщили, что он умер, а дома на автоответчике я услышала голос Робина: «Я хочу вернуться!» Это было страшно.

— Маша, ваша последняя любовь — Женя Желясков. Английский лорд и русский плотник. Такие виражи вашей жизни...

— Женя был больше чем плотник. Раньше он конструировал корабли, просто ему надоело сидеть в конструкторском бюро, и он ушел на волю, стал шабашником, строил по всей России. Он сам себя назначил плотником.

Здесь все построено его руками. Он был удивительный человек, умный, тонкий, начитанный. Никогда не жалею о том, чего не произошло... Нет, наверное, я вовремя его встретила. Всю жизнь почему-то так получалось, что я выходила замуж и жила с людьми, которые нуждались во мне больше, чем я в них. В каком-то смысле я была сильнее, но появился Женя, и я почувствовала: вот она — стена! Можно упасть, и тебя поддержат. В нем поражало сочетание приземленности и благородства. Он же строил камины, дома, печи, возвел несколько часовен. Я всегда говорила, что он тренируется на наших домах, потому что он мечтал построить деревянную церковь. Он бы построил, но болезнь его сломала. Сделала беспомощным. Последние камины Жена складывал из последних сил, ему подтаскивали кирпичи. Мне его очень не хватает. Ужасно часто вспоминаю и думаю: что Женька бы сказал по тому или другому поводу?..

■ ■ ■

— Как ваш давний друг по ФБ, слежу за перипетиями в жизни вашего помощника на ферме Саида и его семьи…

— Живем душа в душу, стенка в стенку. Одно время у меня не было помощника. Я перед работой доила козу, тогда была только одна, задавала всем животным корм. Но меня тревожило, что кошки, собаки, птицы, конь Пушкин целый день одни. Я стала искать помощника в деревне — никого не нашла. Как-то в местном магазине заговорила с продавщицей, в очереди одна женщина навострила ушки: «А что делать надо?» — «Раздать корм, налить воду — дел часа на два. Я буду платить». — «Так это работать надо?..» В общем, она обиделась. Потом я нашла молдаванина Гришу. Работал он не очень, но любил коня и целыми днями его пас. И вдруг в один прекрасный день возвращаюсь с работы часов в 9 вечера, а мне в 6 утра выезжать в Тверь на интервью с губернатором Зелениным, и вижу картину: собаки бегают по переулку, все настежь, Гриши нет. Звоню ему и слышу: «А я от вас ушел в Молдавию. Проезжал земляк на джипе, и я уехал с ним в Кишинев!» Я, конечно, не сдержалась и высказала то, что говорят в таких случаях. Он не обиделся: «Да, Мария Ильинична, я вас очень хорошо понимаю!» Это был наш последний разговор.

— А как вы нашли Саида?

— Я позвонила Женьке: «Что делать?» Он в это время строил дом на Оке. Женька говорит: «Звони батюшке!» А у нас друг — священник Алексей Гостев, настоятель храма в Аксиньине. И у него работал чудесный таджик Латиф, который знал всех своих земляков. «Конечно, — сказал мне Латиф, — возьмите Саида — мужа моей племянницы». — «А он умеет с лошадьми?» — «Конечно, мы, таджики, все умеем!» Я всю ночь писала подробную инструкцию по всем животным, начиная с попугая и заканчивая курами. Жаль, не сохранилась. Так у нас появился Саид.

Потом приехала его жена — красавица Рукия, привезла сына Мухаммада. Он не знал ни слова по-русски. За год научился, сейчас ходит в шестой класс и неплохо учится.

Женя построил им пристройку с кухней, с туалетом — это самые благополучные таджики в окрестностях. Потом родилась Сумая, ей 7 января будет 5 лет, она — россиянка. Родители гордятся, что дочка родилась на русское Рождество. Они строят дом в Таджикистане, но все движется медленно: цены растут и там, и тут.

— Вы даже отправляли их на отдых в Турцию!

— Саид работает 12 часов в сутки, без выходных. Я решила, что он имеет право раз в год на море съездить. Рукию с дочкой тоже отправила в Анталью, но на обратном пути их взяли в аэропорту, хотя был оплаченный патент. Но закончилась регистрация. Они сутки просидели в стерильной зоне, ждали рейса на Душанбе. Мне даже не позволили передать им деньги. Но потом все разрешилось!

■ ■ ■

— Ваш дедушка Максим Литвинов незадолго до смерти сказал вашей бабушке Айви: «Англичанка, возвращайся домой!» Почему вы решили уехать в Англию? Вам ведь таких слов не говорили.

— Вы знаете, я никогда решений не принимаю. Решения принимают меня, как случился мой отъезд из СССР тогда, в 74-м году. Мама, опасаясь моего ареста, настояла, чтобы я подала заявление на выезд. В 68-м мой двоюродный брат Павел Литвинов участвовал в демонстрации на Красной площади против вторжения в Чехословакию. Я тоже занималась диссидентскими делами, передавала иностранцам «Хронику текущих событий». Круг суживался: моих друзей стали арестовывать.

А сейчас во мне ощущение — пора вернуться в Англию. Это зрело несколько лет. Если бы был жив Женя, я бы, конечно, не уехала. Мы с ним говорили об этом. Он сказал: «Что я буду там делать?» Я понимала, что это не для него, он не сможет за границей. Еще меня держал Семен, который во мне нуждался. А сейчас я поняла, что он вырос, стоит на своих ногах, меньше зависит от меня морально, хотя мы очень близки. Значит, пришло время его отпустить. Я где-то читала давно, что пуповина с ребенком обрывается в 28 лет. Семе скоро 28. Он артист «Ленкома», очень талантлив, стал совсем взрослым, у него прекрасная девушка Даша. Это его дом.

— Маша, а вы разве не вросли здесь?

— Конечно, вросла! Вот и надо выдергиваться. Мы же не деревья, а можно сказать, птицы перелетные. Здесь будет жить Сема. Хозяйство, конечно, сокращаем. От коз избавляемся. Дарю своих дойных козочек подруге. Ахалтекинец уже на пенсии, ему 24 года, Саид за ним хорошо ухаживает. Павлины тоже останутся, курочки, коты. Со мной поедут 4 собаки и 2 кота, которые любят меня, а не только дом.

— Как повезете своих питомцев?

— Думала сама везти, собиралась заказать специальный прицеп с отсеками для собак. Но ехать через всю Европу с животными непросто, и в Англии с левым рулем тяжело. Я нашла компанию, которая занимается перевозкой животных.

Она уезжает, а конь Пушкин остается.

— А что будет с «Письмами с фермы»?

— Они там тоже, наверное, как-то родятся. И некоторые персонажи те же. Будут и новые животные. Не знаю пока, заведу я там козу или нет.

— В городе, конечно, жить не планируете?

— Я не могу жить в городе. У меня был дом под Лондоном. В какой-то момент, когда я уже жила в Москве, мой адвокат сказал: «Что мы платим налоги, когда ты приезжаешь три раза в год? Дешевле останавливаться в гостинице. Давай вернем дом в поместье, а они тебе потом купят что-то равноценное!» И Филлиморы, наследники Робина, которым перешло его поместье, купили сейчас мне дом рядом с моим сыном Антоном, несколько миль на велосипеде.

— Он не забыл русский?

— Не забыл, но ему уже трудно читать по-русски. Старших внуков я упустила. Они — англичане, учатся в университетах. А младший, Тедди, учит 5 новых русских слов в неделю и смотрит русские мультики. «Ежик в тумане» — самый любимый.

— В «Гамаке жизни» вы вспоминаете, что когда ваша мама скучала по России, она говорила, что за границей нет того электричества, заряда отчаянности, который есть в России. Остался этот заряд?

— По-моему, не остался. Или он изменился. Я знаю, что она имела в виду: это густое эмоциональное и интеллектуальное общение. И на кухне, и по телефону. Этого больше нет. Возможно, накал перешел в Фейсбук. И для социальных сетей уже неважно, где ты живешь.

— Вам не скучно будет в Англии?

— Мне никогда не бывает скучно. Я часто никого не вижу, живя здесь. Буду писать книгу о нашей семье. Есть ощущение, я последняя в нашей семье, кто может это сделать. Это раньше, уезжая из страны, ты обрывал все связи. А сейчас — соскучишься и летишь. До Лондона 2 часа 10 минут на поезде. Там любимая сестра Вера, Зиновий Зиник и его жена Нина, самые любимые из друзей. И «Жан-Жак» в Лондоне тоже открылся!

Оттуда, где я буду жить, Европа ближе, чем Лондон. Есть маленький аэропорт неподалеку: 50 минут — и ты в Париже.

— Как вам кажется, почему известие о вашем отъезде вызвало такую бурю? Одни плачут, другие злорадствуют.

— Я не собиралась делать никаких заявлений. Зачем мне этот пиар? А реакция непонятная. Кому я что сделала, решив уехать? Особенно много ненависти вылилось на странице Ефима Шифрина под его постом с моим интервью на эту тему. Просто волосы дыбом. Что за волна ненависти? Из каких глубин русской души?..

— Сейчас многие уезжают из России. Как вы думаете: это навсегда?

— В России все происходит неожиданно. Когда я уезжала из СССР, мне в голову не приходило, что я когда-нибудь смогу вернуться...

— Приезжать хотя бы будете?

— Буду приезжать. У меня здесь все: и сын, и дом, и Пушкин.

www.mk.ru

Маша Слоним Мама, или Гамак жизни

Маша Слоним

Мама, или Гамак жизни

“Англичанка, возвращайся домой!” – это сказал мой дед Максим Литвинов моей английской бабушке Айви на смертном одре. Но тогда бабушке вернуться в Англию было невозможно, был конец 1951 года, и фраза звучала, при всей трагичности ситуации, нелепо. Но не прошло и десяти лет, как бабушка, написав трогательное письмо Хрущеву, получила благословение властей на временный выезд и полетела в Англию. Не навсегда, а всего лишь на год – увидеться с сестрами. Вернулась в Москву она в 1961-м, потому что здесь у нее оставались заложники – все мы, семья.

“Англичанка, возвращайся домой!” В 1972-м бабушка Айви вняла, наконец, этому совету и, написав трогательное письмо Брежневу, получила благословение властей. Действительно уехала домой, в Англию, и жила там до самой смерти.

“Англичанка, возвращайся домой!” – услышала моя мама Татьяна Литвинова, родившаяся в Лондоне, полвека прожившая в Советской России.

Бабушка Айви написала трогательное письмо Брежневу с просьбой отпустить к ней дочь Татьяну, потому что ей, Айви, жить осталось недолго и она хотела бы повидаться перед смертью с дочерью. Мама ждала благословения советских властей целый год, но получив, наконец, визу, отправилась в Англию.

В Англии к тому времени жили уже все мы, не только бабушка, но и моя сестра Вера с дочкой, и я с сыном Антоном.

Так вышло, что женскую часть нашей семьи два века подряд мотало между Англией и Россией.

Бабушка Айви с двумя маленькими детьми устремилась в молодую советскую республику вслед за мужем Максимом Литвиновым, а также за идеями справедливости и всеобщего равенства. Оба ее ребенка – и моя мама Таня, и ее брат Миша родились в Англии.

Когда мама вернулась в 1977 году в Англию, она думала, что восстановление ее британского гражданства – это простая формальность. Ведь она родилась там. Всего-то – получить копию свидетельства о рождении в архиве. Но узнав, что мама – дочь Максима Литвинова, бдительные работники Хоум Офиса ей поначалу отказали, сославшись на то, что в момент ее рождения Литвинов был дипломатическим представителем Советской России в Лондоне. Был-то он был, но правительство Великобритании за ним этот статус официально не признавало, хотя и поддерживало с ним неофициальные контакты. Послом России в Лондоне в 1918 году считался К. Д. Набоков. И когда мама родилась, дед сидел в Брикстонской тюрьме. Его арестовали в Лондоне в ответ на арест в Петрограде британского агента

Брюса Локкарта, которого обвинили в контрреволюционной деятельности. В тюрьме дед просидел недолго, Локкарта выдворили, а деда освободили, но этот факт дал маме основание доказать, что ее отец к моменту ее рождения не был дипломатом поскольку не обладал иммунитетом.

Англия была для мамы, конечно, родиной, и не только по факту рождения. Мама с бабушкой всегда разговаривали между собой по-английски. Мама английскую классическую литературу любила так же страстно, как и русскую.

Когда на шестом уже десятке я очутилась в Англии, в довершение к знакомому всякому советскому человеку, попадающему на Запад, культурному шоку я ощутила еще один – на нашем с мамой языке, таком родном и особенном, почти тайном, масонском, говорят все. Владеть двумя языками с практической стороны – благо. Да и не только с практической. Расширяет кругозор. Но не спешите завидовать. В этом двойном лингвистическом подданстве есть и залог некоторой ущербности, неуверенности и даже шизофренического раздвоения.

Впрочем, предложи мне переиграть свою лингвистическую судьбу, я бы скорее отказалась. Ни без Шекспира, ни без Грибоедова я не согласна жить[24].

Двуязычие даже стало ее профессией, она переводила английскую и американскую классику и современных писателей на русский. А вместе с Айви они переводили русских писателей на английский для издательства Прогресс. Работали медленно, дотошно, обсуждая каждое слово, каждую фразу, смыслы, а заодно и вообще своих любимых писателей – русских и английских. А их, любимых, было много! Диккенс, Теккерей, Джейн Остен, Беккет, Джойс, Свифт, Толстой, Достоевский, Пушкин, Лермонтов, Бабель. Бабушка, кстати, приехав в Россию, не зная ни единого русского слова, начала чувствовать русский, прочитав стихи Хлебникова!

Чувство слова, любовь к литературе сблизили маму с Корнеем Ивановичем Чуковским. После бабушки Чуковский был, пожалуй, самым ее близким другом и собеседником.

Вот одна из записей в дневнике Корнея Ивановича о маме.

5 мая 1953 г. Сегодня от ее (Марьи Ефимовны) празднословия у меня разболелся живот, словно я проглотил ножницы, и по глупости и с такой режущей болью поехал к Литвиновым – к Маше и Вере – познакомиться с ними. Девочки оказались поразительные (с дивным цветом лица), с той прелестной уютностью, какая мне теперь нужна как хлеб, но все время у меня в желудке ворочались проглоченные ножницы, и пребывание у них было для меня страшной физической пыткой. Как я высидел у них полтора часа, непонятно. Танин муж лепил статуэтку (Мишину жену и ее дочку) жена в это время читала сказку о Василисе Прекрасной, девочки сидели и слушали, а Таничка готовила для них ванну. (Майский все еще в заключении.)

Я в полуобморочном состоянии от боли все же был счастлив, что вижу Айви Вальтеровну – единственную, ни на кого не похожую, живущую призраками английской литературы XVIII, XIX, XX вв. Как она взволновалась, когда я смешал поэта Гаусмана (Housman) с поэтом “А.Е.”, участником ирландского возрождения. Как будто речь идет о ее личных друзьях! Сколько в ней душевного здоровья, внутреннего равновесья, спокойствия, как любит она и понимает Таню, внуков, Мишу, сколько оттенков в ее юморе, в ее отношении к людям – и какой у нее аппетит! Курица, пироги и еще какая-то обильная снедь уничтожалась ею с молниеносной поспешностью. Таничка в силках своих семейственных домашних работ и литературных трудов…[25]

Но маминой первой и самой сильной любовью была живопись. В юности, против воли отца, который хотел почему-то, чтобы дочь занялась химией, она пошла учиться в Московский художественный институт, откуда ее, впрочем, довольно быстро выгнали. Официальная причина отчисления – за формализм, но шел тридцать девятый год, Максим Литвинов был уже в отставке, и все ожидали его ареста. Директор института Игорь Грабарь не хотел иметь студентку – дочь врага народа.

Из ИФЛИ, в который она после этого поступила, ее тоже выгнали, на этот раз за то, что она отказалась доносить на профессоров за антисоветский характер их лекций. Профессора преподавали античность, и мама вполне искренне удивилась: как это возможно – доносить?

Мама в отличие от своего отца Максима Литвинова вообще была плохим дипломатом. Еще в школе она выступила на обсуждении/осуждении предателей и вредителей, проходивших по Шахтинскому делу[26] в 1928 году. Тане было всего десять лет! Мама встала и сказала, что не понимает, за что их судят.

Какие-то вещи она потом научилась не говорить вслух, но на всю жизнь сохранила какой-то незамутненный, чистый, честный и даже немного наивный взгляд на всё. Когда настало время открытых писем в защиту заключенных, она их подписывала. Да и сама писала. С шестидесятых годов ходила на митинги на Пушкинской площади, в день Конституции. Ходила тайно от нас, детей. Она очень боялась, что нас схватят, арестуют, но сама не могла не пойти. Выступала свидетелем по делу Владимира Буковского.

Я помню, как она пыталась помочь казакам-некрасовцам, которых обманом заманили в Советский Союз из Турции, пообещав, что поселят их вместе, а потом разбросали по Ставропольскому краю. Мама писала письма и даже ходила на прием в ЦК, много лет атаман казаков ей писал и даже однажды приезжал к нам в Москву.

Многие события тех лет мама воспринимала как личную трагедию. Советское вторжение в Чехословакию ее потрясло, как смерть родного человека. И не только потому, что на Красную площадь вышел ее любимый племянник Павел Литвинов.

Услышав, что советские войска вошли в Прагу, мама плакала.

Я помню, как 21 августа она, заплаканная, вошла в лифт, и соседка, жена известного композитора, спросила ее, почему она плачет. Мама сказала: “А вы что, не слышали, что наши танки в Праге? ” Соседка страшно удивилась: “Так вы из-за ЭТОГО плачете? ”

А вот записи в ее дневнике за август 1968 года:

2 августа. Дорога мимо Чешского посольства – монументальное, просторное здание – целый квартал. О, милые, держитесь! В магазине спортивных принадлежностей – чешская куртка – желание купить ее за то, что чешская.

21 августа. Проснулась со словами “прими мою душу, Ян Гус” и тяжелым чувством… и, как-то с горя, вновь уснула до половины десятого.

И в те же дни, видимо, после 25 августа:

А что мы можем? Мы можем показать, что мы не можем.

Но самое гнусное, что мы можем: Слон (ее муж, мой отец Илья Слоним) – лепить, я – переводить, Верка (моя сестра) – поступать в ВУЗ и т. д.

Павлик может себе позволить не мочь, так как он освободил себя от ответственности перед родными. Кстати, сегодня суд над Марченко. …

… Пыталась слушать радио, сильно глушат. Телефонная связь с Ч. Прервана. Пока жертв (у пражан) как будто, немного…

Заметила, что мое доброжелательное отношение к прохожим и попутчикам в городском транспорте переменилось, все кажутся врагами, а я словно чех среди русских… Такое чувство, что среди чужих…

Занятие живописью после рождения меня и Веры для мамы стало непозволительной роскошью. В семье, где уже был один художник (мой папа Илья Слоним был скульптором), нужно было зарабатывать деньги каким-то другим образом, и мама зарабатывала литературными переводами.

Но рисовала она всегда – делала наброски в метро, на концертах, в поездах. Часто, особенно в пятидесятые и шестидесятые годы бдительные граждане вызывали милицию, и ее отводили в участок. И выглядела она странно – короткая стрижка, мужская рубашка, брюки. А уж увидев, что в паспорте в графе “Место рождения” город Лондон, в милиции окончательно убеждались, что перед ними шпионка. Но в конце концов отпускали.

А живопись… Иногда ей удавалось вырваться с этюдником на пленэр, но в обычной жизни это было трудно. Зато летом мама уезжала от всех в Грузию с этюдником и мольбертом и там жила своей особой жизнью. Она подряжалась собирать мандарины и писала. Привозила оттуда кучу холстов и картонок. В основном она была недовольна ими, но кое-что проходило через ее контроль. А контроль был очень строгий, потому что планка – высокая. Она обожала Сезанна, Ван Гога и вообще импрессионистов, дружила с Татлиным и Фальком. Мы, дети, тоже с Фальком “дружили”, ходили с мамой к нему в гости через Большой Каменный мост в его удивительную мастерскую на противоположной набережной, поднимались по громкой металлической винтовой лестнице и оказывались в темноватой, как я помню, комнате, пропахшей масляными красками. Фальк нам с сестрой нравился, у него была очень добрая улыбка и интересные бородавки на лице, он дарил нам коробочки из-под красок, привезенные еще из Парижа. Это было счастье.

Переехав в Англию, мама, конечно, потеряла огромную и важную часть своей жизни – среду, общение с друзьями, которых у нее в России оставалось еще много. Эмма Григорьевна Герштейн, Лидия Корнеевна Чуковская, Люша (Елена Цезаревна Чуковская), Анатолий Найман и Галина Наринская, ее брат Миша и его жена Флора. Мама, конечно, продолжала с ними переписываться, но ей явно не хватало настоящего человеческого и интеллектуального общения, встреч и многочасовых разговоров по телефону.

Вот что она рассказывала в одной из ее передач для программы “Поверх барьеров”:

Я живу здесь в Брайтоне на берегу моря, небогато, но чрезвычайно благополучно. И все-таки для меня Англия заграница в негативном понимании этого термина. По письмам из России, и по впечатлениям от моей поездки в Москву, и по встречам с приезжими соотечественниками я поняла, чего мне не хватает в моем прекрасном далёке. Нет за границей, если судить по Англии, того электричества, что ли, заряда отчаянности, которого сами носители этого заряда, измученные тяжелой повседневностью, быть может, в себе и не замечают.

Зато здесь, в Англии, мама, освободившись от семейных и гражданских обязательств (в Москве она очень помогала и сидевшим в лагерях, и их семьям), с головой окунулась в живопись. Она быстро разыскала классы рисунка в Университете Сассекса, обросла компанией английских художников, которые ее обожали и уважали, подружилась с прекрасной, высоченной и некрасивой художницей Карол, которая под маминым влиянием начала изучать русский язык. Мама проводила мастер-классы по живописи в Лондонском колледже, участвовала в выставках и даже продавала свои картины. В общем, жила полной жизнью художника. Вначале мы ей снимали мастерскую, а потом я ей купила настоящую мастерскую в двух минутах ходьбы от ее квартиры. Там она проводила все дни, принимала гостей – и художников и просто друзей, приобретенных в Англии, друзей, оказавшихся за границей (к ней часто приезжал Иосиф Бродский, Виктор Некрасов, с которым она очень подружилась) и тех, кто приезжал из Москвы (Сергей Капица). И, конечно, мама писала брайтонские пейзажи. Окна ее квартиры выходили на Ла-Манш. Она всегда обожала море, и последние тридцать лет ее жизни прошли под звуки моря внизу. Любимое место мамы был полуразбитый пирс Уэст Пиер. Она его рисовала, писала и спасала – участвовала в мощной кампании, которая развернулась в Брайтоне по реставрации пирса. Спасти его так и не удалось, сейчас его каркас наполовину ушел в море, но как-то еще держится, реет над водой своими черными чугунными кружевами, как напоминание об ушедшей викторианской эпохе. На маминых картинах и рисунках он слегка более сохранный, чем сегодня.

Мама очень полюбила Брайтон, но часто жаловалась на тяжелый серый английский свет.

За светом и на всевозможные выставки мама ездила в Париж. Она могла мгновенно собраться, узнав, что в Париже, например, выставка ее любимого Сезанна, часами стоять в очереди, а потом гулять по набережным, часто в сопровождении Вики Некрасова или Наташи Горбаневской, с которой она очень дружила и которую ценила. Я тоже иногда ездила с ней, мы шлялись целыми днями по городу, заходя в книжные лавки, в музеи, в галереи и в гости к друзьям.

Мама не любила быт, и в Англии ей удалось свести его к минимуму. Простая еда – макрель она покупала у рыбаков и жарила на гриле, а иногда просто варила себе рыбу, которая продавалась в пакете и в нем же и варилась. Она была непритязательна и нетребовательна в жизни, и только краски, холсты и карандаши всегда вызывали у нее детский восторг.

Читая ее дневники (а мама многие годы почти ежедневно вела дневник), я была поражена, какую огромную часть своей жизни в Союзе она была вынуждена посвящать именно быту: достать денег (денег всегда не хватало), выстоять очередь за абонементами в бассейн, купить нам с сестрой какие-то платья… Помню, как она несколько ночей отмечалась в очереди за румынским письменным столом, чтобы мы могли делать за ним уроки. При всем при этом она еще успевала переводить, ездить по издательствам, в Переделкино к Чуковскому, ходить в бассейн, на концерты и иногда рисовать!

Точнее всех, по-моему, описал маму Корней Чуковский в своем дневнике…

15 октября 1967 г. Таня – наиболее одухотворенная женщина из всех, с кем мне доводилось дружить. Свободная от всякой аффектации и фальши. Это видно из ее отношения к отцу, которого она любит нежно и – молчаливо. Никогда я не слышал от нее тех патетических слов, какие говорятся дочерьми и вдовами знаменитых покойников. Она любила отца не только сердцем, но и глубоким пониманием. Она живет у меня вот уже неделю, и это – самая ладная, самая светлая моя неделя за весь год. Больше всего на свете Таня любит свою мать и своих детей. Но и здесь опять-таки никакой аффектации. И умна – и необычайно чутка ко всякому лжеискусству…

Она много и охотно рисует, но всегда крохи, всегда наброски, – ее альбомы полны зарисовками разных людей – в судах, в кофейнях, в вагонах железной дороги, – порой в них пробивается сильная талантливость, а порой это просто каракули. Вообще ее отношение к изо-искусству хоть и понятно мне – но не совпадает с моим. Зато литературные оценки всегда совпадают.

Чего нет у Тани и в помине – важности. Она демократична и проста со всеми – не из принципа, а по инстинкту. Не могу представить ее себе солидной старухой.

Солидной старухой, кстати, мама так и не стала, до конца жизни она оставалась смешливым, веселым, доверчивым и остроумным, полным самоиронии человеком. Так что Корней Иванович был бы доволен.

Брайтонская жизнь без быта была, конечно, для мамы счастьем. Но и тут она разрывалась между занятием живописью и писательством. Многие годы она писала книгу воспоминаний – об отце Максиме Литвинове, о друзьях-художниках… Она не могла заниматься и тем и другим одновременно, потому что была очень цельным человеком и к каждому из этих занятий относилась страшно серьезно.

Литература и живопись требуют совершенно разной работы мозга, они несовместимы так, чтобы днем можно было рисовать, а вечером – писать. Если я 2 часа в день занимаюсь литературой, то ей посвящены и все остальные 22 часа в сутки (да, и во сне)[27].

В конце концов ее страсть к живописи победила, она забросила мемуаристику, так и не закончив книгу, и полностью ушла в живопись, которую не оставляла почти до самой смерти.

Наверное, мы все были романтиками. И нам всем очень везло.

Бабушка Айви, которая прожила первые 28 лет в Англии, больше 50 жутковатых лет в России и последние 5 счастливых лет в Англии, ни разу не была арестована и не сгнила в лагерях. Это было чудо, потому что, несмотря на большой опыт жизни в России, она так и не научилась жить тихо и незаметно. Например, в 1938 году она из Свердловска, где преподавала английский, написала письмо в английские и американские газеты, в котором выражала опасение, что она скоро может исчезнуть. Она явно боялась, что ее убьют или посадят. Письмо, конечно же, было перехвачено и попало к Сталину вместе с доносом на бабушку американского архитектора, через которого она пыталась передать это письмо. Рассказывают, что Сталин вызвал деда, показал письмо и сказал: “Что будем делать с этим письмом?”, на что дед будто бы ответил: “Разорвем”. Не знаю, разорвал ли Сталин оригинал письма, я видела лишь копии донесения об антисоветских настроениях бабушки и перевод этого письма на русский.

Впрочем, и на деда, как известно, готовились и громкий процесс, и покушение. Он тоже был не очень-то осторожен. Как вспоминает переводчик Сталина В. М. Бережков, Анастас Микоян в личной беседе будто бы ему рассказывал:

У Сталина была причина расправиться с Литвиновым. В последние годы войны, когда Литвинов был уже фактически отстранен от дел и жил на даче, его часто навещали высокопоставленные американцы, приезжавшие тогда в Москву и не упускавшие случая по старой памяти посетить его. Они беседовали на всякие, в том числе и на политические, темы.

В одной из таких бесед американцы жаловались, что советское правительство занимает по многим вопросам неуступчивую позицию, что американцам трудно иметь дело со Сталиным из-за его упорства. Литвинов на это сказал, что американцам не следует отчаиваться, что неуступчивость эта имеет пределы и что если американцы проявят достаточную твердость и окажут соответствующий нажим, то советские руководители пойдут на уступки. Эта, как и другие беседы, которые вел у себя на даче Литвинов, была подслушана и записана. О ней доложили Сталину и другим членам Политбюро. Я тоже ее читал. Поведение Литвинова у всех нас вызвало возмущение. По существу, это было государственное преступление, предательство. Литвинов дал совет американцам, как им следует обращаться с советским правительством, чтобы добиться своих целей в ущерб интересам Советского Союза. Сперва Сталин хотел судить и расстрелять Литвинова. Но потом решил, что это может вызвать международный скандал, осложнить отношения между союзниками, и он до поры до времени отложил это дело.

Дедушку вынули из нафталина в начале войны, когда понадобился второй фронт, и назначили послом в Вашингтоне. Когда через какое-то время он был отозван, бабушка еще оставалась в Вашингтоне и собиралась вернуться в Москву через Лондон. Но Громыко, который занял пост Литвинова в Вашингтоне, не позволил бабушке лететь через Лондон, опасаясь, что она там останется.

И маме моей повезло. Прожив 55 лет в Советском Союзе, она не была арестована, в отличие от многих ее друзей, хотя всегда была несдержанна на язык и совершенно не умела хитрить… Она не погибла, как ее молодые друзья-художники, ушедшие в первые дни войны в ополчение. В 1941 году, когда ее родители отправились в США, она отказалась ехать с ними, сказав, что не может покинуть свою страну, когда страна воюет. И осталась в Москве – расписывать крыши и тушить зажигалки. Она не умерла от голода, несмотря на то, что отказалась от спецпайка, который ей был положен как дочери Литвинова, и постоянно теряла карточки, которые получала в Информбюро, в котором работала. Она чуть не замерзла насмерть на автобусной остановке холодной зимой сорок третьего, но ее спасли люди, которые стали бить ее по лицу, чтобы она проснулась.

В мамином дневнике за 1968 год я нашла такую запись:

Годы между 1934-м и 1940-м – гамак моей юности. Два гвоздя, которыми он был прикреплен: вера в жизнь (1934) и вера в смерть (1940), – прогнулись, выскочили, гамак оборвался. С тех пор живу, потирая синяки, полуочнувшаяся ото сна.

Мама часто размышляла о том, кто она, о своей принадлежности какой-либо стране. Иногда даже во сне.

1 июля 1969 г. Вчера, после сновидения, в котором я была воинствующей патриоткой, но неизвестно, какой страны (на выбор были: Англия, Советский Союз, Чехословакия, кажется, все же Россия).[28]

Какой же язык считать родным?

Тот ли, на котором колыбельная? Или тот, на котором впервые заговорил?

При всей моей любви к английскому языку, с его литературой, с его особым юмором, ментальностью, для меня все же сомнений нет – в ритме, в стихии русского языка я прожила три четверти своей жизни. Радовалась и огорчалась, дружила и ссорилась, любила и ненавидела, больше, впрочем, любила, – все на русском. Язык ведь – еще и пространство, где ты страдал, где ты любил, где сердце ты похоронил.

Мама вернулась в Англию в 1976-м, чтобы провести последние годы со своей мамой и воссоединиться с нами. За три года до этого буквально умолила меня уехать, так боялась моего ареста. Сестра Вера была вынуждена остаться в США, где ее мужа Валерия Чалидзе лишили советского гражданства. Я перетянула Веру с дочкой в Англию незадолго до маминого туда приезда.

А потом я бросила всех – и маму, и взрослого Антона, и его внуков, и сестру, и уехала назад в Россию. За новой жизнью, за новой любовью, за интересной работой в новой России.

Что нас удерживало в России, что гнало вон и обратно? Семья, язык, литература, друзья, любовь. Но всё это с нагрузкой несвободы.

Когда я эмигрировала из Советского Союза в 1974 году, Наташа Горбаневская сунула мне в Шереметьево листочек со стихами на мой отъезд.

Я перечитываю их сейчас, накануне своего отъезда из России в Англию.

Маше Слоним

На пороге октября

с полосы аэродрома

поднимается заря,

как горящая солома.

На пороге зрелых лет,

словно пойманный с поличным,

трепыхается рассвет

над родимым пепелищем.

На пороге высоты,

измеряемой мотором,

жгутся желтые листы

вместе с мусором и сором.

На пороге никуда,

на дороге ниоткуда

наша общая беда —

как разбитая посуда.

И вот снова октябрь…

Следующая глава

biography.wikireading.ru

Маша Слоним: «Мама очень не хотела, чтобы меня арестовывали»

© Фото из архива Маши Слоним

Мария Ильинична (Маша) Слоним (род. 6 ноября 1945 г., Москва) — российский и британский журналист. Родилась в семье скульптора И.Л. Слонима и Т.М. Литвиновой — дочери наркома иностранных дел СССР (1930—1939 гг.) М.М. Литвинова и англичанки Айви Лоу. Двоюродная сестра диссидента Павла Литвинова. В 1970 г. окончила филологический факультет МГУ. В 1974 г. эмигрировала в США. С 1975 г. жила в Лондоне. 1975—1995 гг. — сотрудник Русской службы Би-би-си. 1989—1991 гг. — продюсер документальных телевизионных фильмов Би-би-си. 1992—1994 гг. — московский корреспондент Русской службы Би-би-си. 1997—2000 гг. — ведущая телепрограммы «Четвертая власть» (РЕН ТВ). 1998—2006 гг. — преподаватель в школе журналистики некоммерческой организации «Интерньюс». Сопродюсер сериала «Вторая русская революция» (BBC, 1991 г.), автор фильма «Это тяжкое бремя свободы» (2001 г., производство «Интерньюс»), сопродюсер фильма «Анна Политковская: семь лет на линии фронта» (2008 г., Channel 4), сопродюсер фильма «Путин, Россия и Запад» (BBC, Discovery, 2012 г.). С 1991 г. живет Москве.

— Если бы вас в год вашего отъезда из СССР — 1974-й — спросили, принадлежите ли вы к диссидентскому движению, как бы вы ответили тогда?

— К тому времени думаю, что да. Потому что уже начались неприятности, связанные именно с этой деятельностью. Дело в том, что я подключилась на довольно позднем этапе — на позднем этапе своей жизни в Москве и на позднем этапе движения. Потому что тех людей, кто действительно этим занимался серьезно, начали арестовывать. Павел Литвинов, Наташа Горбаневская, [Александр] Гинзбург. А я была где-то на периферии всего этого. Они были друзьями друзей, ну, не считая, конечно, Павла, который был двоюродным братом. Это немножко более старшее поколение было, во-первых. А во-вторых, для нас дома, для папы Павел был таким примером не для подражания, он очень боялся, что я втравлюсь в эту историю, действительно волновался. Не из-за этого, конечно, я не бросилась тогда в диссидентство с головой — просто мне было 20 лет, у меня был маленький сын, и немножко было не до того. Потом, еще учась в университете, стала подписывать письма протеста, когда начали арестовывать людей.

Ходила на демонстрации на Пушкинскую, до этого был у меня очень юный опыт, когда на Маяковке поэты читали стихи, и я тоже ходила тогда, я еще в школе была. Это 1961—1962 годы, когда там [Юрий] Галансков читал свой «Человеческий манифест». Прямо у памятника, на постаменте и вокруг, собиралась в основном молодежь. Много. Вечерами это было, я помню, было темно. Потом брандспойты приезжали, кого-то заталкивали в автозаки, которые тогда еще так, впрочем, не назывались.

— Никаких звукоусилителей не было, читали в силу собственного голоса?

— Да-да. Я невинное что-то, Цветаеву читала. И вообще большинство читало стихи. Потом появились СМОГи, молодые гении. И Галансков, конечно, с «Человеческим манифестом» прогремел. И, по-моему, загремел. Вот это было раннее. Потом — ребенок, университет, то-се, какая-то богемная тусовка, скажем так. Но я еще одним боком оказалась в этом деле — у нас дома крутилось много иностранцев… По традиции приходили, приезжали.

— По традиции от дедушки?

— От бабушки, скорее. Бабушка — англичанка, она очень-очень тосковала, она сюда приехала в 20-х годах с мужем, Литвиновым, не зная русского.

Москва, 1968© Фото из архива Маши Слоним

— То есть он ее, симпатизантку Советов, вывез в СССР.

— Да. Она была левой, как многие среди интеллигенции тогда, увлекалась Фрейдом. Но главное — они любили друг друга. Даже не то чтобы она рвалась в Россию, но это сошлось как-то. Не знаю, полюбила ли она его за то, что он был эмигрантом в Лондоне… Он же бежал из киевской тюрьмы и оказался в Лондоне. Полюбила ли она его за то, что он революционер, или за то, что… Ну, он очень обаятельный был человек, скорее всего за то, что он Максим… Ну, за все, она романтик была, конечно. И она приехала в 20-х годах, они ездили очень много потом, он часто выступал в Лиге наций, так что были поездки бесконечные за границу. А потом жизнь как-то сузилась у нее здесь. И она всегда искала каких-то знакомых англичан, английские книжки, английские газеты. Помню, у нее всегда были с конца 50-х The Times на этой хрустящей папиросной бумаге, air mail, воздушный вариант The Times для посылки за границу. Когда не было туалетной бумаги, мы ее использовали, и казалось, что это здорово, а на самом деле краска типографская там была очень маркой. После чтения этой The Times руки совершенно черные были, и все остальное тоже. А потом в гостях стали появляться иностранные корреспонденты. Мы с ними задружились. И я начала изготовление и распространение. Я передавала в основном [выпуски] «Хроники [текущих событий]», какие-то документы, открытые письма и заявления знакомым иностранным корреспондентам.

В общем, моя деятельность ограничивалась этим. Про демонстрацию в августе 1968 года, например, я ничего не знала. Я помню, как я услышала о ней по «Голосу Америки». Мы с сыном пришли в дом [Корнея] Чуковского в Переделкине, и там кто-то ко мне подошел и сказал об этом. Мы включили радио…

— Корней Иванович был дома?

— Да, Корней Иванович был, но это было в саду. С ним это не обсуждалось. Может, и обсуждалось, но я просто не помню этого совершенно. Я помню, у калитки кто-то меня остановил… чуть ли не моя мама, моя мама там была, она сказала, и мы сразу бросились — тут же оказался приемник под рукой — и стали слушать.

— И вам сказали, что Павел там?

— Да, сказали. Я ничего не знала до этого. И даже у меня смешанные чувства такие промелькнули: что же он, гад, не сказал! С одной стороны. А с другой стороны, у меня тут болтается, между прочим, двухлетний Антоша, и я не знаю, что бы я сделала. Я не такая, как Наташа Горбаневская. Так что, в общем, хорошо, что он мне не сказал, очевидно, потому что у меня не было проблем с выбором действий. Хотя Чехословакия, конечно, страшно на нас повлияла, действительно! Мы себя видели прямо в этой Праге весной! Просто это был какой-то… такая надежда. Я помню, мы ходили на фильм «Чехословакия: год испытаний». Очень хорошо сделанный фильм, и я его видела как сделанный специально для меня, я видела себя среди этих студентов там. Просто там была девушка, дико похожая на меня, и я как-то представляла, что я там. Потом я прочла, кстати, про этого режиссера [Анатолия Колошина], он был корреспондентом чуть ли не ТАСС, но сочувствовал. И фильм сделан был…

— Тайно сочувствуя.

— Да-да! Вот правда! Я потом с ним интервью читала. И я ходила на этот фильм раз десять, его показывали в кинотеатре «Россия». Так сейчас смешно воспоминать, господи, это была такая детская пропаганда по сравнению с тем, что сейчас видишь по телевизору, про Майдан и прочее. Не знаю, мне это даже не казалось пропагандой, это фильм для меня был.

Москва, 1968© Андрей Зализняк

— Вам важно было видеть фактуру свободы, лица…

— Да. Это были лица, свобода, этот воздух свободы. Поэтому, когда случилось вторжение, это был страшный шок! До этого, правда, летом приезжала Ева, молодая девушка из Праги, и нам рассказывала про все, про Пражскую весну. Мы знали о ней из первых рук. И рассказывала, что она вступила в партию Дубчека, чтобы его поддержать. И мне ужасно стыдно... Мне до сих пор стыдно за свои детские жестокости, когда я надувала лягушек через соломинку, — и то же самое, как мы тогда над ней смеялись и говорили: «Да ну, наши танки войдут — и вы их будете встречать цветами». Прямо так и говорили. И она плакала. Потом я о ней думала, конечно, в августе. Ужасно! Это был всплеск какой-то надежды, а потом все рухнуло, страшно совершенно. Нет, депрессии не было, но действительно казалось, что все, теперь никогда ничего... И вдруг появилась «Хроника».

«Хроника» частично делалась у меня. У меня была машинка, «Эрика» знаменитая. Иногда Наташа Горбаневская ко мне, наверное, из конспирологических каких-то соображений приходила стучать на машинке.

— Где вы жили тогда?

— На Бутырском Валу. У меня была уникальная ситуация — у нас с мужем и ребенком была отдельная квартира, как-то родители устроили. Ко мне приходили всякие люди. И [Илья] Габай за углом жил, на Новолесной, прямо буквально через Новолесную от нас. И к нему ходили, у него как раз подписывали тоже всякие воззвания. Развозила я эту «Хронику» по домам друзей, передавала иностранцам. Ну, в общем, больше ничего. А потом стали уже сажать людей близкого круга. Мы все стали подключаться, те, кого не посадили, начинали собирать передачи, еще что-то, доставать информацию и втягивались таким образом. Я ездила — [2 июля 1973 года] арестовали Гарика Суперфина, ездила с его мамой в Орел на суд, потом в Пермь на свидания, маму возила. Собирали передачи всякие.

Да, у меня еще было огромное преимущество! Мой муж, отец моего сына, уехал в Америку и оформил алименты через Инюрколлегию, и эти алименты выдавались — 200 долларов в месяц — чеками Д и не облагались никаким налогом. Поэтому я ходила в «Березку» и покупала уникальные совершенно вещи, типа колбасы копченой, и передавала это все тоже, включали это в передачу. Ездила еще по поручению Наташи Горбаневской в Ленинград, там в каком-то магазине «Детский мир» в отделе канцтоваров продавалась совершенно фантастическая бумага, удобная для самиздата, — тонкая, но достаточно хорошая. И закупали ее в больших количествах, я, помню, в рюкзаке возила.

— Для «Хроники»?

— Да, для «Хроники». А еще я умела фотографировать, у меня была лаборатория, ну, такая самодельная, увеличитель и все, что нужно для печати. У меня в школе производственный профиль был — фотография, поэтому я это умела. И снимали «Архипелаг [ГУЛАГ]», у меня был у одной из первых экземпляр «Архипелага».

— Сразу после выхода?

— Да. В общем, «изготовление и распространение». 70-я статья могла бы быть предъявлена.

— Были у вас какие-то контакты с КГБ? Они как-то выходили на вас, угрожали? Или, наоборот, пробовали завербовать?

— И то и то, и так и так, да. Когда арестовали Гарика Суперфина, меня вызвали на допрос. Не вызвали даже, а прямо привезли. Я была в Апшуциемсе с сыном, с мамой и с друзьями, и мне из тукумсского КГБ позвонили на почту и просили передать, чтобы я срочно пришла туда, что будут звонить из местного КГБ. По телефону мне сообщили, что завтра я должна быть на Лубянке. Я сказала, что это как-то в мои планы не входило. А они говорят тут же: «Мы вам покупаем билет на самолет!» Я говорю: «Во-первых, я не летаю, во-вторых, у меня сын тут маленький». Антону было четыре. И как-то у меня другие планы были на лето. Они говорят: «Если вы не приедете, мы за вами машину пришлем…» В общем, велели ехать, меня на вокзале должен был встретить «товарищ». Ну, что-то мне на их машине уже не хотелось ехать, и я говорю: «Ладно. Только я не летаю». Звонили, узнавали, перезванивали — ни одного билета нет на поезд. Толя Найман, который там был, говорит: «Я тебя провожу до Риги». Мы приехали чуть раньше, чем у нас назначена была встреча с товарищем из КГБ, пошли в кассу железнодорожную и купили билет в замечательное международное купе, двухместное. И когда уже мы встретились с этим товарищем, которого было легко узнать, вот прямо легко, он говорит: «Быстро-быстро, едем в аэропорт, там уже самолет, билеты у нас…» Я говорю: «Нет, мы никуда не едем, я как раз скоро на поезд сажусь». — «О, это невозможно!» Я говорю: «Возможно, возможно, я купила билет». — «Нет, ну как же, а что же скажут товарищи?» Я говорю: «Вы меня проводите до вагона и увидите, в каком я вагоне, на каком месте, и товарищам сообщите. Они, наверное, меня захотят в Москве встретить». Он дико волновался, но уже ничего не мог сделать, потому что я не под арестом была. В общем, он меня проводил, а товарищи встретили меня уже московские, в Москве, на Рижском вокзале. И это была действительно операция по взятию Маты Хари. Я поняла, почему они на самолете хотели меня отправить — потому что не нужно следить: я села — и меня встретили. А тут я могла соскочить, убежать… Я не знаю, о чем вообще они думали. Но подсадили, действительно, товарища на следующей остановке после Риги, и он всю дорогу, день и ночь, в коридоре стоял, потому что билет они ему не купили. Ну вот, встретили меня и сразу повезли. А меня друзья встретили тоже, я их предупредила еще из Риги, что я еду, и сказала, что, наверное, будет еще торжественная встреча на вокзале. Вот они встретили, их оттеснили, потом нас всех закинули в машину, меня зажали там сзади между ними, друзьями, и повезли на Лубянку: меня — на допрос, а их выпустили.

7 августа 1973 года, Апшуциемс. Справа налево: Маша Слоним, Анатолий Найман, Галина Наринская, Елена Цезаревна Чуковская, Ю.М.Живова© И.Д. Рожанский

— И что они хотели от вас?

— Ну, информацию про «Хронику», конечно. Считалось, что Гарик — главный редактор «Хроники», он же в моей квартире часто жил перед арестом, когда я была там, в Апшуциемсе, в Латвии. Они следили за ним и все знали. До этого же его допрашивали, когда он у меня в квартире жил, еще до этого лета, зимой, и каждый день его таскали на допросы вначале, не арестовывая. Поэтому они все прекрасно знали, и я, значит, должна была выдать все тайны, где архив самиздата, все-все-все. В общем, я к этому времени прочла много книг про то, как вести себя, особенно главную — «Как вести себя на допросе».

И я ничего не помнила, вообще! Потому что я поняла: Гарик с ними играл в игры, когда они вызывали его на допросы, он думал, что их переиграет. Потом его арестовали, и, в принципе, стало понятно, что они профессионалы, а мы любители, нам нельзя играть. Я знала совершенно точно. Хотя очень соблазнительно было поиграть! Мы же играли с ними все время. Вот когда слежка, например. Они втягивают тебя в эту игру.

Позднее КГБ стал следить за моим домом — это было позже, потому что я еще участвовала в истории с вывозом библиотеки Солженицына.

— Это после того, как Александра Исаевича в феврале 1974 года выслали и Наталья Дмитриевна с детьми уезжала?

— Да, выслали, но тогда Наташа еще не уехала, она была еще здесь. А я обзвонила, кстати говоря, иностранных корреспондентов, когда его арестовали [12 февраля]. Потому что у меня была книжка Виктора Луи и его жены, они составляли ежегодник Information Moscow, где были все телефоны всех корпунктов иностранных СМИ в Москве. Мне позвонила Екатерина Фердинандовна, теща Солженицына, и сказала: «Маша, Маша, сообщи!» И я из телефона-автомата обзванивала всех-всех-всех. Это было мое первое журналистское задание, пожалуй (смеется). Я поработала агентством таким. А потом нужно было вывезти его библиотеку через иностранцев, и была какая-то бесконечная операция. Все знали всё, я уверена, потому что за мной ездил микроавтобус КГБ буквально. Мой Антоша, которому было к этому времени шесть лет, выглядывал в окно и говорил: «Мама, они опять стоят!» И они за мной все время ездили, я же для конспирации ездила в квартиру Солженицыных с большой сумкой, набитой памперсами… Тогда вдруг появились памперсы, и младшему сыну Солженицыных, Степе, нужны были памперсы. И под видом того, что я снабжаю семью Солженицына памперсами, я привозила большую сумку с памперсами, а потом эту сумку набивала книгами из библиотеки и передавала.

— В посольства?

— Нет, журналистам своим знакомым. А они уже передавали в посольства. Везли, конечно, диппочтой. Так что следили все время. И это даже заводило немножко. Меня это раздражало тогда, потому что ты втягиваешься, это уже становится какой-то авантюрной игрой, и весело, даже это тебе льстит немножко, тебе кажется, что ты знаешь, как сбросить хвост, как уйти…Никто не сбрасывал и не уходил, наверное, хотя и были проходные дворы в Москве, и возможности были. И вот после ареста Гарика меня допрашивали на Лубянке, потом обыск, прямо с Лубянки привезли домой. Еще когда везли на Лубянку, я не совсем понимала, в каком качестве, на самом деле, я туда еду.

— Когда ты с двух сторон окружен…

— Нет, с двух сторон в машине посадили как раз моих друзей, Диму [Вадима] Борисова и Андрея Зализняка, которые меня встречали. Они вот так зажали почему-то нас втроем, а впереди были водитель и следователь [Михаил] Сыщиков. И он, уже когда отъехали от Рижского, говорит: «Мария Ильинична, я хочу прочитать и передать вам повестку…» И прочитал он: «Вы вызываетесь на допрос в КГБ в качестве…» И такая театральная пауза. И я думаю: так, Антоша с мамой — это хорошо, но садиться совсем не хочется! «…В качестве свидетеля», — закончил он радостно и торжественно. А потом на обыске тоже этот Сыщиков был, масса каких-то молодых ребят была, ну, не масса, несколько человек. И молодые очень со мной флиртовали, говорили: «Вот, вы не с теми вообще связались. Вы бы с нами лучше…» Какой-то такой разговор был. Тогда угроз никаких не было. Но тогда еще шел Московский кинофестиваль, и билеты на него достать было просто невозможно, а они мне предлагали билеты. И даже оставили телефон свой, если я вдруг захочу…

В общем, оставили телефон, которым я, при всем желании пойти на фестиваль, как-то не воспользовалась. Но все равно говорили: «Вы смогли бы быть с нами, вы не с теми связались…» Но там все было так неплохо. Я даже заснула во время обыска, он долгий был, правда. Они искали там архив «Хроники», архив самиздата, немножко вспороли старые кресла. Искали — смотрели на потолок, потому что на стене были следы… Ребята развлекались, мои друзья, мужики, выпив, взбегали — кто выше взбежит по отвесной стене в ботинках на резиновой подошве. Поэтому оставались следы прямо на стене. Ну, наверное, метра на два уходили. И сыщики говорят: «А это куда следы?» Я говорю: «А это в архив “Хроники” как раз…» В общем, потолок они не потрошили, но искали самиздат в моей маленькой квартире долго, часов восемь обыск продолжался.. Но к тому времени, сразу после ареста Гарика, друзья мне почистили квартиру, а может быть, Гарик сам уже что-то унес, я не знаю. И, в общем, ничего такого особо опасного они не нашли. Ну, конечно, нашли в ящике письменного стола какое-то заявление, какое-то письмо Солженицына на папиросной бумаге.

1974, Москва, накануне отъезда© Андрей Зализняк

— Вы были знакомы с семьей Солженицыных?

— Да, конечно! И с ним, и с Наташей в основном. Потому что Дима Борисов дружил с Наташей, и у нас как бы одна компания была.

— Бывали у них дома?

— Да. Бывала. Не только в Москве, а бывала у них и в Цюрихе. Заехала уже по дороге в Лондон, когда эмигрировала. С Наташей у нас очень теплые были всегда отношения. Александр Исаевич отдельно, конечно, был. Хотя я помню его и за столом, очень дружелюбным. Но он все время работал, он у себя в кабинете по большей части был уже тогда. Я ничего не знала, конечно, когда я с ним в Москве виделась, про «Архипелаг». Еще не знала. Потому что это был очень узкий круг посвященных, я не была посвящена.

Так что тогда был такой обыск, и потом меня отпустили. А после допроса мне даже выписали деньги за билет назад в Ригу, они прошли как командировочные. Правда, по-моему, в один конец. Я помню, какая-то такая фигня все-таки была, что не в оба конца. Или не оплатили международное купе. Но деньги я получила прямо на Лубянке. Так что вот так все было мило. А потом, уже перед отъездом, были не то что угрозы, а уже меня вызвали на допрос на Лубянку по совершенно другому делу…

У Наташи Гутман — а мы дружили… ну, я не могу сказать, что дружили, но папа делал портреты, лепил ее, в общем, это скорее родительские были друзья — был муж в тот момент, красавец Володя Мороз. Он собирал и продавал иконы, по-моему. Во всяком случае, у него была большая коллекция искусства. И вот [в июне 1974 года] его арестовали. Уже они, по-моему, с Наташей были в разводе. А я его знала, потому что он доставал нам контрамарки, и я якобы была в его телефонной книжке, когда его арестовали. А там очень серьезное было дело, действительно, ему чуть ли не расстрел грозил. Или большой срок. И мне совершенно не хотелось с этим связываться. А вызвали меня, потому что за мной следили и я передала ночью какой-то самиздат знакомому корреспонденту. Он меня подвез на машине домой (я тогда с родителями жила на Миусах), остановился за один квартал от дома — у нас конспирация такая была, считалось, что нельзя прямо до подъезда, — я вышла из машины, пошла к дому и слышу — тук-тук-тук, за мной шаги, и потом в подъезд за мной входит мужик. И говорит: «С кем вы сейчас встречались?» Я говорю: «А вы кто такой?» — «Я из уголовного розыска». Я говорю: «Да ладно!» — «Хотел задать вам несколько вопросов». Я говорю: «Хотите задавать — присылайте повестку на допрос». Я ужасно грамотная была уже. Он говорит: «А в какой квартире вы?» Я говорю: «Ну, вы же угрозыск, на Петровке, 38 все знают, так что узнавайте номер квартиры, мой адрес». И меня через несколько дней вызвали повесткой, но не на Петровку, а на Лубянку. А у меня к тому времени был уже заграничный паспорт, прямо выданный мне на ПМЖ в США. Мне друзья говорили: «Не бери с собой паспорт!» Я говорю: «Какая разница, они могут отобрать мой паспорт в любой момент и аннулировать выездную визу могут когда угодно, не обязательно на Лубянке.… Конечно, я возьму паспорт». А другого уже и не было. Тогда ведь забирали внутренний, как только выдавали заграничный для выезда на ПМЖ. И тут началась какая-то чехарда. Ну, про Володю Мороза спрашивали, я сказала, что я абсолютно не знаю его. «А вот ваш телефон найден в его телефонной книжке». — «Не имею понятия». И потом даже был «парад» — мне показали фотографии шести уголовников и его среди них, красавца: «Узнаете?» Я говорю: «Нет, никого не узнаю». И пошла какая-то чехарда — один следователь уходил, другой приходил, и все вертели мой паспорт в руках. Все вертели паспорт, играли так им. Говорят: «Вот, у вас всегда был зеленый свет, но может быть и красный…» Я говорю: «Я знаю. Я знаю, что я в ваших руках. Вы захотите — меня выпустите…» — «А вот зачем вам туда ехать? Чужие люди. Лучше бы вы с нами…» Я говорю: «Ну, как-то мне иногда чужие ближе, чем свои. Я знаю, что я в ваших руках, можете меня выпустить, а можете запретить выезд. Так что мне все равно абсолютно. Захотите — выпустите, не захотите — не выпустите». И это, я думаю, они еще прощупывали на предмет того, можно ли меня будет использовать каким-то образом за границей, смотрели, буду ли я плакать и умолять: «Дяденьки, отпустите меня, я все для вас сделаю».

Москва, 1971—1972© Фото из архива Маши Слоним

— Тот факт, что вы — внучка Литвинова, играл какую-то роль?

— Конечно! Я думаю, конечно. Поэтому они не арестовывали. Они уже с Пашей прокололись, потому что шум был большой. Паше дали ссылку, а не лагерь, тоже, в общем-то, благодаря деду…

— А как возникли желание и возможность уехать — и (уникальная ситуация) не через Израиль?

— Желания никакого у меня не было, было желание у моей мамы меня вышвырнуть из страны, как из горящего дома. Она боялась, что меня арестуют, что она одна останется с моим сыном… К тому времени мой бывший муж [Григорий Фрейдин], отец Антона, уже уехал в Америку. Он женился. Я ему нашла невесту. Он женился на американке и уехал как ее муж. Ну и стал профессором Стэнфорда. То есть я нашла ему невесту, там оказалось все замечательно и прекрасно, они до сих пор вместе живут. Хотя на обыске меня подозревали в том, что у нас фиктивный развод. Потому что они нашли от Гришки письма: «Дорогая Машуля… Машенька…» Я говорила: «Мы друзья! Какая разница…» А они: «Так друг другу не пишут люди, которые развелись!»

И он был уже там, мама очень не хотела, чтобы меня арестовывали… Я об этом и не очень думала, честно говоря, мне было вполне весело здесь, я чувствовала себя на месте. Но я вообще человек авантюрный. И я просто пошла в ОВИР, взяла анкеты… Мне прислали приглашение Чалидзе, Валера и Вера, моя сестра. Моя сестра тогда была замужем за Чалидзе. Чалидзе — соратник Сахарова…

— Чалидзе уехал в 1972-м, по-моему.

— Он не уехал. Он поехал читать лекции в Колумбийском университете в 1972-м, и его там лишили гражданства просто. И Вера, моя сестра, как жена декабриста, можно сказать, осталась с ним в Нью-Йорке.

А он не хотел уезжать! Вот что удивительно. Он был страшно расстроен, Валера. Он не собирался уезжать, он человек очень такой… упертый и принципиальный. Нет, он не хотел уезжать, он собирался здесь продолжать борьбу. Он думал, что он докажет, что можно поехать в США и просто прочитать лекции. А потом вернуться. Вот так и доказал… и он сказал: «Да, я еду читать лекции». И для Веры это был страшный удар, когда его лишили гражданства.

И они мне прислали приглашение. А тогда были, если помните, Хельсинкские соглашения и «третья корзина», касавшаяся прав человека, в том числе принципа «воссоединение семей». И вот мы шли как воссоединение семьи с «врагом народа» Чалидзе. А у Валеры довольно такие крутые связи были уже к тому времени в Америке. И я попала в «список Киссинджера». Когда Киссинджер сюда приезжал, он тряс этим списком, в котором была и моя фамилия. И мне дали разрешение на выезд просто на ПМЖ с советским паспортом в США прямиком. Ну, оказалось, что не прямиком, а надо было все равно в Риме провести время, потому что американцы тогда ставили такие недовизы въездные. У них был какой-то закон, что они не могут давать эмиграционные визы на территории стран Восточного блока. И поэтому они для советских ставили эту визу, что я еду туда, а на самом деле в Риме надо было пройти какой-то фильтр — типа анализы на туберкулез, рентген, реакция Вассермана. В Риме мы провели недели три, а из Рима я поехала с Антоном к Солженицыным в Цюрих. Антон, как утверждала нянька солженицынских детей, научил их ругаться матом. Наташа очень смеялась. Мы несколько дней там провели. А потом поехали в Англию, где была уже моя бабушка, она вернулась в 1972-м. Ее Брежнев выпустил. Первый раз ее Хрущев выпустил, в 1960 году на год, у нее сестры еще были живы. А уже в 1972 году она сказала, что хочет умереть на родине, и ее выпустили. Не мучили. Маму с ней не выпустили, но ее отпустили. И бабушка очень хотела, чтобы я в Англии застряла, но поскольку у меня было направление на Америку, Англия меня бы так просто не взяла. И бабушка хотела, чтобы я подала на работу на ВВС. В общем, я подала, пожила в Англии и отправилась в Америку ждать приглашения от ВВС.

Маша Слоним и Иосиф Бродский, Москва, 1971—1972© Фото из архива Маши Слоним

— То есть у вас получилось выехать так, как очень хотел выехать Иосиф Бродский, но у него как раз не получилось.

— Да, у него не получилось. Они хотели его унизить. Потому что они знали, что он хотел выехать как свободный человек. Ой, до этого у меня тоже были авантюры, я тоже пыталась доказать, что я свободный человек! Я хотела съездить в Калифорнию, к своему бывшему мужу… Просто съездить на месяц, чтобы ребенок мог повидаться с отцом. Ответы ОВИРа были чудесные. «Мы не хотим, чтобы вы разрушили новую американскую семью» (смеется). Я говорю: «Хорошо, тогда давайте отправим одного Антона — повидаться с папой». Но это тоже было никак невозможно. Нет, я всякие интересные варианты рассматривала.

— Вопрос немного в сторону. В «Хронике текущих событий» фиксировались эмиграция, выезд за рубеж деятелей культуры, правозащитного движения. Но там никак не отражен отъезд Бродского. С чем это связано? Случайность ли это или это тогда совсем не воспринималось в политическом контексте?

— Нет, для нас, безусловно, это было событие. Но, конечно, не для многих.

— То есть его совсем не ассоциировали с правозащитным кругом…

— Нет, совсем нет! И он был принципиально как-то «не».

— У него не было связей с диссидентским кругом?

— Не было, не было.

— Сознательно или просто, как говорится, жизнь так складывалась?

— Не тот он человек, вот не тот.

— Он же был хорошо знаком с Натальей Горбаневской?

— Да, но исключительно как с поэтом. Одно время он говорил: «Пожалуй, лучший поэт России — это Горбаневская». Подразумевалось, конечно, «после меня».

— Но на территорию политического он не заходил?

— Не заходил, не заходил. Потом они написали с [Андреем] Сергеевым «Письмо Брежневу», но уже перед самым отъездом.

— Оно вместе с Сергеевым написано?

— Да, они с Сергеевым написали. Я не перечитывала это письмо потом, но тогда оно странное произвело впечатление. Но он почти сознательно не хотел во все это влезать. Ну, поэт…

— Бродский читал «Хронику», было ли ему это интересно?

— Вот насчет интересно… Нет. В нашем с ним общении это никак не присутствовало.

— То есть политическая повестка шла параллельно.

— Абсолютно, да. Не было там обмена книжками какими-то, не возникало. По-моему, сознательно он всегда как-то этого сторонился… Но он и не был правозащитником, и в душе не был.

Кстати, с Бродским связана еще одна история того же времени. Помимо Киссинджера с его списком в СССР тогда приехал мой старый приятель Джерри Шефтер, который работал здесь в «Вашингтон пост». Он приехал с Киссинджером, освещать его визит. Он уже, по-моему, был в Америке к тому времени. И я через него в Газетном переулке, который назывался тогда улицей Огарева, по-моему, передала фотопленки со стихами Бродского. Это была весна 1972 года. Было еще холодно, я помню, Джерри в плаще был, и это была совершенно шпионская история. Центральный телеграф, мы идем в сторону улицы Герцена, тихо разговариваем, как будто то ли знаем друг друга, то ли нет, не глядя друг на друга. И я так незаметно ему в карман сую эти самые пленки, которые получила от Иосифа.

И в ту же поездку, по-моему, Джерри вывез воспоминания Хрущева.

Имя Чалидзе напомнило, кстати, мне еще одну историю. Как я, находясь в Москве, была связующим звеном с [Звиадом] Гамсахурдиа. Это была чудесная история! Звонок по телефону. А уже довольно напряженное время было, как раз мы вывозили библиотеку Солженицына. Звонок, из автомата явно с акцентом: «Я друг Чалидзе…» Ну, друг Чалидзе — я решила, что это из Америки. Я говорю: «Заходите». Приходит грузин с бутылкой коньяка. Говорит: «Я Звиад Гамсахурдиа». Красивый, но уши немножко оттопырены. А в это время следили за всеми — и кто, откуда, какой-то Звиад… А он выкладывает вот такую пачку, пухлую, подержанных купюр и говорит: «Это от нашего движения вашему движению». Я говорю: «Нет, Звиад, подожди. Давай позвоним Валере Чалидзе». А у меня телефон как раз тогда работал. Он иногда не работал, а тогда работал, в смысле, за границу можно было звонить. Звоню Валерке и говорю: «Валер, у меня тут твой друг сидит — Звиад Гамсахурдиа». Он сразу понял, что меня интересует, и говорит: «Все нормально, только уши ослиные». Типа — дурак. Ну, выпили мы бутылку коньяка, он стал приставать, естественно. Вначале, значит, долго-долго мне рассказывал про свои философские взгляды — он увлекался тогда антропософией, а потом стал приставать. В общем, я его выперла. Я говорю: «Деньги забери! Я поговорю с друзьями». И он сказал: «Я еще зайду». Я поговорила с Наташей Солженицыной, с Димой Борисовым, еще с кем-то, с Володей Альбрехтом, кажется. В общем, в конце концов я Альбрехту все и отдала, потому что он как раз передачами занимался, помощью семьям [политзаключенных].

Иосиф Бродский, Эллендея Проффер, Маша Слоним, Василий Аксенов. Энн-Арбор, 1975© Фото из архива Маши Слоним

— Уже был фонд солженицынский?

— Нет, это еще до фонда. Альбрехт занимался помощью семьям политзаключенных. Фонда еще не было, еще и Наташа не уехала. А потом Звиад мне стал звонить из Тбилиси прямо и говорить: «Так, Маша, записывай…» Какие-то заявления (смеется)… Вначале я действительно записывала и передавала. «И передавай иностранным журналистам!» — говорил он прямо по телефону прямым текстом. И я, как дурочка такая, все это делала. Потом уже я поняла… Помню, лежу в ванной, а он звонит: «Маша, записывай…» И я так на пару по стене что-то пишу и понимаю, что уже никому не буду ничего передавать. А потом он меня объявил агентом КГБ, когда уже я была в Англии, работала на ВВС, и вообще запретил мне въезд [в Грузию]. А у него тогда связи уже были, он еще не был, конечно, никаким президентом, но уже открывал ногой многие двери…

— Это самый конец 80-х.

— Да. Уже когда грузино-абхазский конфликт был. Он мне говорил: «А что ты делаешь интервью с абхазами? Ты должна наши заявления давать на ВВС». Я говорю: «Слушай, я на ВВС, я должна и то, и то давать». И он, потом мне сказали, объявил, что я агент КГБ, что мне въезд в Грузию запрещен. Вот такой друг у меня был! (Смеется.)

— В Англии вы были дружны с Буковским...

— После отъезда, да. Удивительно, что с Буковским здесь мы разминулись как-то, то есть я уехала — он еще сидел, до этого я его видела, но так, мельком. А потом он приехал, когда его выслали, из Цюриха он приехал ко мне в квартиру, можно сказать.

— Почему он в Штаты не поехал, например?

— Он в Англию поехал. Он и хотел в Англию. И его, по-моему, Кембриджский университет пригласил тогда уже. Как вышло, что он у меня в квартире оказался… Это интересный вопрос… У меня все оказывались в квартире! Я купила большую квартиру, взяв ипотеку и заняв у Солженицыных, кстати, пять тысяч долларов, которые я потом отдала. Я работала на ВВС, и деньги были очень, скажем так, ограниченные.

— Пять тысяч — это по нынешним временам тысяч 50?

— Нет, даже побольше. Квартира стоила 17 тысяч фунтов. Это дорого было! По моей зарплате, я получала четыре тысячи в год. А это — 17. И мне все говорили: «Ты не потянешь ипотеку». Пять тысяч были первым взносом, у меня не было никаких вообще денег, и дали Солженицыны, заняли мне денег. Я их торжественно выплачивала каждый месяц и выплатила. Квартира эта меня привлекла тем, что она была похожа на московские… не такие, как, знаете, перестраивают английские большие дома в какие-то клетушки, а она была с коридорной системой, и пять комнат. Пять комнат! И коридор. И из коридора можно было попасть в пять этих комнат. У меня была одна комната свободная. К тому времени [Зиновий] Зиник у меня уже жил… Подруга моя английская снимала комнату. И одна была свободная комната. И я Володьке сказала… А она маленькая такая комнатка, прямо камера. Это была единственная комната, где у нас был полный порядок (смеется)! Потому что Володя — мне прямо хотелось плакать — каждый день заправлял кровать, и все было так чисто и аккуратно, как в камере. Помню, [Андрей] Амальрик приезжал. С Володей было замечательно совершенно! Мы выпивали, была тяжелая для меня, жутко тяжелая жизнь, потому что московские привычки, гости потоком… А мне в 10 утра надо было быть на ВВС, между прочим, работать. В общем, ночью кончалась, конечно, выпивка, ну и казалось, что уже все, пора расходиться. А Володя говорил: «Ну?» Я говорила: «Что ну? Все, нету! Тут в 11 перестают продавать». Он говорит: «Этого не может быть!» Я говорю: «Да, это Англия, Володя». Он говорит: «Так, вызываем такси». Я говорю: «Какое такси? О чем ты говоришь?» Вызываем такси. «Блэк кэб», все нормально, и я робко говорю: «А где тут можно сигарет купить ночью?» Водитель отвечает: «Есть один магазин». А все закрывалось тогда просто! Сейчас-то там есть круглосуточные. Он говорит: «Там в Collyndale есть лавка». Володя говорит: «А там выпить-то можно купить?» Тот говорит: «Можно». И мы нашли, какие-то выходцы из Вест-Индии держали эту лавку. На витрине ничего не было, конечно, но прекрасно мы там отоваривались! И это уже называлось у нас «collyndale special». Так что вот так мы жили. Это весело было, но немножко тяжело было на работу вставать.

— Как журналист, вы освещали какие-нибудь эмигрантские инициативы?

— Да, конечно! Я делала интервью в Париже с [Андреем] Синявским, с [Владимиром] Максимовым… Смешно было! Они к тому времени поссорились, в студии невозможно их было вместе посадить. Невозможно! И я назначила им разное время в студии ВВС в Париже, чуть разрыв такой во времени — Максимов, потом Синявский. И вдруг они пересеклись, прямо там, в маленьком, тесном помещении. В общем, был неприятный момент. Потому что тогда была война прямо страшная. А мне хотелось, так сказать, объективно все стороны осветить. Руки друг другу они не подали, и, в общем, воздух, что называется, трещал от электричества.

— Работая на ВВС, чувствовали ли вы со стороны английских коллег, администрации, руководства изменение отношения к информации, исходящей от диссидентов, к месту диссидентства в информационном пространстве? Какая-то эволюция была от вашего приезда до перестройки?

— Ну, наверное, какая-то была, конечно. Потому что мы — новая волна все-таки. Но дело в том, что ВВС старалась действительно получать информацию из двух независимых источников или от собственного корреспондента — такой был принцип. Собственный корреспондент ВВС (тогда не нужно никакого подтверждения) или же два независимых. Поэтому уговорить их, что вот эта информация важная, очень важная, ее надо пустить в эфир, — я пыталась это делать, но приходилось доказывать достоверность. Ну, действительно, когда что-то было важное здесь. И довольно трудно было. Я помню собеседование, когда я подавала на должность… не помню, как это называлось, ну, типа шеф-редактора, и были коварные, каверзные вопросы от английской ВВС: «По какому принципу вы дадите информацию из России, если невозможно проверить?» В общем, я что-то такое отвечала… Я тогда не получила эту работу, получил работу другой, более хитрый человек (смеется). Или более равнодушный, не знаю. Ну нет, конечно, пыталась. Потом уже, когда перестали глушить, вдруг открылся эфир, у нас уже просто отсюда шло все. То есть не все, но очень многое, прорвало с 1987-го.

— С чем, на ваш взгляд, связано то, что почти никто из диссидентов не сыграл важной роли в строительстве новой России или начинал играть, но очень быстро сходил со сцены?

— Россия все-таки — страна системных администраторов, как повелось с коммунистических времен. Господи, мы же помним первый Съезд народных депутатов, были депутаты — [Юрий] Афанасьев, Сахаров, чудесные люди, но они же тоже не остались в политике. Они были личностями, а политика российская требует системных жоп. Думаю, что да. А они все-таки романтики все. Хотя я считаю, что, родись Володя Буковский в другой стране, он был бы замечательным просто политическим деятелем, политиком именно, один из немногих! Я давно так думаю. Он мог бы быть, но не в этой системе. Система выбрасывала таких людей.

www.colta.ru


Смотрите также