Все время что-то читаю... Прочитанное хочется где-то фиксировать, делиться впечатлениями, ассоциациями, искать общее и разное. Я читаю фантастику, триллеры и просто хорошие книги. И оставляю на них отзывы...
Не знаете что почитать? Какие книги интересны? Попробуйте найти ответы здесь, в "Читалке"!

Рэнт биография бастера кейси


Чак Паланик «Рэнт. Биография Бастера Кейси»

Сказание о панк-мессии из мира близкого будущего, поведанное его учениками...

Житие Бастера Кейси по прозвищу Рэнт, чей девиз: «Живи быстро, умри молодым и забери с собой в могилу стольких, скольких сумеешь».

История величайшего из героев мира маленьких городков, в которых закон делит обитателей на «Дневных» законопослушных граждан — и «Ночных» бунтарей.

Легенда о ненависти и безумии, любви и свободе!

 2007 г. 2007 г. 2009 г. 2009 г. 2016 г. 2016 г. Издания на иностранных языках: 2007 г. 2008 г.

Доступность в электронном виде:

Сортировка: по дате | по рейтингу | по оценке

midgard, 29 августа 2008 г.

И вот, наконец, вышел «Рэнт», десятая книга, и первая, которую я купил, когда понял, что в сети электронную версию в ближайшее время не найти. А прочитать-то хочется.

Мастер не обманул ожиданий. Как всегда. Может быть, даже скорее всего, ужасы реализма, «жуткие» примеры из жизни маленького американского городка и не вызовут у отечественных читателей тошноты или, хотя бы, неприятия, которое появлялось при знакомстве с предыдущими книгами. Не отпугнут ни акции по сбору окровавленных прокладок и грязных презервативов, разносимых ветром по окрестностям, ни сопли, скатанные в шарики и прилепленные над изголовьем кровати (да и кто не делал этого в детстве?).

Допустил ли писатель огрех, уменьшив «критическую массу» ужасов в новой книге, сделав их обыденными, почти смехотворными? Или сделал это специально? Вспоминая вырванные смывной трубой бассейна кишки и каннибализм, сваренных заживо в гейзере человека и его пса и превращение мужчины в женщину, сгнившие от гангрены из-за обморожения губы и дёсны, — все примеры из прошлых книг, — можно придти к выводу о намеренности такого хода. И для англоязычного читателя это будет ещё более заметно. Паланик вовсю старался сделать эту книгу особенной, выделяющейся среди прочих — даже за счёт уменьшения «трэшевых» элементов. Но выделяющейся лишь для постоянных читателей. Уж они то заметят, что кровищи и гноя стало меньше. И будет искать другие «капканы», те детали, посредством ввода в повествование которых Чак возвратил гармонию обычного для него «уничтожения» окружающей, нудной и опостылевшей действительности.

Старые приёмы до поры до времени спрятаны в нижний ящик стола. На вооружение взято кое-что помощнее, понезаметнее. Но линия, которую я посмею назвать лирической, так же тонка и полна очарования, как и во всех предыдущих трудах гения контркультуры.

Герой, «Рэнт» Кейси (чьим прозвищем стал звук рвоты), не бунтарь, не фанатик-революционер с пламенным взглядом. Создаётся впечатление, что он просто устал от жизни, уже ко второму её десятку. Как это мне знакомо, хоть он и обычный «советский» панк, а я представитель несколько иной субкультуры. Ему ничего в общем-то и не нужно. Лишь бы не трогали. Не указывали. Не навязывали. Но — всё это происходит. Человеку не дают жить спокойно, так, как того хочется.

Рэнт проводит ночи в компании, разъезжающей на побитой машине, участвует в игре «кто-разобьёт-чужую-машину». Его уколы — укусы пауков и змей, его наркотики — их яд. Сделать инъекцию элементарно — достаточно сунуть руку или ногу в дыру в земле. Его работа — уничтожение вредителей, фактически — непрерывный кайф, доза за дозой попадают в кровь. Его подруга — калека, безумная «водила» в свадебном платье, с ожогами на лице от резко сдёргиваемой при очередной аварии фаты. Его отец — он сам, переместившийся во времени и соблазнивший собственную мать. А заодно и бабушку, и прабабушку. Так что его дед и прадед — тоже он сам.

Книга составлена из безжалостно перемешанных бумажным миксером кусочков интервью разных людей, знавших Рэнта или бывших свидетелями событий, в которых ему довелось участвовать. В переводе особенности речи рассказчиков теряются, кажется, будто говорит одно существо — то противоречит себе, то вдруг начинает рассказывать о себе со стороны. При чтении от этого эффекта надо абстрагироваться, и вникать в Историю — историю с большой буквы, — и в то мировоззрение, которое автор хотел донести до читателей.

В своих фантастических идеях Паланик не нов — перемещения в прошлое напомнили мне «Сад Времени» Брайана Олдиса, а сегрегация населения по времени суток, в которое различным классам позволительно вести шумную уличную жизнь — «Мир Дней» гения «новой волны» (с которой, кстати, неразрывно связана нынешняя «контркультура) Филиппа Хозе Фармера. У последнего, правда, разделение было по дням недели, каждый гражданин мог выходить из своего саркофага лишь в определённый день. Чак лишь немного изменил старую придумку. Так ведь он и не ставил своей целью выдать что-то новое, какое-то оригинальное фантастическое изобретение. Он использовал фантастику лишь как метод, — метод передачи того, что теперь его беспокоит.

Эта книга стала на мой взгляд второй по настоящему «протестной» книгой Паланика, и куда более зрелой. В первой, «Бойцовском Клубе», бунт был направлен против обыденности потребительского общества, его стабильности, что более напоминает стагнацию. Кто-то может сказать, что там герои действовали «от лени» — не желая жить «нормальной» жизнью среднестатистического клерка, образовывали тайные общества, целью которых являлась борьба с обывательщиной. Тогда Паланик ещё толком не определил врага и причины его ненавидеть. Видно что-то сильно изменилось в обществе, раз Чак наконец-то дошёл до кондиции.

В новом труде герои действуют потому, что иначе не могут. Потому, что класс «дневных», захвативших себе солнечный свет, решил, что если первый этап обворовывания прошёл безнаказанно, можно проводить в ночную жизнь и следующие. Можно превращать людей в управляемых кукол, бездумных и безмозглых, не умеющих мыслить, и лишь потакающих инстинктам, — даже не истинным, человеческим, а наведённым дневной технократией, — можно вставить им штырь в затылок и заставить наслаждаться в мире грёз чужими реальными ощущениями. И выглядит это ещё более цинично оттого, что настоящие чувства записаны с «элиты» общества. С «дневных». Которым можно хватать людей и по навету ли, по подозрению ли, запирать на долгие-долгие годы, до самой смерти, в четырёх стенах. Как узнаваем реальный мир в книге Паланика!

Но ведь ночные автохулиганы, готы, панки, — все они не так уж просты. Они могут ответить узурпаторам солнечного света таким террором, что те застонут во всю силу своих слабых глоток. И утром на многолюдных проспектах могут оказаться сотни и сотни истекающих слюной безумцев, жаждущих лишь человеческого мяса, и распространяющих свою заразу между обильными воздаяниями своему голодному желудку. А по ночам, манифестируя начало сопротивления, огненными кометами понесутся по улицам горящие машины со смертниками-фаталистами внутри.

Посмотрим, что Чаки выдаст через пару лет. У меня есть кое-какие догадки. Впрочем, они — не ваше дело. Вы ожидайте, чего хотите. Хоть новый «Дневник Тёрнера», куда более литературный, а потому более выразительный и действенный, хоть новую сводку «заветов Ильича».

А завершу я эту небольшую статью заключительными словами «Рэнта». Словами, которые маленькими гвоздиками прибили улыбку к моему лицу на несколько десятков минут:

«А вам всем, неудачникам хреновым, — счастливо сдохнуть!»

Лекс Картер, 22 июля 2009 г.

Когда-нибудь перед любым деятелем искусства встанет ужасное слово «самоповтор». Их не избежать, а умело маскировать удается далеко не каждому. Так Лукъяненко уже не раз перемывали косточки за любовь к похожим образам, кочующим из книги в книгу, а режиссер Тарантино сделал такие вот повторения частью стиля. Не избежал повторений и Паланик. Со времен шедеврального «Бойцовского клуба» прошло много лет, за которые написано порядка десяти романов и выявить похожие черты уже не представляет труда. Это и безумные главные герои занимающиеся черти чем, блеклые, но очаровательные в своей таинственности героини, общество со всеми недостатками, как предмет едкой сатиры и черной иронии, пророки и лжецы, беглецы и бродяги. Сюда можно отнести и сюжет, который не раз преподнесет сюрприз и перевернет все с ног на голову, встречающиеся удивительные способности у отдельных граждан и переход сюжета в недалекое будущее. В этом весь Паланик, и сколько бы он не переставлял и не варьировал эти образы, ничего сверхоригинального со времен «БК» он так и не написал, но доказал, что качество его романов стабильно, и каждый из них хорош, чтобы порадовать поклонника этого необычного автора. «Биография Бастера Кейси» тому подтверждение.

Структура произведения специфична — это как документальная передача, где нескольким десяткам людей дают слово и они, каждый независимо друг от друга, рассказывают историю Рэнта. Где-то за кадром остался журналист, задающий вопросы, чтобы это был не хаотичный пересказ, а полноценная история. Впрочем, некоторый беспорядок остается и придает дополнительное очарование — несколько людей рассказывают свою точку зрения параллельно, прерываемые друг другом. Такое построение стало для Паланика еще одной возможностью показать «тараканов» людских, ведь порой человек говорит неправду, пытается реабилитироваться в глазах окружающих, как мать Кейси, или выставить Рэнта негодяем, как делает это Шериф, либо напротив показать кумира, как некоторые автосалочники. Другие вообще несут чушь, добывая себе минуту славы, однако все странности и недомолвки прояснятся к концу, автор не раз заставит читателя пожалеть о невнимательности. Из-за сумбура портрет Рэнта вырисовывается с трудом, четкие контуры он обретает только к концу, когда все шокирующие детали биографии раскроются.

Начинается все с того, что Рэнт Кейси умер. Обстоятельства, разумеется, не указаны, но некие автосалочники едут в родный город Бастера Кейси, чтобы увидеть родину кумира, а возможно и... спасти его мать от таинственного убийцы. В детстве Бастер рос необычным ребенком — он стремился к настоящему, даже если настоящее — это кишки, кровь и бешенство. Он не нуждался в деньгах, ибо однажды однажды на улице незнакомец подсказал способ, чтобы найти огромное количество старинных монет, которыми Рэнт устроил в Миддлтоне настоящую инфляцию. Своим поведением мальчик не отталкивал — он был очень искренним, не боялся правды, хоть и осознавал, что все взрослые врут детям. Этим он напоминает животное, с которыми впоследствии будет тесно связан, Рэнт диковат и немного наивен, но в искренности своей он жесток и готов устроить новую глобальную эпидемию, чтобы люди оторвались от фальшивых эмоций. Любовь и ненависть для Рэнта равнозначны.

В идейном содержании книги стоит сумашедшая теория, намного фантастичнее, чем антиутопическое общество. В ней-то и кроется интрига, которая свяжет все странности. Говорить о ней — значит портить впечатление о книге, поэтому стоит лишь уточнить один из минусов с ней связанных. Выдвинув эту теорию, в конце автор не выдержал темпа и стремительная развязка, перенасыщенная подробностями о неожиданном устройстве вселенной портит все впечатление о книге.

Итог: тем кому ценен сам стиль Паланика — придется по вкусу, но это далеко не лучшая из его книг.

ArtemT, 23 августа 2009 г.

Когда я прочел аннотацию в магазине, то подумал, что роман — вымышленная биография панк-рок-звезды, который сошел с ума и пошел убивать людей =). К счастью, все оказалось гораздо интереснее.

Сразу скажу, что роман мне понравился, можно ставить его в один ряд с «Дневником», «Удушьем», «Уцелевшим»... Паланик все такой же мастер интриги, изобретатель необычного сюжета с неожиданными поворотами и ударной концовкой, в этом он остался верен себе. Герой — также традиционный для автора — одиночка, живущий, мягко говоря, перпендикулярно обществу. Родом из маленького городка, любимое занятие в детстве: давать себя укусить разным паукам, змеям, койотам. В отрочестве: мимоходом заражать женщин и девушек бешенством (отнюдь не метафорически). В юности: становиться богом.

Несколько характерное уже для сегодняшнего времени социальное расслоение по времени суток (день, как правило, принадлежит обычным гражданам, ночь — не самым успешным слоям общества) в паланиковском будущем закреплено законом. «Дневные» живут в общем-то обыкновенной жизнью, тогда как у «Ночных» есть «автосалки». Гонки по ночному городу с обязательными столкновениями с другими гонщиками — не ради смерти и увечий, конечно же, а для острых ощущений. Но потом выясняется, что главная цель участников — не какой-то там выброс адреналина, а колоссальная трансформация человека...

Помимо основной фантастической идеи (о которой — тс-с-с!), есть в романе и некоторые другие, из разных областей жанра. Тут и нейропорты, убившие кино-литературу, благодаря которым человек может испытывать ощущения других людей (как в фильме «Странные дни», например), и кровожадные «зомби», жрущие обычных людей, и еще по мелочи. Но дано все это незначительными мазками, мне показалось, что без них книга бы не очень много потеряла, а Паланику просто захотелось выплеснуть пришедшие ему в голову идеи [в большинстве случаев не очень оригинальные — ну или назовите их «реминисценциями» =)]. Стоит сказать, что и социального протеста, долбания общества потребления стало гораздо меньше.

Интересна форма книги — фрагментарное повествование ведут несколько десятков человек, как бы говорящих «в камеру». Это его родители, друзья, враги, школьные учителя, спасатели, полицейские, ученые и т.п. Каждый — от случайного попутчика до подруги героя — добавляет свои кирпичики в историю. Рассказ о Рэнте скачет во времени туда-сюда, переключается на его предков, отклоняется для исторических экскурсов и т.п. Ощущение, что едешь по ухабам, но нить цельной истории в любом случае не теряется, это не «Призраки», где на тонкую нить общего сюжета нанизаны разнокалиберные рассказы. Я люблю необычные формы.

Kalvin, 12 февраля 2010 г.

Вот и еще один Паланик. Иной и все тот же. Не стоит ожидать от давно известного автора откровений и неожиданностей. Я и не ожидал. Мне хотелось немножко порвать мозг, погрязший в рутине, шокирующими образами извращенной паланиковской действительности. Хотелось свежего и оригинального взгляда с изнанки мэйнстримовской культуры. Хотелось именно того, за что я люблю и ценю Паланика. И он оправдал мои ожидания. Более того, я получил даже несколько больше, чем ожидал. В далеко не самом большом по объему тексте автор сумел объединить значительно большее количество идей, концепций, сюжетных линий, структурных изысков, нежели ему удавалось в ранних романах. Очень интересно наблюдать, как автор развивается от книги к книги — или не развивается. Благодаря Рэнту я понял — и очень порадовался — что Паланик еще очень далек от банальности, занудности и самоповторов. Безусловно, авторский стиль, особая литературная ниша, которую он занял как ниспровергатель культурных паттернов и табу, сохранились в неприкосновенности, и это хорошо. Паланик делает то, что у него действительно получается, и не собирается от этого отказываться. Но в рамках этой ниши он ищет, он экспериментирует — с сюжетом, с формой, с персонажами. Рэнт сравнительно сложен именно с формальной точки зрения. Своеобразная дань литературным авангардистам и новой волне, роман представляет собой паззл, лишь на последних страницах складывающийся в цельную картину. Причем в равной степени как по построению текста, так и по сюжету. Паланик заигрывает с антиутопией и мессианством, киберпанком и путешествиями во времени — явно стараясь совместить максимальное количество штампов всех этих жанров в непротиворечивое целое. Рэнт и есть в значительной степени литературная игра, забава автора, который уже сказал миру все, что хотел, и теперь лишь шлифует свое мастерство. И нельзя не отметить, что не только с содержательной, но и с формальной точки зрения в этом романе Паланик достиг немалых успехов в раскрытии своих талантов.

Вердикт: интересно. Очень интересно. Если иметь в виду форму. Идейное содержание же ничем особенным на фоне других романов Паланика не выделяется.

Blixa, 1 августа 2011 г.

Нечто неопределённое. Это уже не тот Паланик, каким он был в прошлых работах. Но это не делает роман хуже. Пуской он отступил от своих традиций. Попробовал нечто совершенно новое. На первый взгляд непопулярное, редкое. Он рискнул и не прогодал. Ибо работа выдалась весьма успешной. Конечно, есть в ней некоторые недочёты. Только всё это ерунда в свете множества плюсов. История о человеке, совершенно сумасшедшим в глазах простых людей, готовом на то, что они считают недопустимом, и о его последователях. Рассказ о человеке со всей его необычностью умеющего приягивать людей, самых разных. О том, что он делал то, что считается нельзя и с ним ничего не случалось, наоборот, он становился сильнее: от чего возникает вопрос — а почему собственно говоря это делать нельзя?! В любом случае это просто история, но, если хорошенько вдумываться в неё, вживаться, чувствовать героев, буквально переносишься в тот мир и чувствуешь всё то же, что и они. Некоторые моменты романа дают слабину, но зато остальные будут восхищать, заставлять забыть об оплошностях, как будто их и нет. Прочтение этой книги оставит много разных эмоций: от восторга, до негодования и лёгкого шока :super:

nostradamvs, 25 октября 2009 г.

Слабоватый роман. Конечно, Паланик молодец: он шикарно экспериментирует с жанром «романа в письмах», создавая уникальный по стилю «роман в интервью». Все говорят по-разному, все замечают разные детали. И в начале кажется, что всё будет необычайно круто, не хуже, чем в «Удушье» или в «Невидимках». Но нет. Всё сводится к малообъяснимой и довольно избитой уже сюжетной линии о возвращении в прошлое и зачатии самого себя (Франсис Карсак, классик мировой фантастики, это уже очень чётко описывал). Кажется, Паланику не хватает сюжетов. «Призраков» он коммуниздил с «10 негритят», «Рэнт» тоже не отличается оригинальностью. Хотя набор всяких уродцев и извращений – чисто паланиковский. Мне жаль, что он не может написать ничего подобного своим великим романам – «Невидимки», «Уцелевший», «Удушье» и «Колыбельная». Но всё же будем ждать, может, он вернётся. 4/10.

cadawr, 22 мая 2011 г.

Прочитал Паланика Рэнт. Чтож, Паланик не то чтобы себя реабилитировал, но вполне на уровне. Очень занимательное развлекательное чтиво. Жаль, что без фирменной паланиковской злобности, и на революцию не сподвигает, и вообще, окружающий мир ненавидеть сильнее я не стал... Это, конечно, минусы (для Паланика). А в остальном — прочел запоем и другим советую!

Спойлер (раскрытие сюжета) (кликните по нему, чтобы увидеть)Обратите внимание: в последней главе автосалочники рассказывают, кто что изменил бы. Получается наше сегодня.

Обратите внимание: в послесловии все они пропадают без вести.

Обратите внимание: в послесловии все ночные (R), кроме социально поднявшихся, сидят в карантине. Дневные (I) — нет. Вспомните рассуждения Недди Нельсона.

Делаем выводы :wink:

sova, 9 марта 2009 г.

Кто не любит «панков по жизни»- после этой книги не начнет их любить. Но хотя бы понимать — будет.

Гиены, блин, вносят вклад в разнообразие видов. Хоть я их и ненавижу. Если бы Паланик писал о животных, то только о гиенах. Еще раз удивляюсь мастерству автора так сказать о соплях и укусах мерзких тварей, что мне, чистюле, эта книга показалась на редкость красивой.

kreeem, 3 мая 2009 г.

книга восхищает по крайней мере необычным взглядом на исторический процесс развития человечества, культуры и религии... только за это Паланику уже можно поставить высший бал!!!

Книга отличается от предыдущих его творений, это говорит о том, что автор многогранней, чем казался ранее,

интересно, что Чак Паланик создаст далее?

Написать отзыв:

Подписаться на отзывы о произведении

fantlab.ru

Читать онлайн Рэнт: Биография Бастера Кейси страница 1. Большая и бесплатная библиотека.

Книга написана в жанре устной биографии, то есть состоит из рассказов самых разных свидетелей. Когда многие люди говорят об одном и том же, они неизбежно противоречат друг другу. Примеры подобных биографий: «Капоте» Джорджа Плимптона, «Эди» Джин Стайн, «Лексиконный дьявол» Брендана Маллена.

1 — Введение

Уоллес Бойер (продавец автомобилей): Я, как многие другие, познакомился с Рэнтом Кейси после его смерти. С известными людьми так часто: только помрут, приятелей набежит! Знаменитый покойник шагу по улице не ступит, чтоб не наткнуться на миллион лучших друзей, которых при жизни в глаза не видел.

Если бы Джефф Дамер или Джон Уэйн Гейси были еще живы, о них бы столько не писали. А когда умер Гаэтан Дюга, число людей, с которыми он якобы трахался, просто зашкалило.

Как говорил Рэнт Кейси, чтобы выехать на твоей репутации, тебя ругают при жизни и хвалят после смерти.

Так вот, сижу я себе в самолете, а рядом садится мужик, явно из какой-то глухомани. Кожа у него — ну прям как автокатастрофа, не пялиться невозможно. Все руки в укусах, дырках, сморщенные, смотреть противно.

Стюардесса, ну, она спрашивает этого, с гор спустившегося, чего бы он хотел выпить. И потом просит его передать мне виски со льдом. А я смотрю на эти страшные пальцы, костяшки как изжеванные, и думаю: пить из стакана не буду.

Тут еще эта эпидемия, ну его! В аэропорту теперь после металлоискателя температурный контроль, как во время атипичной пневмонии. Правительство говорит, многие и понятия не имеют, что заражены. Можешь себя прекрасно чувствовать, но если датчик пикнет, мол, температура повышена, загремишь в карантин. А если пожизненно? Без суда, без всего.

Все равно опускаю столик и беру стакан. Смотрю, как виски бледнеет, разжижается. Как тает и пропадает лед.

Кто живет продажей автомобилей, вам всегда скажет: повторение — мать учения. У нас так: есть контакт — есть доход.

А тренировать свои навыки можно везде. Например, чтобы запомнить имя человека, есть хороший приемчик: всмотреться ему в глаза, чтобы увидеть цвет — зеленые, карие или голубые. Называется «разрыв паттерна». Паттерн, шаблон — это типа привычка забывать. Разорвешь его — и уже не забудешь.

У этого ковбоя глаза были ярко-зеленые. Зеленые, как антифриз.

Весь перелет мы с ним делили один подлокотник — я сидел у окна, он ближе к проходу. Вы меня простите, но с его ковбойских сапог кусками валилось подсохшее дерьмо. А эти длинные баки, может, в старших классах и помогли ему затащить в постель телку-другую, но сейчас совсем седые, от виска до самой челюсти. Про руки вообще молчу.

Чтобы установить раппорт, контакт, в смысле, спрашиваю, сколько он заплатил за билет. Если не умеешь угадать, что нужно человеку, с которым в самолете целый час трешься локтями, не можешь найти, где у него кнопки, то никого не уговоришь на «мысленную покупку» «Ниссана», не говоря уж о «Кадиллаке».

Еще один прием: в каждом авто программируешь первую кнопку магнитолы на госпел. Вторую — на рок-н-ролл. Третью — на джаз. Если клиент весь из себя начальник, распахни перед ним дверь и включай новости или политобзоры. Если хиппи в сандалетах — ищи культурную передачу. Чтобы, повернув ключ, они слышали то, что хотят услышать. А пятую кнопку в каждой машине я программирую на дурацкий техно-рэйв, если вдруг появится автосалочник.

Зеленые глаза, дерьмо на сапогах — у продавцов это называется «мысленные крючки». Вопросы с одним ответом — «закрытые вопросы». Вопросы, которыми заставляют покупателя говорить, — «открытые».

Например, вопрос «Сколько вы выложили за билет?» — закрытый.

Мужик отхлебывает виски, глотает. Потом, глядя в упор перед собой, отвечает:

— Пятьдесят долларов.

Настоящий «открытый» вопрос — это вроде «Как вы живете с такими страшными руками?». Я спрашиваю: в одну сторону?

— Туда и обратно, — говорит он и жуткой ручищей подносит ко рту стакан. — Скидка по смерти близкого.

Я сижу вполоборота, смотрю на него и замедляю дыхание в такт тому, как шевелится его ковбойская рубашка. Этот прием называется «активное слушание». Он откашливается, я чуть подожду и тоже откашливаюсь. Хорошие продавцы так «ведут» клиента.

Скрещиваю ноги у щиколоток, правую над левой, как он, и говорю: мол, такого не бывает. Даже без мест билеты дороже. Как ему так удалось? Он отхлебывает еще виски, неразбавленного, и начинает:

— Сначала сбегаешь из охраняемой психушки... Потом, говорит, хочешь поймать попутку, а сам стоишь в пластмассовых шлепанцах и бумажной хламиде, которая сзади не застегивается. Опаздываешь на пару секунд, и детонасильник-рецидивист насилует твою жену. И мать. Потом от этого насилия рождается сын, ты его растишь, он собирает целый фургон старых человеческих зубов. После школы этот чокнутый сынок сбегает в город. Вступает в какую-то секту, которая живет по ночам. Попадает в аварию раз эдак пятьдесят и связывается с какой-то почти, хоть и не совсем, проституткой.

А еще он рассадник эпидемии, из-за которой погибли тысячи, ввели военное положение и вообще мир во всем мире теперь под угрозой. И наконец твой сынуля погибает в пылающем аду на глазах у всех телезрителей.

Очень просто, мол.

Потом добавляет:

— И когда ты поедешь за его трупом, — опрокидыва ет стакан себе в рот, — самолетная компания даст спе циальную скидку.

Пятьдесят баксов, туда и обратно. Он смотрит на скотч, который еще стоит на моем столике. Теплый. Весь лед, что был, растаял. И спрашивает:

— Будете?

Я говорю: пейте.

Вот так иногда за секунду меняется вся жизнь.

Твое завтрашнее будущее окажется не похоже на вчерашнее.

Передо мной дилемма: просить автограф или нет? Я еще больше замедляю дыхание, отзеркаливаю его и уточняю, в родстве ли он с тем парнем... Рэнтом Кейси? Кейси-Оборотнем — самым страшным «нулевым пациентом» в истории? Суперносителем, который заразил половину Америки? Целующим Убийцей? Рэнтом Бешеным Псом?

— Бастер. — Он тянется уродливой рукой за моим виски и говорит: — Моего мальчика при рождении назвали Бастер Лэндрю Кейси. Не Рэнт. Не Бадди. Бастер!

Я впитываю глазами каждый складчатый шрам на его пальцах. Каждую морщину, каждый седой волос. Внимательно вдыхаю запах перегара и коровьего навоза. Локтем запоминаю, как трется о меня рукав фланелевой рубашки. Я уже понял, что буду рассказывать об этой встрече всю оставшуюся жизнь. Вцепляюсь в каждую мелочь и прячу про запас, как белка, каждое его слово и каждый жест. Говорю, а вы...

— Честер, — отвечает он. — Я Честер Кейси.

Вот он, сидит со мной рядом. Честер Кейси, отец Рэнта Кейси: ходячего и говорящего биологического оружия массового уничтожения.

Энди Уорхол ошибался. В будущем у каждого не будет пятнадцати минут славы. Нет, в будущем у каждого будет пятнадцать минут рядом с тем, кто прославился. С Тифозной Мэри, Тедом Банди или Шэрон Тейт. В истории есть лишь монстры и жертвы. И свидетели.

А я ему что? Я говорю: мне очень жаль.

— Сочувствую, что ваш малец того...

Головой качаю. Чет Кейси тоже качает головой, и я уже не уверен, кто кого «ведет». Кто первый сел в такую позу. Может, этот говноед сам меня изучает. Зеркалит меня. Находит мои кнопки и устанавливает раппорт. Может, это он мне что-то продает. Живая легенда Чет Кейси моргает. И дышит медленно, не больше пятнадцати раз в минуту. Допивает мой скотч.

— Но как ни крути, — пихает меня локтем в ребра, — скидка на билет что надо!

2 — Ангелы-хранители

Из путевых заметок Грина Тейлора Симмса (Историка): Собака в Миддлтоне — что корова в Калькутте или Нью-Дели. Посреди каждой дороги на солнце валяется какая-нибудь помесь дворняжки с охотничьей, пыхтит, высунув слюнявый язык. Этакий лохматый «лежачий полицейский» без ошейника и всяких опознавательных знаков. Припорошенный глиняной пылью, сдутой ветром с распаханных полей.

До Миддлтона целых четыре дня езды. Никогда еще так долго не сидел в автомобиле без аварий. Это оказалось самым неприятным аспектом нашего паломничества.

Недди Нельсон (автосалочник): Как вы объясните тот факт, что в тысяча девятьсот шестьдесят восьмом году в штате Юта, возле Антелоп-Спрингс, палеонтолог-любитель Уильям Мейстер разбил кусок глинистого сланца, надеясь найти там ископаемых трилобитов, а вместо этого увидел окаменевший след человеческой обуви, оставленный пятьсот миллионов лет назад? И как другой окаменевший отпечаток обуви, обнаруженный в Неваде в тысяча девятьсот двадцать втором году, попал в горную породу триасового периода?

dom-knig.com

Чак Паланик - Рэнт: биография Бастера Кейси

Моему отцу, Фреду Линдеру Паланику.

Подними глаза. Пожалуйста.

Вы никогда не жалели,

что родились на свет?

Книга написана в жанре устной биографии, то есть состоит из рассказов самых разных свидетелей. Когда многие люди говорят об одном и том же, они неизбежно противоречат друг другу. Примеры подобных биографий: «Капоте» Джорджа Плимптона, «Эди» Джин Стайн, «Лексиконный дьявол» Брендана Маллена.

Уоллес Бойер (продавец автомобилей): Я, как многие другие, познакомился с Рэнтом Кейси после его смерти. С известными людьми так часто: только помрут, приятелей набежит! Знаменитый покойник шагу по улице не ступит, чтоб не наткнуться на миллион лучших друзей, которых при жизни в глаза не видел.

Если бы Джефф Дамер или Джон Уэйн Гейси были еще живы, о них бы столько не писали. А когда умер Гаэтан Дюга, число людей, с которыми он якобы трахался, просто зашкалило.

Как говорил Рэнт Кейси, чтобы выехать на твоей репутации, тебя ругают при жизни и хвалят после смерти.

Так вот, сижу я себе в самолете, а рядом садится мужик, явно из какой-то глухомани. Кожа у него — ну прям как автокатастрофа, не пялиться невозможно. Все руки в укусах, дырках, сморщенные, смотреть противно.

Стюардесса, ну, она спрашивает этого, с гор спустившегося, чего бы он хотел выпить. И потом просит его передать мне виски со льдом. А я смотрю на эти страшные пальцы, костяшки как изжеванные, и думаю: пить из стакана не буду.

Тут еще эта эпидемия, ну его! В аэропорту теперь после металлоискателя температурный контроль, как во время атипичной пневмонии. Правительство говорит, многие и понятия не имеют, что заражены. Можешь себя прекрасно чувствовать, но если датчик пикнет, мол, температура повышена, загремишь в карантин. А если пожизненно? Без суда, без всего.

Все равно опускаю столик и беру стакан. Смотрю, как виски бледнеет, разжижается. Как тает и пропадает лед.

Кто живет продажей автомобилей, вам всегда скажет: повторение — мать учения. У нас так: есть контакт — есть доход.

А тренировать свои навыки можно везде. Например, чтобы запомнить имя человека, есть хороший приемчик: всмотреться ему в глаза, чтобы увидеть цвет — зеленые, карие или голубые. Называется «разрыв паттерна». Паттерн, шаблон — это типа привычка забывать. Разорвешь его — и уже не забудешь.

У этого ковбоя глаза были ярко-зеленые. Зеленые, как антифриз.

Весь перелет мы с ним делили один подлокотник — я сидел у окна, он ближе к проходу. Вы меня простите, но с его ковбойских сапог кусками валилось подсохшее дерьмо. А эти длинные баки, может, в старших классах и помогли ему затащить в постель телку-другую, но сейчас совсем седые, от виска до самой челюсти. Про руки вообще молчу.

Чтобы установить раппорт, контакт, в смысле, спрашиваю, сколько он заплатил за билет. Если не умеешь угадать, что нужно человеку, с которым в самолете целый час трешься локтями, не можешь найти, где у него кнопки, то никого не уговоришь на «мысленную покупку» «Ниссана», не говоря уж о «Кадиллаке».

Еще один прием: в каждом авто программируешь первую кнопку магнитолы на госпел. Вторую — на рок-н-ролл. Третью — на джаз. Если клиент весь из себя начальник, распахни перед ним дверь и включай новости или политобзоры. Если хиппи в сандалетах — ищи культурную передачу. Чтобы, повернув ключ, они слышали то, что хотят услышать. А пятую кнопку в каждой машине я программирую на дурацкий техно-рэйв, если вдруг появится автосалочник.

Зеленые глаза, дерьмо на сапогах — у продавцов это называется «мысленные крючки». Вопросы с одним ответом — «закрытые вопросы». Вопросы, которыми заставляют покупателя говорить, — «открытые».

Например, вопрос «Сколько вы выложили за билет?» — закрытый.

Мужик отхлебывает виски, глотает. Потом, глядя в упор перед собой, отвечает:

— Пятьдесят долларов.

Настоящий «открытый» вопрос — это вроде «Как вы живете с такими страшными руками?». Я спрашиваю: в одну сторону?

— Туда и обратно, — говорит он и жуткой ручищей подносит ко рту стакан. — Скидка по смерти близкого.

Я сижу вполоборота, смотрю на него и замедляю дыхание в такт тому, как шевелится его ковбойская рубашка. Этот прием называется «активное слушание». Он откашливается, я чуть подожду и тоже откашливаюсь. Хорошие продавцы так «ведут» клиента.

Скрещиваю ноги у щиколоток, правую над левой, как он, и говорю: мол, такого не бывает. Даже без мест билеты дороже. Как ему так удалось? Он отхлебывает еще виски, неразбавленного, и начинает:

— Сначала сбегаешь из охраняемой психушки... Потом, говорит, хочешь поймать попутку, а сам стоишь в пластмассовых шлепанцах и бумажной хламиде, которая сзади не застегивается. Опаздываешь на пару секунд, и детонасильник-рецидивист насилует твою жену. И мать. Потом от этого насилия рождается сын, ты его растишь, он собирает целый фургон старых человеческих зубов. После школы этот чокнутый сынок сбегает в город. Вступает в какую-то секту, которая живет по ночам. Попадает в аварию раз эдак пятьдесят и связывается с какой-то почти, хоть и не совсем, проституткой.

А еще он рассадник эпидемии, из-за которой погибли тысячи, ввели военное положение и вообще мир во всем мире теперь под угрозой. И наконец твой сынуля погибает в пылающем аду на глазах у всех телезрителей.

Очень просто, мол.

Потом добавляет:

— И когда ты поедешь за его трупом, — опрокидыва ет стакан себе в рот, — самолетная компания даст спе циальную скидку.

Пятьдесят баксов, туда и обратно. Он смотрит на скотч, который еще стоит на моем столике. Теплый. Весь лед, что был, растаял. И спрашивает:

— Будете?

Я говорю: пейте.

Вот так иногда за секунду меняется вся жизнь.

Твое завтрашнее будущее окажется не похоже на вчерашнее.

Передо мной дилемма: просить автограф или нет? Я еще больше замедляю дыхание, отзеркаливаю его и уточняю, в родстве ли он с тем парнем... Рэнтом Кейси? Кейси-Оборотнем — самым страшным «нулевым пациентом» в истории? Суперносителем, который заразил половину Америки? Целующим Убийцей? Рэнтом Бешеным Псом?

— Бастер. — Он тянется уродливой рукой за моим виски и говорит: — Моего мальчика при рождении назвали Бастер Лэндрю Кейси. Не Рэнт. Не Бадди. Бастер!

Я впитываю глазами каждый складчатый шрам на его пальцах. Каждую морщину, каждый седой волос. Внимательно вдыхаю запах перегара и коровьего навоза. Локтем запоминаю, как трется о меня рукав фланелевой рубашки. Я уже понял, что буду рассказывать об этой встрече всю оставшуюся жизнь. Вцепляюсь в каждую мелочь и прячу про запас, как белка, каждое его слово и каждый жест. Говорю, а вы...

— Честер, — отвечает он. — Я Честер Кейси.

Вот он, сидит со мной рядом. Честер Кейси, отец Рэнта Кейси: ходячего и говорящего биологического оружия массового уничтожения.

Энди Уорхол ошибался. В будущем у каждого не будет пятнадцати минут славы. Нет, в будущем у каждого будет пятнадцать минут рядом с тем, кто прославился. С Тифозной Мэри, Тедом Банди или Шэрон Тейт. В истории есть лишь монстры и жертвы. И свидетели.

А я ему что? Я говорю: мне очень жаль.

— Сочувствую, что ваш малец того...

Головой качаю. Чет Кейси тоже качает головой, и я уже не уверен, кто кого «ведет». Кто первый сел в такую позу. Может, этот говноед сам меня изучает. Зеркалит меня. Находит мои кнопки и устанавливает раппорт. Может, это он мне что-то продает. Живая легенда Чет Кейси моргает. И дышит медленно, не больше пятнадцати раз в минуту. Допивает мой скотч.

— Но как ни крути, — пихает меня локтем в ребра, — скидка на билет что надо!

Из путевых заметок Грина Тейлора Симмса (Историка): Собака в Миддлтоне — что корова в Калькутте или Нью-Дели. Посреди каждой дороги на солнце валяется какая-нибудь помесь дворняжки с охотничьей, пыхтит, высунув слюнявый язык. Этакий лохматый «лежачий полицейский» без ошейника и всяких опознавательных знаков. Припорошенный глиняной пылью, сдутой ветром с распаханных полей.

До Миддлтона целых четыре дня езды. Никогда еще так долго не сидел в автомобиле без аварий. Это оказалось самым неприятным аспектом нашего паломничества.

Недди Нельсон (автосалочник): Как вы объясните тот факт, что в тысяча девятьсот шестьдесят восьмом году в штате Юта, возле Антелоп-Спрингс, палеонтолог-любитель Уильям Мейстер разбил кусок глинистого сланца, надеясь найти там ископаемых трилобитов, а вместо этого увидел окаменевший след человеческой обуви, оставленный пятьсот миллионов лет назад? И как другой окаменевший отпечаток обуви, обнаруженный в Неваде в тысяча девятьсот двадцать втором году, попал в горную породу триасового периода?

Эхо Лоуренс (автосалочница): Мы ехали в Миддлтон глубокой ночью, по каким-то долбаным полям, а Шот Даньян жал на кнопки радио, искал дорожные сводки. Чтобы услышать о бурной жизни, которая проходит мимо нас. Утренние или вечерние новости для заокеанских водителей. Пробки и заторы там, где еще «вчера». Скопления машин, смертельные исходы, крушения автопоездов на магистралях там, где уже «завтра».

Конец ознакомительного отрывка

ПОНРАВИЛАСЬ КНИГА?

Эта книга стоит меньше чем чашка кофе! УЗНАТЬ ЦЕНУ

www.libfox.ru

Чак Паланик - Рэнт: биография Бастера Кейси

Моему отцу, Фреду Линдеру Паланику.

Подними глаза. Пожалуйста.

Вы никогда не жалели,

что родились на свет?

Книга написана в жанре устной биографии, то есть состоит из рассказов самых разных свидетелей. Когда многие люди говорят об одном и том же, они неизбежно противоречат друг другу. Примеры подобных биографий: «Капоте» Джорджа Плимптона, «Эди» Джин Стайн, «Лексиконный дьявол» Брендана Маллена.

Уоллес Бойер (продавец автомобилей): Я, как многие другие, познакомился с Рэнтом Кейси после его смерти. С известными людьми так часто: только помрут, приятелей набежит! Знаменитый покойник шагу по улице не ступит, чтоб не наткнуться на миллион лучших друзей, которых при жизни в глаза не видел.

Если бы Джефф Дамер или Джон Уэйн Гейси были еще живы, о них бы столько не писали. А когда умер Гаэтан Дюга, число людей, с которыми он якобы трахался, просто зашкалило.

Как говорил Рэнт Кейси, чтобы выехать на твоей репутации, тебя ругают при жизни и хвалят после смерти.

Так вот, сижу я себе в самолете, а рядом садится мужик, явно из какой-то глухомани. Кожа у него — ну прям как автокатастрофа, не пялиться невозможно. Все руки в укусах, дырках, сморщенные, смотреть противно.

Стюардесса, ну, она спрашивает этого, с гор спустившегося, чего бы он хотел выпить. И потом просит его передать мне виски со льдом. А я смотрю на эти страшные пальцы, костяшки как изжеванные, и думаю: пить из стакана не буду.

Тут еще эта эпидемия, ну его! В аэропорту теперь после металлоискателя температурный контроль, как во время атипичной пневмонии. Правительство говорит, многие и понятия не имеют, что заражены. Можешь себя прекрасно чувствовать, но если датчик пикнет, мол, температура повышена, загремишь в карантин. А если пожизненно? Без суда, без всего.

Все равно опускаю столик и беру стакан. Смотрю, как виски бледнеет, разжижается. Как тает и пропадает лед.

Кто живет продажей автомобилей, вам всегда скажет: повторение — мать учения. У нас так: есть контакт — есть доход.

А тренировать свои навыки можно везде. Например, чтобы запомнить имя человека, есть хороший приемчик: всмотреться ему в глаза, чтобы увидеть цвет — зеленые, карие или голубые. Называется «разрыв паттерна». Паттерн, шаблон — это типа привычка забывать. Разорвешь его — и уже не забудешь.

У этого ковбоя глаза были ярко-зеленые. Зеленые, как антифриз.

Весь перелет мы с ним делили один подлокотник — я сидел у окна, он ближе к проходу. Вы меня простите, но с его ковбойских сапог кусками валилось подсохшее дерьмо. А эти длинные баки, может, в старших классах и помогли ему затащить в постель телку-другую, но сейчас совсем седые, от виска до самой челюсти. Про руки вообще молчу.

Чтобы установить раппорт, контакт, в смысле, спрашиваю, сколько он заплатил за билет. Если не умеешь угадать, что нужно человеку, с которым в самолете целый час трешься локтями, не можешь найти, где у него кнопки, то никого не уговоришь на «мысленную покупку» «Ниссана», не говоря уж о «Кадиллаке».

Еще один прием: в каждом авто программируешь первую кнопку магнитолы на госпел. Вторую — на рок-н-ролл. Третью — на джаз. Если клиент весь из себя начальник, распахни перед ним дверь и включай новости или политобзоры. Если хиппи в сандалетах — ищи культурную передачу. Чтобы, повернув ключ, они слышали то, что хотят услышать. А пятую кнопку в каждой машине я программирую на дурацкий техно-рэйв, если вдруг появится автосалочник.

Зеленые глаза, дерьмо на сапогах — у продавцов это называется «мысленные крючки». Вопросы с одним ответом — «закрытые вопросы». Вопросы, которыми заставляют покупателя говорить, — «открытые».

Например, вопрос «Сколько вы выложили за билет?» — закрытый.

Мужик отхлебывает виски, глотает. Потом, глядя в упор перед собой, отвечает:

— Пятьдесят долларов.

Настоящий «открытый» вопрос — это вроде «Как вы живете с такими страшными руками?». Я спрашиваю: в одну сторону?

— Туда и обратно, — говорит он и жуткой ручищей подносит ко рту стакан. — Скидка по смерти близкого.

Я сижу вполоборота, смотрю на него и замедляю дыхание в такт тому, как шевелится его ковбойская рубашка. Этот прием называется «активное слушание». Он откашливается, я чуть подожду и тоже откашливаюсь. Хорошие продавцы так «ведут» клиента.

Скрещиваю ноги у щиколоток, правую над левой, как он, и говорю: мол, такого не бывает. Даже без мест билеты дороже. Как ему так удалось? Он отхлебывает еще виски, неразбавленного, и начинает:

— Сначала сбегаешь из охраняемой психушки... Потом, говорит, хочешь поймать попутку, а сам стоишь в пластмассовых шлепанцах и бумажной хламиде, которая сзади не застегивается. Опаздываешь на пару секунд, и детонасильник-рецидивист насилует твою жену. И мать. Потом от этого насилия рождается сын, ты его растишь, он собирает целый фургон старых человеческих зубов. После школы этот чокнутый сынок сбегает в город. Вступает в какую-то секту, которая живет по ночам. Попадает в аварию раз эдак пятьдесят и связывается с какой-то почти, хоть и не совсем, проституткой.

А еще он рассадник эпидемии, из-за которой погибли тысячи, ввели военное положение и вообще мир во всем мире теперь под угрозой. И наконец твой сынуля погибает в пылающем аду на глазах у всех телезрителей.

Очень просто, мол.

Потом добавляет:

— И когда ты поедешь за его трупом, — опрокидыва ет стакан себе в рот, — самолетная компания даст спе циальную скидку.

Пятьдесят баксов, туда и обратно. Он смотрит на скотч, который еще стоит на моем столике. Теплый. Весь лед, что был, растаял. И спрашивает:

— Будете?

Я говорю: пейте.

Вот так иногда за секунду меняется вся жизнь.

Твое завтрашнее будущее окажется не похоже на вчерашнее.

Передо мной дилемма: просить автограф или нет? Я еще больше замедляю дыхание, отзеркаливаю его и уточняю, в родстве ли он с тем парнем... Рэнтом Кейси? Кейси-Оборотнем — самым страшным «нулевым пациентом» в истории? Суперносителем, который заразил половину Америки? Целующим Убийцей? Рэнтом Бешеным Псом?

— Бастер. — Он тянется уродливой рукой за моим виски и говорит: — Моего мальчика при рождении назвали Бастер Лэндрю Кейси. Не Рэнт. Не Бадди. Бастер!

Я впитываю глазами каждый складчатый шрам на его пальцах. Каждую морщину, каждый седой волос. Внимательно вдыхаю запах перегара и коровьего навоза. Локтем запоминаю, как трется о меня рукав фланелевой рубашки. Я уже понял, что буду рассказывать об этой встрече всю оставшуюся жизнь. Вцепляюсь в каждую мелочь и прячу про запас, как белка, каждое его слово и каждый жест. Говорю, а вы...

Конец ознакомительного отрывка Вы можете купить книгу и

Прочитать полностью

Хотите узнать цену? ДА, ХОЧУ

libking.ru

Рэнт. Биография Бастера Кейси

Печатается с разрешения автора и литературных агентов Donadio & Olson, Inc. Literary Representatives и Andrew Nurnberg.;

© Chuck Palahniuk, 2006

© Перевод. Е. Мартинкевич, 2007

Школа перевода В. Баканова, 2007

© ООО Издательство «АСТ МОСКВА», 2009

Вы никогда не жалели, что родились на свет?

Книга написана в жанре устной биографии, то есть состоит из рассказов самых разных свидетелей. Когда многие люди говорят об одном и том же, они неизбежно противоречат друг другу. Примеры подобных биографий: «Капоте» Джорджа Плимптона, «Эди» Джин Стайн, «Лексиконный дьявол» Брендана Маллена.

1 – Введение

Уоллес Бойер (J продавец автомобилей): Я, как многие другие, познакомился с Рэнтом Кейси после его смерти. С известными людьми так часто: только помрут, приятелей набежит! Знаменитый покойник шагу по улице не ступит, чтоб не наткнуться на миллион лучших друзей, которых при жизни в глаза не видел.

Если бы Джефф Дамер или Джон Уэйн Гейси были еще живы, о них бы столько не писали. А когда умер Гаэтан Дюга, число людей, с которыми он якобы трахался, просто зашкалило.

Как говорил Рэнт Кейси, чтобы выехать на твоей репутации, тебя ругают при жизни и хвалят после смерти.

Так вот, сижу я себе в самолете, а рядом садится мужик, явно из какой-то глухомани. Кожа у него – ну прям как автокатастрофа, не пялиться невозможно. Все руки в укусах, дырках, сморщенные, смотреть противно.

Стюардесса, ну, она спрашивает этого, с гор спустившегося, чего бы он хотел выпить. И потом просит его передать мне виски со льдом. А я смотрю на эти страшные пальцы, костяшки как изжеванные, и думаю: пить из стакана не буду.

Тут еще эта эпидемия, ну его! В аэропорту теперь после металлоискателя температурный контроль, как во время атипичной пневмонии. Правительство говорит, многие и понятия не имеют, что заражены. Можешь себя прекрасно чувствовать, но если датчик пикнет, мол, температура повышена, загремишь в карантин. А если пожизненно? Без суда, без всего.

Все равно опускаю столик и беру стакан. Смотрю, как виски бледнеет, разжижается. Как тает и пропадает лед.

Кто живет продажей автомобилей, вам всегда скажет: повторение – мать учения. У нас так: есть контакт – есть доход.

А тренировать свои навыки можно везде. Например, чтобы запомнить имя человека, есть хороший приемчик: всмотреться ему в глаза, чтобы увидеть цвет – зеленые, карие или голубые. Называется «разрыв паттерна». Паттерн, шаблон – это типа привычка забывать. Разорвешь его – и уже не забудешь.

У этого ковбоя глаза были ярко-зеленые. Зеленые, как антифриз.

Весь перелет мы с ним делили один подлокотник – я сидел у окна, он ближе к проходу. Вы меня простите, но с его ковбойских сапог кусками валилось подсохшее дерьмо. А эти длинные баки, может, в старших классах и помогли ему затащить в постель телку-другую, но сейчас совсем седые, от виска до самой челюсти. Про руки вообще молчу.

Чтобы установить раппорт, контакт, в смысле, спрашиваю, сколько он заплатил за билет. Если не умеешь угадать, что нужно человеку, с которым в самолете целый час трешься локтями, не можешь найти, где у него кнопки, то никого не уговоришь на «мысленную покупку» «Ниссана», не говоря уж о «Кадиллаке».

Еще один прием: в каждом авто программируешь первую кнопку магнитолы на госпел. Вторую – на рок-н-ролл. Третью – на джаз. Если клиент весь из себя начальник, распахни перед ним дверь и включай новости или политобзоры. Если хиппи в сандалетах – ищи культурную передачу. Чтобы, повернув ключ, они слышали то, что хотят услышать. А пятую кнопку в каждой машине я программирую на дурацкий техно-рэйв, если вдруг появится автосалочник.

Зеленые глаза, дерьмо на сапогах – у продавцов это называется «мысленные крючки». Вопросы с одним ответом – «закрытые вопросы». Вопросы, которыми заставляют покупателя говорить, – «открытые».

Например, вопрос «Сколько вы выложили за билет?» – закрытый.

Мужик отхлебывает виски, глотает. Потом, глядя в упор перед собой, отвечает:

– Пятьдесят долларов.

Настоящий «открытый» вопрос – это вроде «Как вы живете с такими страшными руками?».

Я спрашиваю: в одну сторону?

– Туда и обратно, – говорит он и жуткой ручищей подносит ко рту стакан. – Скидка по смерти близкого.

Я сижу вполоборота, смотрю на него и замедляю дыхание в такт тому, как шевелится его ковбойская рубашка. Этот прием называется «активное слушание». Он откашливается, я чуть подожду и тоже откашливаюсь. Хорошие продавцы так «ведут» клиента.

Скрещиваю ноги у щиколоток, правую над левой, как он, и говорю: мол, такого не бывает. Даже без мест билеты дороже. Как ему так удалось?

Он отхлебывает еще виски, неразбавленного, и начинает:

– Сначала сбегаешь из охраняемой психушки…

Потом, говорит, хочешь поймать попутку, а сам стоишь в пластмассовых шлепанцах и бумажной хламиде, которая сзади не застегивается. Опаздываешь на пару секунд, и детонасильник-рецидивист насилует твою жену. И мать. Потом от этого насилия рождается сын, ты его растишь, он собирает целый фургон старых человеческих зубов. После школы этот чокнутый сынок сбегает в город. Вступает в какую-то секту, которая живет по ночам. Попадает в аварию раз эдак пятьдесят и связывается с какой-то почти, хоть и не совсем, проституткой.

А еще он рассадник эпидемии, из-за которой погибли тысячи, ввели военное положение и вообще мир во всем мире теперь под угрозой. И наконец твой сынуля погибает в пылающем аду на глазах у всех телезрителей.

Очень просто, мол.

Потом добавляет:

– И когда ты поедешь за его трупом, – опрокидывает стакан себе в рот, – самолетная компания даст специальную скидку.

Пятьдесят баксов, туда и обратно. Он смотрит на скотч, который еще стоит на моем столике. Теплый. Весь лед, что был, растаял. И спрашивает:

– Будете?

Я говорю: пейте.

Вот так иногда за секунду меняется вся жизнь.

Твое завтрашнее будущее окажется не похоже на вчерашнее.

Передо мной дилемма: просить автограф или нет? Я еще больше замедляю дыхание, отзеркаливаю его и уточняю, в родстве ли он с тем парнем… Рэнтом Кейси? Кейси-Оборотнем – самым страшным «нулевым пациентом» в истории? Суперносителем, который заразил половину Америки? Целующим Убийцей? Рэнтом Бешеным Псом?

– Бастер. – Он тянется уродливой рукой за моим виски и говорит: – Моего мальчика при рождении назвали Бастер Лэндрю Кейси. Не Рэнт. Не Бадди. Бастер!

Я впитываю глазами каждый складчатый шрам на его пальцах. Каждую морщину, каждый седой волос. Внимательно вдыхаю запах перегара и коровьего навоза. Локтем запоминаю, как трется о меня рукав фланелевой рубашки. Я уже понял, что буду рассказывать об этой встрече всю оставшуюся жизнь. Вцепляюсь в каждую мелочь и прячу про запас, как белка, каждое его слово и каждый жест. Говорю, а вы…

– Честер, – отвечает он. – Я Честер Кейси.

Вот он, сидит со мной рядом. Честер Кейси, отец Рэнта Кейси: ходячего и говорящего биологического оружия массового уничтожения.

Энди Уорхол ошибался. В будущем у каждого не будет пятнадцати минут славы. Нет, в будущем у каждого будет пятнадцать минут рядом с тем, кто прославился. С Тифозной Мэри, Тедом Банди или Шэрон Тейт. В истории есть лишь монстры и жертвы. И свидетели.

А я ему что? Я говорю: мне очень жаль.

– Сочувствую, что ваш малец того…

Головой качаю.

Чет Кейси тоже качает головой, и я уже не уверен, кто кого «ведет». Кто первый сел в такую позу. Может, этот говноед сам меня изучает. Зеркалит меня. Находит мои кнопки и устанавливает раппорт. Может, это он мне что-то продает. Живая легенда Чет Кейси моргает. И дышит медленно, не больше пятнадцати раз в минуту. Допивает мой скотч.

– Но как ни крути, – пихает меня локтем в ребра, – скидка на билет что надо!

2 – Ангелы-хранители

Из путевых заметок Грина Тейлора Симмса (R Историка): Собака в Миддлтоне – что корова в Калькутте или Нью-Дели. Посреди каждой дороги на солнце валяется какая-нибудь помесь дворняжки с охотничьей, пыхтит, высунув слюнявый язык. Этакий лохматый «лежачий полицейский» без ошейника и всяких опознавательных знаков. Припорошенный глиняной пылью, сдутой ветром с распаханных полей.

До Миддлтона целых четыре дня езды. Никогда еще так долго не сидел в автомобиле без аварий. Это оказалось самым неприятным аспектом нашего паломничества.

Недди Нельсон (R автосалочник): Как вы объясните тот факт, что в тысяча девятьсот шестьдесят восьмом году в штате Юта, возле Антелоп-Спрингс, палеонтолог-любитель Уильям Мейстер разбил кусок глинистого сланца, надеясь найти там ископаемых трилобитов, а вместо этого увидел окаменевший след человеческой обуви, оставленный пятьсот миллионов лет назад? И как другой окаменевший отпечаток обуви, обнаруженный в Неваде в тысяча девятьсот двадцать втором году, попал в горную породу триасового периода?

Эхо Лоуренс (R автосалочница): Мы ехали в Миддлтон глубокой ночью, по каким-то долбаным полям, а Шот Даньян жал на кнопки радио, искал дорожные сводки. Чтобы услышать о бурной жизни, которая проходит мимо нас. Утренние или вечерние новости для заокеанских водителей. Пробки и заторы там, где еще «вчера». Скопления машин, смертельные исходы, крушения автопоездов на магистралях там, где уже «завтра».

Странно, блин, слышать, что кто-то погиб завтра. Будто прямо сейчас еще можно позвонить этому бедняге в Москву и сказать: «Сиди дома!»

Из передачи «Дорожные картинки» на «Авторадио»:

Если вы сейчас под Ричмондом и направляетесь на восток, к Мэдоузскому объезду, учтите, что из-за любопытства водителей движение замедлилось. Притормозите и вы, вытяните шею, чтобы хорошенько рассмотреть на дальней левой полосе аварию со смертельным исходом. Столкнулись два автомобиля: впереди «Плимут» цвета морской волны, модель «Роуд Раннер», семьдесят четвертого года с V-образным восьмицилиндровым чугунным двигателем объемом четыреста сорок кубических дюймов и четырехкамерным карбюратором. Салон с оригинальной белой отделкой. За рулем была знойная девица двадцати четырех лет от роду, со светлыми-тире-зелеными волосами и с классическим случаем перелома-тире-вывиха позвоночника в области атланто-затылочного сочленения при полном разрыве спинного мозга. Если выразиться проще, с переломом шеи.

Сзади шикарный двухдверный седан кремового цвета, модель «Нью-Йоркер-Брогам-Сент-Реджис» с хромированными декоративными накладками и неподвижными задними форточками. Классная тачка! Проезжая мимо, обратите внимание, что водителю было двадцать шесть лет, и у него самый обычный поперечный перелом грудины с двусторонними переломами ребер, причем ребра при столкновении с рулем проткнули легкие насквозь. Плюс, говорят ребята из «скорой», обширное внутреннее кровотечение.

Так что пристегните ремни и сбавьте обороты. Репортаж вела Тина Самсинг…

Эхо Лоуренс: Мы нарушили комендантский час и государственный карантин. И рванули в это захолустье. Я сидела впереди. Шот Даньян – за рулем. Недди Нельсон – сзади. Он читал какую-то книгу и рассказывал нам, что Джек-Потрошитель не умер, а отправился в прошлое, чтобы убить свою мать и сделать себя бессмертным, и теперь он президент США или Папа Римский. Это вроде сумасшедшей теории, что НЛО – на самом деле туристы из далекого будущего.

Шот Даньян (R автосалочник): Наверное, мы поехали в Миддлтон, чтобы посмотреть на все места, о которых рассказывал Рэнт, и познакомиться с теми, кого он называл «своими». С его родителями, Айрин и Честером. Лучшим другом Боуди Карлайлом, они вместе учились. С разными фермерскими семействами – Перри, Томми и Эллиотами, – он нам про них все уши прожужжал, мы ведь почти все автосалки просто ездили по городу и трепались. Короче, со всякими деревенскими мудаками.

Хотели нарастить мясо на Рэнтовы истории. Что, не прикольно? Поехали мы с Эхо Лоуренс и Недди – Недди на заднем сиденье – в его «Кадиллаке-Эльдорадо». В машине, которую ему купил Рэнт.

Да, еще мы хотели положить цветы и всякое такое на могилу Рэнта.

Эхо Лоуренс: Шот жмет на кнопки радио и вздыхает:

– А знаете, мы пропускаем классную Ночь Футбольной Мамы…

– Это не сегодня, – говорит Недди. – Проверь календарь! Сегодня Ночь Начинающего Водителя.

Шот Даньян: На горизонте видна полоска света. Полоска набухает, превращается в бугор белого света, потом в полукруг, потом в круг. Полнолуние. Пропускаем классную Ночь Медового Месяца.

Эхо Лоуренс: Мы не слушали музыку, а рассказывали друг другу истории. Вспоминали, что говорил нам Рэнт о своем детстве. Все надо было собирать по кусочкам, выгребать из подвалов памяти. Каждый кидал в общий котел что-то свое, и так мы ехали дальше.

Шот Даньян: Нас притормозил местный шериф, и мы сказали правду: мы совершаем паломничество на родину Рэнта Кейси.

Ночами вроде этой, когда весь поселок спит, маленький Рэнт Кейси крутил свое радио. Сидел в наушниках. Он ловил дорожные сводки из Лос-Анджелеса и Нью-Йорка. Слушал о пробках и заторах в Лондоне. О задержках в Атланте. По-французски – о трех машинах, столкнувшихся в Париже. Учил испанский по выражениям вроде neumaticodesinflado и puntomuerto. Спущенные шины и пробка в Мадриде. Imbottigliamento – это пробка в Риме. Hetroosterslot – пробка в Амстердаме. Saturation – пробка в Париже. Невидимый мир дорог как на ладони.

Эхо Лоуренс: Короче, ехать по захолустью между полночью и восходом рискованно. Полицейские врубают сирену просто от нечего делать. Миддлтонский шериф посветил на наши права фонариком и прочитал целую лекцию о большом городе. Мол, город и сгубил Рэнта Кейси. Все городские – убийцы. Это он про нас.

Этот шериф явно подключился к «пику» техасского рейнджера или какого-нибудь Джона Уэйна. Закольцевал его и так ходит. Подкрутите «пик» сержанта по строевой подготовке переживаниями судьи-убийцы, добавьте чувства добермана – и получится миддлтонский шериф. Стоит, квадратные плечи назад, пальцами пряжку оттопыривает. И качается на пятках туда-сюда.

Шот спросил:

– Кто-нибудь приезжал убить мать Рэнта?

Шериф был в ковбойских сапогах и в коричневой рубашке с латунной звездой, приколотой к нагрудному карману, в кармане ручка и темные очки, рубашка заправлена в джинсы. На звезде надпись: «Полицейский Бэкон Карлайл».

Короче, худшего вопроса Шот придумать не мог.

Недди Нельсон: Вот скажите, как в тысяча восемьсот сорок четвертом году физик сэр Дэвид Брюстер обнаружил металлический гвоздь в куске девонского песчаника возрастом больше трехсот миллионов лет?

Из путевых заметок Грина Тейлора Симмса: Если бы вы смогли увидеть Миддлтон с воздуха, по пути из Нью-Йорка в Лос-Анджелес, то подумали бы: как здесь живут? Вообразите себе замызганные диваны, забытые на верандах. Машины, оставленные у парадного входа. Дома, наполовину съехавшие с фундамента и подпертые шлакобетонными кирпичами. Под домами спят курицы и собаки. На первый взгляд вам покажется, что тут был потоп или землетрясение.

Недди Нельсон: А как вы объясните тот факт, что домохозяйка из Иллинойса, миссис С. В. Калп, разбила кусок угля и нашла внутри золотое колье?

Из путевых заметок Грина Тейлора Симмса: Несмотря на унылую атмосферу, эти маленькие городки очень сексуальны. Здесь остаются те, кто рано расцвел и похорошел. У молодых мужчин и женщин вырастают идеальные груди и мышцы, но, не зная, как этим лучше распорядиться, они заводят детей и женятся очень близко к дому. Поэтому лучшие гены сосредоточиваются в совершенно невероятных местах. Вроде Миддлтона. Там гнездятся безумно прекрасные идиоты и идиотки, которые рожают детей и вступают в долгую и уродливую взрослую жизнь. Венеры и Аполлоны. Провинциальные боги и богини. Если за всю свою нудную, скучную, пыльную историю община и произвела на свет нечто экстраординарное, так это Рэнта Кейси.

Эхо Лоуренс: «Чаще всего люди покидают маленький город, – говорил Рэнт, – чтобы мечтать туда вернуться. А другие остаются, чтобы мечтать оттуда уехать».

Рэнт хотел сказать, что несчастны все и везде.

Из путевых заметок Грина Тейлора Симмса: Кто главный в Миддлтоне, а в частности, в семье Кейси, особенно ярко проявлялось по праздникам. Во время пасхальных завтраков, обедов в День Благодарения и рождественских ужинов семейство делилось на два класса.

Взрослые ели из старого фарфорового сервиза, купленного много поколений назад, – тарелки ручной росписи с цветочками и золотой каймой. Дети сидели на кухне, даже не за столом, а за несколькими складными карточными столиками, составленными впритык.

Эхо Лоуренс: На кухне все было бумажное – салфетки, скатерть и тарелки, – чтобы все потом свернуть и отправить в мусорку. Перед тем, как преломить хлеб, взрослые произносили одну и ту же молитву: «Спасибо Тебе, Господи, за эту благословенную семью, за пищу и за нашу удачу».

Из путевых заметок Грина Тейлора Симмса: Стареющие члены семьи, которые еще сидели за детским столом, молились о сальмонеллезе. О рыбьих костях в трахее. Юные поколения, благочестиво складывая руки и склоняя головы, мечтали об обширных инсультах и инфарктах.

Эхо Лоуренс: Рэнт говорил: «Лучшее утешение в жизни – когда можешь обернуться через плечо и увидеть, что за тобой в очереди стоят те, кому еще хуже».

Шот Даньян: Перед автосалками наша команда ходила куда-нибудь ужинать; Грин Тейлор Симмс презрительно фыркал, глядя, как Рэнт ест в ресторане одной вилкой. Рэнт не был тупицей, просто он так и не продвинулся дальше пластмассовой ложки.

За глаза Грин прозвал его Гейкльберри Финном. Вроде как Гекльберри, только с подначкой.

Из путевых заметок Грина Тейлора Симмса: Мистер Даньян называет Рэнта Зубной феей.

Эхо Лоуренс: Вот послушайте. Около полуночи мы с Шотом Даньяном остановились на подъезде к их дому, перед почтовым ящиком, где было написано «Кейси». Дом стоял посреди поля, такой белый, с длинной верандой вдоль фасада, крутой крышей и мансардным окном прямо на веранду – это комната Рэнта с ковбойскими обоями.

Под стенами были всякие кусты и цветы, до самого забора, сплетенного из цепей, стриженый газон. За домом мы еле заметили коричневый сарай. Все остальное – пшеница, до плоского горизонта, вокруг «Кадиллака» Недди. А Шот все возился с радио, искал дорожные сводки.

Из радиопередачи «Дорожные картинки»: На всякий случай предупреждаем, не пропустите небольшую аварию на правой полосе западного шоссе из центра города. Все произошло у дорожной пометки номер шестьдесят семь. Автомобили со свадебными украшениями, к задним бамперам даже привязаны банки из-под консервов. Движение приостановилось, потому что водители глазеют на невест и женихов, которые кричат и бросаются друг в друга свадебным тортом. Будьте осторожны: на дороге молодожены и рисовые зерна…

Эхо Лоуренс: Шот заснул – прислонился к дверце и захрапел. А я все ждала знака, что Айрин Кейси жива и никакой таинственный незнакомец ее не задушил и не прирезал.

Недди Нельсон: Тогда скажите, как в тысяча девятьсот тринадцатом году антрополог Г. Рек нашел череп современного человека в отложениях раннего плейстоцена? Объясните, как такие же черепа обнаружили в слоях раннего плейстоцена и среднего плиоцена в Буэнос-Айресе и Рагаццони, в Аргентине и Италии, соответственно?

Шот Даньян: Мы обошли их зачуханное кладбище – куча сорняков, постриженных косилкой, – но могилу Рэнта не увидели. Что, не странно? Зато мы обнаружили в справочнике имя его лучшего друга, Боуди Карлайла, а потом в конце дороги нашли его трейлер. Весь в перекати-поле до самых окон, на дворе лает цепной питбуль. До восхода еще было очень долго. Мы даже не постучали в дверь.

Эхо Лоуренс: Да где там! Я так и не видела Айрин Кейси. Мы даже не постучали в дверь. Кто знает, может, она уже мертвая лежала.

Уоллес Бойер (J биограф): Кто долго продавал автомобили, знает: уникальных людей не бывает. Любой чудак-одиночка родом из целого гнезда чудаков. Поезжайте в какую-нибудь занюханную деревню в Словакии, и даже Энди Уорхол покажется вам абсолютно нормальным.

Эхо Лоуренс: Короче, на рассвете этот захолустный шериф подъезжает к нашей машине и давай орать в мегафон, что мы, мол, нарушаем федеральный Закон о стандарте действий в экстренных ситуациях и комендантский час «Эй». Нам не хотелось оставлять миссис Кейси без присмотра, но Большой Вождь навел на нас пушку и говорит:

– А не забрать ли вас в участок для проведения маленького допроса…

Из путевых заметок Грина Тейлора Симмса: В Миддлтоне спящих собак все объезжают.

3 – Собаки

Боуди Карлайл (J детский друг Рэнта): Зимой миддлтонские собаки собираются в стаи. Наши же, фермерские, – сбегают, только их и видели. Видеть не видим, зато по ночам слышим, как они воют и лают. Других собак так бросают из машин прямо на обочину. Чтоб отделаться. Городские думают, любой барбос на воле одичает и прокормится. На самом деле те просто зубами щелкают, пока с голодухи не сожрут какую-нибудь дрянь, которую не стали есть другие звери. А в этой дряни полно мушиных яиц. Так что почти все эти брошенные собаки мрут от глистов.

Остальные кучкуются, чтоб не замерзнуть. Ну, те, что не сдохли. Охотятся стаей на кроликов и чернохвостых оленей. Как зима, поймают добычу и воют там, где деревья, у реки. Наши собаки послушают-послушают – и к ним.

Даже самый лучший пес забывает свою кличку, зови не зови. Пропадает на всю зиму, будто сдох, а вой слышен. Как выпадет снег, от твоего любимца, от лучшего приятеля остается далекий вой оборотня в темноте. На холоде-то звуки разносятся на тысячу миль.

Самый страшный детский кошмар зимой – будто идешь ты домой, как солнце сядет, и вдруг слышишь собачью стаю. Они воют, огрызаются, звуки все громче и ближе. В темноте бродит ужас с миллиардом зубов и когтей.

Иногда находят загнанного стаей оленя. Череп – самое большое, что осталось. Все – и шкура, и кости – разгрызено на мелкие кусочки и растаскано. От кролика остается лапка в коме шерсти, шерсть и кровь повсюду. Одна кроличья лапка с кусочком мокрого мягкого меха, как на удачу.

Собака Кейси – та убегала в стаю каждую зиму, а однажды вообще не вернулась. По ночам запрыгнет на диван, смотрит в окно, уши навострит, слушает, как стаи рыщут. Охотятся. Мы их и не видим никогда, больше разговоров, чем дела. Это наполовину сказка. Наша страшилка. Где там наполовину, настоящая сказка. Что собаки, может, даже твои, сойдут с ума и начнут на тебя охотиться! Будут выслеживать тебя по дороге из школы. Бежать за тобой, красться по придорожным кустам. Твой собственный пес тебя нагонит и раздерет на клочки. Сколько ни кричи ему: «Фидо!», «Фу!», «Сидеть!» – пес, которого ты щенком учил не гадить дома и шлепал газетой, тот же самый Фидо сомкнет челюсти на твоем горле и вырвет его с мясом. И завоет над твоей агонией, и вылакает горячую кровь, толчками бьющую из твоего любящего сердца.

Шериф Бэкон Карлайл (J детский враг Рэнта): Только не надо бить на жалость! Рэнт Кейси с начальных классов нарывался на ужасную смерть. От змей или от бешенства. А собаку Кейси звали Фас. Какая-то наполовину гончая, наполовину бигль, наполовину ротвейлер, наполовину бультерьер, наполовину все что хочешь. Это Честер Кейси дал ей такую кличку: Фас.

Эдна Перри (J соседка): Если вам это интересно, Кейси звали друг друга по-разному. Айрин называла мужа Четом. Он ее – Рин, сокращенно от Айрин, и только в глаза. Никто больше так ее не называл. Рэнт говорил Честеру «папа». Айрин звала сына Бадди, а отец – Бастером. Рэнтом – никогда. Только Боуди Карлайл так его звал.

А еще говорят, Рэнт называл Боуди Жабой. Честно!

В общем, у всех друг для друга разные имена. Бастер был Рэнтом и Бадди. Честер был Четом и папой. Айрин – мамой и Рин. Так люди присваивают тех, кого любят, – дают им особенное имя. Хотят сделать их своей собственностью.

Шериф Бэкон Карлайл: То же самое, что выбросить собаку на дорогу. Худшее, что человек может сделать, – это себя распустить.

Эхо Лоуренс (R автосалочница): Вот послушайте. Рэнт говорил: «Для каждого, кто тебя знает, ты разный».

А еще он говорил: «Ты есть только в глазах других».

Если б на его могиле что-то написать, больше всего он любил эти слова: «Твое завтрашнее будущее окажется не похоже на вчерашнее».

Шот Даньян (R автосалочник): Бред! Вот его любимые слова: «Некоторые из нас рождаются людьми. Остальные идут к этому всю жизнь».

Боуди Карлайл: А я помню, Рэнт говорил: «Моложе, чем сегодня вечером, нам уже не стать».

Айрин Кейси (3 мать Рэнта): По воскресеньям Бадди ходил с бабушкой Эстер в церковь. В хорошую погоду мы с Четом надолго отвозили Бадди к ней. Маленький Бадди увидел, что ей пойти в церковь не с кем, и начал ходить с ней сам. От ее дома до церкви рукой подать. Старушка в нарядной шляпе и маленький мальчик с галстуком-бабочкой идут по дороге, держась за ручки, – так трогательно!

Однажды мы уже спели первый гимн, почитали Библию и наполовину прослушали проповедь, а Бадди с Эстер все не идут и не идут. Уже собирают пожертвования, и вдруг дверь церкви с грохотом открывается. Сначала такой топот по ступенькам у входа, потом большая дверь как распахнется – ручкой пробила дырку в стене. Все оборачиваются и видят малыша Бадди. Запыхался, стоит, упершись руками в колени, дверь за собой не закрыл, светит солнце, и дышит так тяжело, никак не отдышится. Весь лохматый, бабочки нет. Подол рубашки торчит наружу.

Преподобный Кертис Дин Филдс говорит:

– Будьте добры, закройте дверь.

А Бадди задыхается:

– Покусали!

Потом кое-как перевел дух.

– Бабушку Эстер покусали! Ей плохо, очень!

Стоят холода. Я думаю, может, собачья стая? Может, ее какой пес покусал? Ну, дикий какой.

Шериф Бэкон Карлайл: Вы уж меня простите, но ни один Кейси не заплатил за дыру, которую Рэнт проделал в стене церкви. Даже если поверить, что он не нарочно.

Айрин Кейси: Бадди говорит, Эстер укусил паук. По виду похоже, что «черная вдова». Бадди и бабушка шли на службу, и вдруг на полпути она встала. Замерла, выпустила его руку. Кричит: «Боже!» – и обеими руками срывает шляпку с головы, вырывает волосы со шпильками. Бадди говорит, с таким звуком, будто рвут газету напополам. У нее такая черная шляпка для церкви, круглая, черная, размером как банка порошка для ванны. Эстер швыряет ее на землю. И воскресными туфлями топчется по черному атласу. Черные туфли серые от пыли. Черное пальто все в клубах пыли. Сумкой болтает, другой рукой отгоняет Бадди, не трогай, мол.

На шляпке вырванные с корнем пучки седых волос.

Эстер туфлей переворачивает шляпку, они с Бадди садятся на корточки и смотрят.

Среди пыли и камешков, между смятой вуалью и скомканным атласом, дергая лапкой, лежит паук. Пыльный черный паук с красными песочными часами на животе.

Из полевых заметок Грина Тейлора Симмса (R Историка): Местный паук «черная вдова», близкий родственник южноафриканской «черной вдовы», принадлежит к семейству пауков-тенетников и селится в укромных местах вроде старой одежды или дворовых уборных. Пока канализацию не провели в дома, жертвы чаще всего страдали от укусов «черной вдовы» в ягодицы или гениталии. В наше время паук чаще кусает человека, оказавшись на коже при надевании обуви или перчатки.

Айрин Кейси: Бабушка Эстер кладет руки на темя, щупает кожу, перебирает завитки, пока не находит то, от чего рот у нее открывается, а глаза плотно зажмуриваются. Когда она открывает глаза, говорит Бадди, глаза его бабушки моргают и мокрые.

Она достает из сумочки салфетку. Прижимает к голове. По словам Бадди, когда они посмотрели на салфетку, то увидели красное пятно свежей крови. Эстер ему говорит:

– Быстро, как только можешь, беги за папой!

Эстер Кейси встала на колено, потом села, потом легла прямо на пыльную обочину и повторяет:

– Быстрей, быстрей!

Эхо Лоуренс: Рэнт говорит, бабушка ему сказала:

– Беги быстрее, но если не успеешь, помни, что я тебя все равно люблю…

Кэмми Эллиот (J детская подруга Рэнта): Убейте меня, если вру, потому что я не вру. Когда дул очень сильный ветер, миддлтонские собаки вообще с ума сходили. Как дунет, все мусорки на боку. Собаки балдеют.

В шестом классе девочкам рассказывают, что не растворяется в коллекторе. Весь женский мусор надо заворачивать в газету и зарывать поглубже в мусорку. Если ассенизаторы приедут вычищать твой коллектор и найдут лишнее, родителям придется раскошелиться.

Когда мусорку опрокидывает ветром, зависит от дома, конечно, но повсюду летят грязные прокладки. В ветреные дни у всех «праздники». Прокладки ходят по дороге целыми отрядами. Газетную обертку сдувает, и видна темная кровь, а на ней налипший песок и репеи. И семена травы, как булавки в подушках. Прокладки вылетают из каждой перевернутой мусорки, уже не отряды, а целая армия, маршируют, куда ветер дует. Пока не натыкаются на изгородь. Или на кактус.

Шот Даньян: Рэнт слышал, как поблизости лают и грызутся собаки. Он не хотел оставлять бабушку, но она говорит: беги.

Кэмми Эллиот: Честно! Колючая изгородь на три проволоки вся в белой вате, как на Рождество. А подойдешь ближе, чем надо, – увидишь презервативы, которые нанизались на проволоку, как сдутые воздушные шары. Болтаются на ветру, зеленые, серые или голубые, и во всех что-то белесое.

Болтаются на колючках прямо перед тобой, тонкие прокладки на каждый день и толстые, с крылышками, для «критических». Презики гладкие и ребристые. Причем бывают такие необычные, каких в местном магазине сроду не продавали.

Старая кровь, куски такие черные, как гудрон. Кровь бурая, как кофе. Или водянисто-розовая кровь. Или сперма, которая уже почти как водичка.

Многие, особенно мужчины, думают, что кровь – она всегда кровь. Но на целой миле изгороди не найдешь два похожих тампона.

Иногда попадаются лобковые волосы. Светлые, каштановые, седые. Стоит ветру дунуть хорошенько, все миддлтонцы повисают, как птички на телефонной линии. Как агитационная выставка на окружной ярмарке.

Шериф Бэкон Карлайл: Самое трудное, скажу я вам, было удержать собак дома. Можно было не видеть мутняшку и кровь на проволоке, и так понятно: мусорку опрокинуло. Собаки как бешеные, скулят, скребут лапами двери. Краску соскребают, коврики дерут, чтобы добраться до запаха, такого слабого, что только собака и учует.

На улицу они совсем не так просятся. Унюхивают, как эти резинки и бабьи затычки мотаются на жаре, и прям слюной исходят.

И не дай бог дверь открыть. Почти все сразу садятся на телефон, звонят, ругаются, просят кого-нибудь собрать.

Кэмми Эллиот: У нас места такие ровные, что видно все отовсюду. Нормальные люди стыдятся ходить возле секс-торнадо. Никто не хочет показывать остальным, как он собирает всякий срам, будто спелые помидоры.

Или все пойдут собирать свое – или никто.

Так что всегда все спорят. Все такие приличные, что никак не соберут грязь.

Page 2

Шот Даньян (R автосалочник): Как только Рэнт подкатил ко мне с вопросом, у какого автомобиля самое большое заднее сиденье, я понял, в чем дело. И посоветовал ему купить машину с обивкой потемнее.

Эхо Лоуренс (R автосалочница): Да не слушайте его! В первый раз, когда мы остались одни, я спросила Рэнта, что ему на самом деле от меня надо. Он хочет сделать меня своей девушкой, а потом отвезти домой, как уродливую дубину для родителей? Встречаться с калекой, инвалидом – это такой запоздалый подростковый бунт? Лучший способ нагнать страху на предков с фермы?

Или я объект его эротических фантазий? Неужели с нормальными девушками, у которых две нормальные руки и ноги, а губы могут целовать твои, сексом заниматься скучно? Или трахнуть меня – еще одна цель его большой сексуальной охоты?

Или я единственная девушка, с кем он знаком в этом великом и ужасном городе? Его наставница. Проводник по Ночной жизни. Может, он просто цепляется за меня, потому что ему в этом жутком новом мире страшно одному?

Я сидела на заднем сиденье «Эльдорадо» и говорила, говорила. Мы встали у каких-то кустов, подальше от фонарей, хотя в городе настоящей темноты не бывает. Помню, что Рэнт был в своем синем рабочем комбинезоне, от которого воняло чем-то ядовитым. Звучит не очень романтично.

Шот Даньян: Я не только выдаю всяким идиотам напрокат отстойные «пики», но и сам иногда подключаюсь, чтобы быть в курсе новинок. Последние пару недель от дистрибьюторов шел сплошной брак. Смотришь «пик» с десертом, и вдруг дорожка вкуса отключается. Толстый ломоть шоколадного торта превращается в липкую жирную кашу. Пахнет шоколадом, но во рту просто вязкая текстура. Однажды дома во время комендантского часа я включил свой любимый порно-«пик». Но ни одно влагалище вообще не пахло. Дело было не в транскриптах, а в моих мозгах.

Эхо Лоуренс: Рэнт сидит и смотрит на меня, пока я не замолкаю. Он тоже молчит – столько, что два раза бы переключился светофор, а потом спрашивает:

– Что ты вчера ела на завтрак?

Мимо не проезжают машины. Улица пуста. Глаза Рэнта блестят в сумраке. Черных зубов не видно.

Вчера? У меня в морозилке одни блины, но в «Томмиз» я обычно беру котлеты с овощами и картошкой.

Я говорю:

– Кашу. – Потом: – Нет, погоди. Гренки… Нет… гренки с корицей…

Рэнт скользит рукой по сиденью и находит своими пальцами мои. Подносит мою руку к лицу, касаясь губами фаланг, нюхает, прикрыв глаза, и говорит:

– Ошибаешься. Вчера ты ела овсянку с кленовым сахаром и тыквенными семечками, ванильный йогурт и сушеную клюкву…

В десяточку.

Шот Даньян: Почти все «пики» – дерьмо по сравнению даже с самыми скучными автосалками. Всю ночь напролет сидишь в машине в компании, слушаешь музыку, что-то жуешь – и слегка щекочешь себе нервишки. У тебя секретная миссия – встретить новых людей. Реальных. Ты путешествуешь в никуда.

И все-таки я подключаюсь к «пикам» с тех пор, как мне надели подгузники. Есть такие, для развития младенцев. Я полдетства просидел с нянями из транскриптов. Я скриптохудожник. Если я не могу подключиться, я как слепой художник или глухой музыкант. Это не кошмар, это вообще за гранью!

Эхо Лоуренс: Рэнт поднес мою руку к моему лицу и сказал:

– Понюхай.

Я наклонилась, но услышала только запах собственной кожи, мыла, пластмассовый запах старого лака для ногтей. Инсектицидный запах Рэнта.

Рэнт зарывается носом в мои волосы, прикладывает губы к шее под ухом, нюхает и говорит:

– Что ты ела на ужин две ночи назад?

Наши пальцы переплелись. Его дыхание на моей шее. Он меряет мой пульс губами и теплым, мокрым кончиком языка.

Я говорю:

– Индейка? Лазанья?

Рэнт жарко дышит мне в ухо:

– Тако с салатом. Белый лук, не желтый и не красный. Кусочки айсберг-салата. Куриная котлета.

У меня уже твердеют соски.

Я спрашиваю:

– Белое мясо или темное?

Шот Даньян: «Пики» искажаются от насморка – еда, когда болен, совсем другая на вкус. Я, наверно, простудился. Через неделю, без соплей и больного горла, я все так же не мог подключиться и нормально пережить «пик». Я уже надумал, что у меня опухоль мозга.

Эхо Лоуренс: Целуя меня в веки, Рэнт прошептал:

– Выбрось ты эти розы…

Он никогда у меня не был. Тогда он даже не знал, где я живу. Я спросила его:

– Какие?

– Их тебе парень подарил?

Я спросила, какого розы цвета.

– Или девушка?

А я ему: он что, за мной следил?

Рэнт отвечает:

– Розовые.

Целует меня в лоб, нюхает, пробует на вкус кожу; потом целует в закрытые глаза, нос и щеки и говорит:

– Две дюжины. Розы «Нэнси Рейган» с перекати-полем и крошечными белыми гвоздиками.

Это подарок, говорю я ему, от одной приятной пары среднего возраста, на которую я иногда работаю.

Шот Даньян: Через неделю мне звонит врач – точнее, просто тетка из клиники. Звонит и говорит, чтобы я пришел к ним, как только смогу. Не хочет по телефону говорить про мой анализ крови. Когда в голосе такая фальшивая улыбка, понятно, что новости плохие. Просто их финансовому отделу нужно успеть взять с тебя все деньги, пока ты не откинешь копыта. Я прихожу, и док говорит: бешенство. Честно, блин, бешенство! Делает мне первый укол из пяти. А насчет «пиков» никаких гарантий.

Прямо из клиники, из таксофона в комнате ожидания, я позвонил Эхо и сказал ей никогда, ни за что не подпускать Рэнта Кейси ко рту.

Эхо Лоуренс: Целуя меня в губы, Рэнт говорит, что головка моего душа латунная, а не хромированная. По моему запаху и вкусу он определил, что я сплю на подушках из гусиного пуха. У меня есть свеча с ароматом кокоса, которую я никогда не зажигала.

Лью Терри (R домоуправ): Я заходил в квартиру мистера Кейси только один раз, и то предупредив за сутки, как положено. Говорили, что он держит домашних животных. Я огляделся – ничего нет. На полу матрас. Телефон-автоответчик. Чемодан. В шкафу синий комбинезон, в котором он все время и ходил. Что чистый, что грязный, Кейси пах каким-то ядом.

Если кто скажет, что я что-то взял, – там брать было нечего.

Эхо Лоуренс: Я целовалась с Рэнтом не потому, что он унюхал, что я ела. Я увидела, какой он ласковый с огромным страшным пауком. Он расстегнул молнию на кармане и засунул руку внутрь. Когда он раскрыл ладонь, на ней оказался гигантский паук. Медленно переворачивая руку, он следил, как паук переползает на тыльную сторону, цепляясь за крупные вены.

Мы оба смотрим на паука. Я спрашиваю:

– Он ядовитый?

Блестящий, не волосатый. Ножки тонкие, как восемь угольно-черных иголок от шприцев. Паук сгибает все восемь коленей и садится на кожу Рэнта.

Мерзкий, как моя доля.

А Рэнт говорит:

– Я назвал ее Дорис.

Лью Терри: В шкафу Кейси, у задней стенки, я нашел банки. Разные, из-под майонеза, огурцов и соусов для спагетти, чистые, мытые. Сначала я подумал, пустые, но потом отвертел одну крышку. Внутри ничего, а когда я хотел опять закрутить банку – смотрю, на крышке сидит огромный черный паук. И так на каждой. Огромные, страшные гады!

Что бы кто ни говорил, я ничего не брал. Ни денег, ничего.

Эхо Лоуренс: Стекла уже затуманились от нашего дыхания. Но пока мы смотрели на паука, ни я, ни Рэнт не дышали. Наконец Рэнт выдохнул, и паук его укусил. Он вдохнул, я вдохнула. Рэнт сказал:

– Опусти свое окно.

Я открыла окно.

Перегнувшись через меня, Рэнт высунул руку в ночной воздух. Стряхнув паука в кусты у машины, он сказал:

– Спокойной ночи, Дорри!

Пока он перегибался, придавив своими бедрами мои, я почувствовала, как на него подействовал яд «черной вдовы».

Тодд Ратц (J продавец-нумизмат): Приблизительно в то же время, когда этот парень, Кейси, продавал мне монеты, я познакомился с Лью Терри. Терри принес мне несколько хороших образцов. Насколько я помню, четверть доллара с головой индейца тысяча девятьсот десятого года выпуска в исключительно хорошей сохранности. И четверть с головой Свободы тысяча девятьсот седьмого года, практически необращавшаяся. Не бог весть что, но я их купил. Только от полиции я узнал, что Терри и Кейси жили в одном доме.

Эхо Лоуренс: Губы Рэнта спускаются по моему горлу, а я задаю ему задачку: унюхать, какие я принимаю противозачаточные.

Рэнт касается губами моей груди и говорит:

– Никакие. У тебя закончились месячные тридцать четыре… нет, тридцать шесть часов назад.

Когда я сказала «спускаются по горлу», я имела в виду – снаружи.

Тодд Ратц: Этот Лью Терри – явно Ночной от рождения. Бледный. Лицо и руки светлые-светлые, как у младенца. Всегда в засаленном буром плаще и коричневой вязаной шапке, сдвинутой слишком далеко на лоб.

Эхо Лоуренс:

– И вообще, – говорит Рэнт, – зачем девственнице противозачаточные?

Тодд Ратц: Однажды ночью этот Терри приходит ко мне в магазин и предлагает голову Свободы и голову индейца. Просит полторы тысячи долларов.

Эхо Лоуренс: Конечно, я была девственницей! С такой-то рукой, усохшей, как ветка. Часто я даже не замечала, что у меня текут слюни. С парализованной стороны. В моей работе я научилась извлекать из своей страхолюдности выгоду. А вы думаете, я могла стать женщиной-вамп? Щелкнуть пальцами и из ярмарочного уродца превратиться в сексапильную конфетку?

Тодд Ратц: Кейси стал приносить все более мелкие монеты: пятицентовики с изображением буйвола, пшеничные пенни – ничего особенного. Видимо, его запасы подходили к концу.

Эхо Лоуренс: На следующую ночь Рэнт прислал мне, блин, две дюжины алых роз. И ключи от «Гэлэкси-500».

Шот Даньян: Эти долбаные уколы от бешенства длились целую вечность. Да я еще вечно заражался заново от собственной зубной щетки. В конце концов мой порт заглох, как у самого Рэнта Кейси. Заглох конкретно.

Лью Терри: Еще помню, что у Кейси на стене над кроватью висели такие комочки. Круглые и черные, как жуки. Мягкие, как гашиш. Только на вкус не похожи.

Эхо Лоуренс: В первую ночь в «Эльдорадо» у меня была одна мысль: «Слава Богу, что сиденья бордовые!»

24 – Оборотни-2

Вивика Броули (R танцовщица): Видите, какая у меня на ступне кожа – гладкая, белая, как кусок мыла? До этого у меня были очень красивые ступни. Многие так говорили. Я могла и не раздеваться, только скину туфли, и некоторые посетители сразу суют мне деньги.

Д-р Феба Трюффо (3 эпидемиолог): В разгар Пелопоннесской войны в 431 г. до н. э. Фукидид писал о чуме, которая распространилась на север из Эфиопии через Египет и Ливию. Жители Афин страдали от жара, чихания и сильного кашля. Тела наливались кровью, тысячи людей сбрасывали одежды и, пытаясь утолить сильнейшую жажду, тонули в глубоких общественных колодцах и резервуарах. Город-государство был деморализован, флот сильно пострадал. Так корь уничтожила цивилизацию древних греков.

В первом веке до нашей эры вирулентная разновидность ветрянки погнала гуннов из Монголии, где они обитали, на запад, к Риму. Главным врагом великой армии Наполеона стала бактерия Rickettsia prowazeki, или возбудитель сыпного тифа.

Величайшие цивилизации всегда гибли от эпидемий.

Карло Тиенго (R управляющий ночным клубом): Вив? Да, учтите, у нас все танцовщицы ходили под кайфом, по крайней мере пока выступают. В основном под опиатами.

Это не совсем легально, учтите, но очень просто. Кто-то принимает наркотики – по-настоящему колется или нюхает, – а потом подкручивает какой-нибудь готовый «пик», например, транскрипт про крошку Бекки. Все это сгружает на запись, а мы потом убираем из скрипта крошку Бекки. Получается опиатный эффект в чистом виде. Кайф в эфире. И мы кольцуем его и вещаем на сцену. Танцовщица вступает в круг этого кайфа, и все ее заботы как корова языком слизнула.

Д-р Феба Трюффо: В 1347 году Англия была аграрной нацией, которая выращивала и экспортировала зерно. В том же году в Геную прибыли купцы, заразившиеся черной чумой. К 1377 году полтора миллиона англичан погибло – целая треть населения. Поскольку рук на ведение сельского хозяйства не хватало, вся экономика переключилась с зерна на овец, и английская феодальная система была разрушена.

Вивика Броули: Берни стоял на дверях. Просто ужас, что с ним случилось. Его разорвали на куски, и полицейские не успели.

Карло Тиенго: Клиенты, учтите, – совсем другое дело. Наш бизнес – одноразовый, первичный опыт. Если мы засечем, как кто-то сгружает или передает свой опыт в клубе, мы его сразу выбрасываем на улицу.

Чтобы защитить свой товар, мы начали вещать заглушающий эффект. Любой активный порт перестает работать. Сплошные помехи. А то у нас скриптохудожники сидели бы по всему периметру, записывали бы каждую танцовщицу и сгружали в сеть. Одна запись лэп-данса может уничтожить карьеру какой-нибудь бедняжки. Первый говнюк за нее заплатит, а всем остальным достанется на халяву.

Д-р Феба Трюффо: Во время Великой Лондонской Чумы 1665 года до 1 июля еженедельная смертность колебалась между сотней и четырьмя сотнями человек. К концу июня эта цифра составила две тысячи человек. К концу июля умирало шесть с половиной тысяч в неделю, а к концу августа – семь. В то время как обычным источником бубонной чумы считались блохи европейской черной крысы (Rattus rattus), резкое распространение инфекции было вызвано изменением способа заражения. Вместо блошиных укусов чумной микроб Pasteurella pestis начал передаваться от человека человеку через капельки слюны и слизи, извергаемые при кашле и чихании.

Карло Тиенго: В последнее время у нас было много народу, все из-за бешенства. Эти извращенцы, что заразились, не могут переживать то, что скачали из сети. Им приходится идти к нам и платить за первичный опыт. Да, зря я этого не учел. Каждый вторник, если в зале больше шести извращенцев, надо что-то делать. А в ту ночь, когда убили Берни, вокруг сцены стояло с полсотни Слюнявых. Дергались, пускали слюни. Щурились, хотя свет слабый. Все симптомы, точно.

Д-р Феба Трюффо: Начиная с 1490 года, по Европе и Азии распространилась новая эпидемия. Первым симптомом была маленькая язвочка в месте заражения, которая исчезала через три – восемь недель, оставляя после себя небольшой шрам. Через несколько недель возникало впечатление, что инфекция ушла. Китайцы называли ее «кантонскими болячками». Японцы – «китайской болезнью». Для французов это была «испанка», а для англичан – «французская чума». Современное название происходит от имени воображаемого пастуха – персонажа поэмы Джироламо Фракасторо «Сифилис, или Французская болезнь», написанной в 1530 г.

Вивика Броули: Один из моих постоянных клиентов, такой лысый Ночной, выглядел совсем хреново. Сидел, облокотившись на обитый мягким край сцены, и пускал слюни, весь подбородок блестел. У нас правило – «Не трогать», но он тянет пятидолларовую бумажку, сложенную вдоль, будто хочет просунуть мне между пальцев ноги. Дальнобойщик какой-то, кажется.

Раньше, когда у меня было на ногах десять пальцев, я всегда делала себе французский педикюр. Теперь, если бы я разулась в салоне, педикюрша бы заорала благим матом и убежала.

Д-р Феба Трюффо: В последней латентной стадии третичный сифилис ослабляет стенки кровеносных сосудов и приводит к смерти от инфаркта или инсульта. Кроме того, заболевание поражает центральную нервную систему, включая мозг. К симптомам относятся такие изменения личности, как маниакальный оптимизм и повышенная возбудимость, что приводит к сифилитической деменции. Подобная гиперактивность в комплексе с вышеупомянутым повреждением мозга может подтолкнуть больного к навязчивым и неразборчивым половым связям, что способствует еще большему распространению заболевания. Поэтому сифилис прозвали «болезнью Купидона».

Карло Тиенго: Вив шевелит пальцами ног, так она обычно берет деньги. Слюнявый – какой-то извращенец, который в день зарплаты заходит к нам после работы, – встает со своей табуретки и переваливается на сцену. Вив садится, опираясь руками, и сует ногу ему в лицо, как любят эти извращенцы. И кричит!

Вивика Броули: Видите, на правой стопе, где должны быть три пальчика? Вот сколько он запихнул себе в рот. Лысый дальнобойщик. Вцепился руками мне в щиколотку и кусает. Я кричу, зову Берни. Карло стоит за стойкой и ничего не делает. Свободной пяткой я луплю этого по лбу, по глазам… Тут Берни хватает его сзади за плечо и поворачивает к себе.

Он сжимает челюсти, и вдруг – щелк! Этот «щелк» до сих пор стоит у меня в ушах. С тех самых пор моя нога стала такой.

Д-р Феба Трюффо: До 1564 года Иван iv, первый царь Всея Руси, дал подданным свободу мнения и слова. Он принимал прошения от всех сословий, и даже самый бедный подданный мог обратиться лично к нему. У него было трое сыновей, один из которых умер в возрасте полугода, другой был сонным и тупым, а третий присоединился к отцу, когда тот прослыл Грозным.

Все три сына страдали от врожденного сифилиса. У отца прогрессировал сифилис мозга, и после 1564 года он казнил тысячи людей сожжением или варением в кипятке. В Новгороде царь с сыном пять недель забивали заключенных батогами, жарили живьем или топили подо льдом на реке. 19 ноября 1581 года царь заколол копьем со стальным наконечником своего сына, названного в его же честь.

Карло Тиенго: Бенджамин Сирли – его обычно звали Берни – был огромным детиной. Весил три сотни фунтов, не меньше. Один сезон играл в профессиональный баскетбол. Берни разворачивает этого психованного к себе. Отрывает его челюсти от ноги Вив и крутит к себе, а этот псих впивается Берни в шею. В такую вену, что там есть, – яремную.

Д-р Феба Трюффо: Жертвами сифилиса стали король Англии Генрих VIII, короли Франции Карл VIII и Франциск I, а также художники Бенвенуто Челлини, Тулуз-Лотрек и писатель Ги де Мопассан.

В Париже 1500 года треть жителей была заражена сифилисом. По сообщениям Эразма, в среде благородного сословия быть незараженным значило подвергаться обвинению в невежестве и неотесанности. К 1579 году, по данным врача Уильяма Клоуза, сифилисом были больны три четверти жителей Лондона.

Вивика Броули: Странно, чего только не помнишь… Я смотрю на свою ногу и вижу, что из нее торчит проволока. Серебристая проволока и розовая пластмасса. И на секунду я решила, что я робот, какой-то андроид. И только сейчас об этом узнала… Но это не так. Я все еще под кайфом, у меня течет кровь, я в шоке. Но я не андроид.

А проволока – это у того зубной протез, да, протез, и два зуба торчат у меня из ноги. А настоящими зубами он вцепился в горло Берни.

Д-р Феба Трюффо: Как и в случае бубонной чумы, скорость распространения сифилиса резко возросла в связи с изменением природы возбудителя. Скорее всего заболевание пришло в Европу не из Нового Света, а развилось из африканской кожной инфекции под названием «фрамбезия», которая в основном распространялась среди детей, играющих голыми. Бактериологически оба заболевания идентичны, хотя фрамбезия распространяется при любом физическом контакте с кожными высыпаниями. Поскольку в более холодном европейском климате требуется одежда, фрамбезия стала распространяться путем обычного приветствия: поцелуя в губы. Лишь когда заболевание сифилисом приобрело характер эпидемии, европейцы заменили поцелуй рукопожатием, и болезнь стала венерической.

Карло Тиенго: То ли они кровь увидели, то ли что, но каждый Слюнявый и извращенец в клубе набрасываются на Берни. Вив с другими девочками запираются за сценой. Мы с барменом закрываемся в офисе и звоним в полицию. Дверь из цельного дуба, толстая, как телефонный справочник, но все равно слышно, как Берни зовет на помощь.

Д-р Феба Трюффо: Вполне можно предположить, что, как бубонная чума и сифилис, современная эпидемия бешенства вызвана случайными контактами. Бешенство стало болезнью перенаселенных городов. Как и сифилис, это заболевание приводит больного в возбужденное состояние, в котором он стремится к общению с другими и заражает их. Более того, вред, который рабдовирус наносит центральной нервной системе, не позволяет жертве переживать «пики» или каким-либо другим способом наслаждаться нейроскриптами в одиночестве. Соответственно растет вероятность, что инфицированный будет искать развлечения вне дома, в таких рискованных занятиях, как автосалки, или вести беспорядочную половую жизнь.

Вивика Броули: Бедный Берни! Когда копы всех перестреляли, им пришлось вскрывать желудки, чтобы собрать бедолагу по кусочкам. Уши, нос, губы… В больнице мне показали пальцы в ванночке с соленой водой и предложили пришить их заново. На ногтях еще остался красивый французский педикюр с белыми кончиками.

Но я посмотрела на них – пожеванные, полупереваренные – и сказала врачам:

– А ну их!

Page 3

Мэри Кейн Харви (J учительница): Если бы я не работала в школе, о, я бы столько вам порассказала! Бастер Кейси – исключительный молодой человек.

Шериф Бэкон Карлайл: Не забывайте, некоторые, и ФБР в том числе, считают, что бабушка Эстер была жертвой Рэнта номер один.

Мэри Кейн Харви: Бастер никогда не получал по литературе и письму выше «удовлетворительно», но казалось, он может построить целый мир из каких-нибудь палочек, камушков и горстки выученных слов. Это как трэмп-арт, поделки заключенных или моряков, которые трудятся над ними месяцами. Как настоящая модель Ватикана из спичек или Акрополь, склеенный из кусочков рафинада. Такие предметы искусства создаются из простых материалов почти без инструментов, но требуют огромных затрат внимания и времени. Памятники терпению.

Боуди Карлайл: Расскажу, чтобы вы поняли, как за Рэнтом в последнем классе все бегали.

Однажды вечером наши собаки завыли и давай скрести дверь. Как раз дул ветер, и не надо было солнца, чтобы понять: опять секс-торнадо.

Пришел Рэнт, стучит нам в кухонную дверь. Мама по телефону с кем-то ругается, а Рэнт машет мне: мол, выходи. Через плечо у него пустая холщовая торба.

Увидев торбу, мама мотает головой: нет, мол. Но я пинками отгоняю собак от двери и выхожу в темень за Рэнтом. Ветер треплет нам волосы, сдувает вбок воротники рубашек.

На изгороди болтается что-то белое, дикое, живое, как кролик в силках. И презервативы, как серые слюнявые языки. Рэнт снимает один, подносит почти к губам и нюхает. Говорит:

– Преподобный Кертис Дин Филдс. – Улыбается. – Я б эту вонь везде узнал!

Бросает презик в торбу. Потом берет прокладку с малюсенькой красной точкой. Красное пятно на белой подушке, при свете луны совсем черное. Рэнт нюхает пятно и хмурится.

Потом закрывает глаза и снова нюхает. Говорит:

– Да, Лу-Энн Перри, точно, только она опять взялась пить эти фторидные таблетки…

Протягивает мне: мол, понюхай, но я мотаю головой. Не дождавшись помощи от «порядочных», Рэнт собрал весь мусор и угадал каждый член и каждую щель.

Мэри Кейн Харви: В Миддлтоне молодежи фактически негде развиваться. Общественная жизнь сосредоточена на церковных или школьных мероприятиях. Каждые выходные в зале фермерской ассоциации проводят вечеринку, весной бывают танцы с призами, перед каникулами – ярмарка ремесел. На Хэллоуин каб-скауты, чтобы собрать денег, устраивают «дом с привидениями».

Боуди Карлайл: У Рэнта Кейси был нюх, как у собаки. Он, точно породистая гончая, мог выследить по запаху любого. Вечерами дома не сидел, и это его нюху только помогало. За ним в школе все бегали, потому он и знал, чье имя за каждым запахом. К двенадцатому классу эти таланты начали на него работать.

– Смотри сюда, – говорит Рэнт и показывает мне белую подушку с узеньким красным цветком посредине. Маленьким, как фиалка. Даже не нюхая, он говорит: – Мисс Харви, учительница английского.

Ветер приносит вой невидимых собак, звуки нас обтекают.

Что это мисс Харви, он догадался по форме пятна.

– Получается отпечаток киски, – говорит Рэнт, обводя пальцем пятно. – В сто раз неповторимее, чем отпечаток пальца.

Это пятно, говорит, вылитый поцелуй ее нижних губ.

Можно было не спрашивать, откуда Рэнт знает про нижние губы мисс Харви. Как другие рисуют следы животных, он мог нарисовать тебе поцелуи самых разных кисок – что здешних, что проездом. По тому, как был надет презерватив, Рэнт догадывался, с чьего он члена.

В окне кухни виднелся силуэт моей мамы. Она стояла у раковины, выставив локоть, рукой прижимала телефон к уху. Наверное, на нас смотрела. Скорее всего.

Рэнт снял еще одну белую прокладку с темным пятном. Понюхал, оглянулся на мой дом.

Я его спрашиваю:

– Это кто? – и киваю на запекшуюся кровь.

Новый отпечаток – цветок побольше, чем у мисс Харви. Подсолнечник по сравнению с ее фиалочкой.

Рэнт открыл свою торбу и говорит:

– Выбрось из головы.

Нет, правда, говорю я и тянусь за прокладкой:

– Дай понюхать!

Рэнт бросает «подсолнечник» в торбу, идет дальше вдоль изгороди и говорит:

– Я почти точно знаю, что это твоей мамы.

Моя мама смотрит на нас. А по телефону с кем-то ругается.

Когда я гулял с Рэнтом Кейси, время часто останавливалось. В тот раз оно тоже застряло. Этот вечер вечно прокручивается у меня в голове: как над нами висели старые звезды, на которые загадывали желания тогда и загадывают сейчас. Какая была луна, точь-в-точь как сегодня.

Шериф Бэкон Карлайл: Пока Рэнт Кейси прибежал в церковь и мы подоспели к Эстер, ее уже нашли собаки. Старую Эстер, мать Айрин. Айрин осталась собирать ошметки.

Боуди Карлайл: Трахал Рэнт Кейси мою мать или нет, я так и не набрался смелости спросить.

4 – Фальшивые звезды

Эхо Лоуренс (R автосалочница): Когда Рэнт еще не ходил в детский сад, но уже спал в обычной кровати, мать устраивала ему тихий час. Как только большая стрелка кухонных часов указывала на цифру «два», Рэнта заставляли идти наверх и лежать до трех, даже если он был не сонный. Рэнт клал голову на подушку и обнимал плюшевого зайца, которого называл Мишкой.

Попробуйте вспомнить, когда ваши родители впервые увидели, что вы не крошечная копия их самих. Что вы похожи на них, но лучше. Образованнее. Невиннее. А теперь вспомните, когда вы перестали быть их мечтой.

Если ярко светило солнце и на улице лаяли собаки, маленький Рэнт говорил:

– Мишка хочет пойти поиграть…

Если Рэнт не устал, он говорил:

– Но Мишка не хочет спать!..

Руби Эллиот (J соседка): Мы, девочки, которые учились вместе с Айрин Шелби, знаем, что Бастер Кейси мог вообще не родиться. Когда к ней примазался Честер, Айрин было не больше тринадцати, а в четырнадцать она родила. Если честно, Айрин была не в восторге, что в девятом классе у нее на животе растяжки и она кормящая мать.

Эдна Перри (J соседка): Если что, я вам ничего не рассказывала, но до того, как появился Бастер, Айрин говорила, что хочет писать картины и делать статуи. Так и не решила какие. Она даже ходила к доктору Шмидту, чтобы избавиться от ребенка. Просила разрешения у преподобного Филдса. Тут еще ее собственная мать, Эстер Шелби, заявила, что ребенок станет дьявольским проклятием во плоти.

Эхо Лоуренс: Айрин целовала Рэнта в лобик. Садилась на край кровати и грозила пальчиком зайцу:

– Нам все-таки нужно поспать!

Говорила:

– Давай посчитаем звездочки, пока не захочется спать.

И заставляла его считать: одна… две… все наклейки-звездочки на потолке. Четыре, пять, шесть… Пятясь, выходила из комнаты и закрывала за собой дверь.

Руби Эллиот: Я не вру: Эстер сама родила Айрин почти в том же возрасте! И только Чет Кейси был за то, чтобы малыш Рэнт пришел в этот мир. Чет с Айрин поженились, но ей пришлось бросить школу. Сегодня, когда все знают, какую дорожку выбрал Бастер Кейси и какую он устроил эпидемию, понятно, что Айрин зря послушала Чета.

Эхо Лоуренс: Именно тогда, глядя невидящими глазами в потолок, Рэнт исследовал теплые глубины своей головы. Каждый день с двух до трех Рэнт лежал и ковырял в носу. Выуживая тянучие козявки, он катал их между пальцами, пока не почернеют. Черный шарик приставал то к одному пальцу, то к другому и не падал, сколько ни тряси рукой. Каждый слизистый шарик Рэнт приклеивал над подушкой, и белая стена покрывалась черными перчинками. Лепнина из соплей. Приплюснутые кругляши с петлями и завитками – отпечатками Рэнтова пальца. Сувениры из путешествий внутрь головы. Вечный портрет указательного пальца правой руки. Пятнистая радуга, пунктирная арка, которая росла вместе с рукой. Высохшие сопли у самой подушки были простыми черными точками, пыльными памятками о раннем детстве. Через сто дневных снов точки превратились в изюмины, прилепленные на всю длину руки Рэнта, если лежать на спине и не поднимать голову с подушки.

Потолок детской Айрин Кейси оклеила звездочками, которые в темноте светились зеленым.

Изголовье Рэнта было как негатив ночного неба. Липкие черные точки обозначали другие созвездия. До того дня Рэнт не видел разницы.

Эдна Перри: Скажу вам по секрету: первой, кому испортил жизнь этот маньяк Рэнт Кейси, стала Айрин. Первое светлое будущее, которое он уничтожил, было будущим его собственной матери.

Эхо Лоуренс: В тот день, когда Рэнт перестал быть ангелом, мать подтыкала ему одеяло. Наклонившись, она поцеловала Бадди, чтобы тому снились сладкие сны. Круглое личико малыша утопало в подушке. Длинные ресницы трепетали на розовых щечках.

На старых фотографиях Айрин Кейси очень хорошенькая. Не просто молодая, а хорошенькая, какими бывают, когда лицо разглаживается, а кожа вокруг глаз и губ расслабляется. Такой красивой выходишь, только если любишь того, кто тебя снимает.

Мать Рэнта – красивая молодая мама, прикосновение мягких губ за ушком. Шепот: «Спи крепко!», теплое дыхание с привкусом сигарет. Конфетный запах шампуня. Цветочный аромат крема.

Она дышит ему в ухо:

– Ты мамино сокровище! Ты мой ангелочек!

Так говорят почти все матери, пока они с ребенком единое целое.

– Ты мамин самый лучший человечек…

В тот миг, еще до мертвых коровьих глаз, укусов гремучих змей и эрекций на уроке, именно в тот миг Рэнт и его мать в последний раз настолько близки. Так любят друг друга.

Тот миг… Конец всего, что хотелось бы продлить навечно.

Доктор Дэвид Шмидт (J миддлтонский врач): По моему мнению, оба Кейси были довольно плохими родителями. Я не раз наблюдал, что многие молодые люди считают своих детей чем-то вроде розыгрыша. Или наказания. А ребенок просто есть. Он не отделан хромом, на нем нельзя разъезжать по дорогам. Он не даст вам работу в кабинете с кондиционером.

Чет Кейси считал ребенка одновременно худшим врагом и лучшим другом.

Эхо Лоуренс: И вот мать Рэнта наклоняется над кроватью. Одной рукой она убирает волосы с лобика малыша. На нее смотрят ярко-зеленые глаза, огромные на детском личике. Его глаза считают ее звезды.

Хорошенькая молодая мама Рэнта встает, чтобы пойти на кухню, или в сад, или к телевизору, но замирает. Не разгибаясь, она смотрит на стену над подушкой, сощуривается, напрягает глаза. Ее губы приоткрываются. Серые глаза моргают, моргают, впериваются в стену, красивый остренький подбородок тонет в шейных складках. Мать Рэнта тянет руку, чуть выставив палец вперед, чтобы что-то сковырнуть ногтем. На гладкой коже между бровей появляется бороздка.

Рэнт крутится в постели, выгибает спину, чтобы увидеть, куда смотрит мама.

Мать спрашивает:

– Что это?..

Она стучит ногтем по черному комку, кусочку чего-то мягкого, похожего на раздавленный изюм. Комок отстает от стены и падает на подушку рядом с Рэнтом. У его лица крошечный черный отпечаток пальца.

Мать Рэнта обводит глазами всю арку черных точек, целый рой слизистых клякс, которые спиралью сходятся к голове ее ангелочка.

Как говорил Рэнт: «Некоторые из нас рождаются людьми. Остальные…»

В некотором смысле все одинаковы. Присмотрись – и увидишь высохшие сопли. Мы все находили что-то клейкое под сиденьями и столами.

Преподобный Кертис Дин Филдс (J пастор миддлтонской христианской общины): Маленький Рэнт? Не было греха, который он бы не мог совершить. Нет, Бадди вырос таким грешником, что грехов его хватило на всю семью.

Эхо Лоуренс: Этот миг был из тех, что длятся всю жизнь. Он промелькнул перед Рэнтом за секунды до смерти. Время замедлило ход, притормозило, замерло. Стало одиноким островком в огромном мутном океане детства.

Миг, растянутый в годы, сморщенное, искаженное лицо матери. Кожа пропала, остались лишь мышцы. Губы задрались, истончились, обнажили зубы и розовые десны. Веки задергались, задрожали, пальцы иссохли и скрючились, как когти. В этот вечный миг красивая молодая женщина, наклонясь над постелью Рэнта, обратила к сыну новое лицо старой карги и прохрипела:

– Ты…

Карга сглотнула, трепыхнув тощим кадыком. Потрясла дряхлыми когтями перед пятнистой стеной.

– Ты…

Рэнт, лежавший на спине, изогнулся, чтобы посмотреть на свою гордость, на свою коллекцию.

Со всеми такое бывало: когда родные впервые понимают, что ты растешь не таким, как они.

Фальшивые звезды Айрин против настоящих соплей Рэнта.

Его гордость и ее стыд.

Лоуган Эллиот (3 детский друг Рэнта): Я не вру. В детстве Кейси не делал ничего особенного. Ну, разве только вырывал корни и сжигал мосты.

Шот Даньян (R автосалочник): В такие моменты ты словно неудачный эксперимент, от которого родители никогда не открестятся. Утешительный приз. А сами мать и отец – это бог, причем настолько тупой, что не создал ничего лучшего, чем ты.

Ты растешь и становишься ходячим доказательством, что родители не идеальны. Их несостоявшимся шедевром.

Эхо Лоуренс: Мать выпрямилась и посмотрела на маленького Рэнта с высоты собственного роста. Она сказала низким и чужим голосом, который потом всю жизнь отдавался у Рэнта в ушах:

– Ты мерзкое маленькое чудовище!

В тот день Рэнт перестал быть для матери «Мишкой». И по-настоящему появился на свет. Родился.

Первым делом в новой жизни Рэнт заснул.

Из полевых заметок Грина Тейлора Симмса (R Историка): На следующий День Благодарения после того, как «черные вдовы» закусали бабушку Эстер, Айрин Кейси перестала сидеть на кухне, хотя следующей на очереди за взрослый стол была Хетти, прабабушка Рэнта. Очередность была не менее четкая, чем записи имен и дат жизни в семейной Библии.

Шот Даньян: Что, жутко? К вечеру бабка Хетти начинает ерзать и чесаться. Лисья горжетка, которую она надевает по всякому торжественному случаю, две или три лисьи шкуры с набитыми головами и лапами приколоты вокруг шеи – так вот, эта гребаная горжетка полна блох.

Жутко – не то слово. На старого человека ветер дунет, и он готов. Перелом бедра. Пчелиный укус. Ложка тунца с душком. Блохи, как «черные вдовы», еще одна неотъемлемая часть счастливой жизни на лоне природы. Не знаю кто – бурундуки, сурки, суслики, кролики, овцы или белоногие мыши, – но какие-то зверюги нанесли им блох. Сначала у бабушки Хетти болит горло и голова. Потом – живот. Потом начинается сильная одышка. Час в больнице, и она умирает от пневмонии.

Из полевых заметок Грина Тейлора Симмса: Последняя эпидемия чумной палочки Yersiniapestis, переносимой крысами, имела место в Лос-Анджелесе в 1924-м и 1925 гг. Оказалось, распространение инфекции было вызвано повсеместным уничтожением колоний луговых собачек, для чего в колонии вводили животных, зараженных чумой. К тридцатым годам 98 процентов местной популяции луговых собачек вымерли, а оставшиеся 2 процента до сих пор являются бессимптомными носителями бубонной чумы.

Эхо Лоуренс: Он часто просыпался от собственного крика. В кошмарах, как рассказывал Рэнт, он видел вуальку бабушки. Черное кружево вдруг начинало шевелиться, шляпа оживала, разрывала себя на клочки, черные нити ползли по щекам и кусали бабушку Эстер. Она кричала. Еще в этих кошмарах Рэнт слышал, как лают собаки, но никогда их не видел.

Шериф Бэкон Карлайл (J детский враг Рэнта): В этих снах его просто-напросто совесть мучила! За то, что убивал старушек. И разносил заразу.

Шот Даньян: Такие милые пушистики из фильмов о природе. Каждый год около двадцати человек сталкивается с чумной мешетчатой крысой или бурундуком. Их лимфоузлы раздуваются, как шары, пальцы на руках и на ногах чернеют, и они умирают. Люди, конечно. Не пушистики.

Эхо Лоуренс: А вы спросите у Айрин Кейси о стене в комнате Рэнта. Она ведь в конце концов все заклеила обоями. Для нее сухие сопли вреднее асбеста.

Даже когда Рэнт вырос и стал жить в отдельной квартире, стену над его кроватью лучше было не трогать.

Айрин Кейси (J мать Рэнта): Насколько я помню, мы действительно оклеили спальню Бадди обоями, когда ему исполнилось два или три года. Там были ковбои, которые стреножили лошадей, и кактусы, все это на коричневом фоне, чтобы не было видно грязи. Ужасно темный рисунок, но для комнаты мальчика практичный.

А если вы про козявки на стене – этого больше не повторилось. Бадди был прелестным ребенком. Настоящим ангелочком! Мы наклеили ему на потолок звезды, которые светятся в темноте, и его маленькие ковбои скакали под звездами. Да, про козявки все правда, но остальное… Я бы никогда не назвала своего ребенка чудовищем или дьявольским проклятием.

И Бадди не стал бы об этом рассказывать.

5 – Невидимое искусство

Боуди Карлайл (J детский друг Рэнта): За несколько недель до Пасхи руки миссис Кейси начинали вонять уксусом. Хуже, чем осенью, когда ставили маринады. На плите у миссис Кейси постоянно кипела вода. Сначала – чтобы сварить яйца. Потом – чтобы их выкрасить. В эту воду она добавляла уксус и резала всякое барахло, чтобы был цвет.

Кейси, хотя и жили в деревне, кур не держали. Худшее, что в наших краях можно сказать о людях, – что они покупают яйца. А миссис Кейси покупала. Причем только белые, леггорновские, и в основном на Пасху.

Если открыть сетчатую дверь на кухню Кейси – тр-р-р… бэмс! – увидишь, что миссис Кейси сидит, облокотившись на стол. Очки для чтения сползли на кончик носа. Голова откинута. Посреди стола белая свеча, толстая, как церковная, с ароматом ванили. Вокруг пламени образовалось прозрачное озерцо растопленного воска. Миссис Кейси макает в этот воск вышивальную иглу, а в другую руку берет белое яйцо. Зажимает яйцо между указательным пальцем и большим, чтобы можно было его крутить, и пишет растопленным воском на скорлупе.

Хочешь, не хочешь – засмотришься.

Из полевых заметок Грина Тейлора Симмса (R Историка): Молодежь украшает свой дом зеркалами. Старики – картинами. А жители деревенских общин, по моему скромному наблюдению, демонстрируют свои поделки – сомнительные результаты наличия некоторого свободного времени, узкоспециальных моторных навыков и недорогих материалов.

Боуди Карлайл: Эти узоры были невидимы, как секретные письма, и только миссис Кейси знала, где на белом яйце нет белого воска.

На плите бурлят кастрюли, из каждой свой запах вперемешку с уксусом. Лук. Свекла. Шпинат. Вонючая краснокочанная капуста. Черный кофе. В каждой кастрюле свой цвет: желтый, красный, зеленый, синий, коричневый. Все выкипает и разваривается. Обеда нет.

Она скосила глаза на кончик носа и так внимательно смотрит на воск, что рот открывается. А рот у нее каждый день в году накрашен алой помадой. И вот она, не глядя на нас, говорит:

– Если жуете смолу, выплевывайте. Над плитой лежат крекеры!

Мы – это я с Рэнтом.

Если проторчать на кухне подольше, миссис Кейси могла рассказать, как воск не дает яйцу закраситься. У ее локтя лежали яйца, сваренные вкрутую. Они казались белыми, а на самом деле были раскрашены, то есть размечены. Когда смотришь, как миссис Кейси рисует на яйцах, забываешь, что снаружи тебя ждет муравейник. Или дохлый енот. Или коробка спичек.

Даже если хочешь обедать, обо всем забудешь!

Из полевых заметок Грина Тейлора Симмса: Любопытно, что столь многие культуры занимаются требующим высокой концентрации, но эфемерным искусством как духовным ритуалом, молитвой или медитацией.

Боуди Карлайл: И вот однажды миссис Кейси облокотилась о стол, окунает иглу в воск, в другой руке держит яйцо и, не глядя на нас с Рэнтом, говорит:

– Берите по яйцу или кыш отсюда! А то я нервничаю.

Миссис Кейси дала нам по игле и холодному крутому яйцу и наказала не трясти стол.

– Сначала придумайте что-нибудь, – говорит.

И показала, как окунать кончик иглы в свечу и подносить прозрачную капельку воска к скорлупе магазинного леггорновского яйца.

– Рисуйте иглой то, что вы придумали, – говорит.

Капля за каплей. Белое на белом. Невидимый узор.

Секрет.

Рэнт ей:

– А ты мне скажи! Я не могу придумать, что нарисовать.

А мать ему:

– Что-нибудь придумается.

Из полевых заметок Грина Тейлора Симмса: И словенские писанки, и песчаные мандалы тибетских буддистов объединяет то, что внимание художника полностью сосредоточивается на объекте. Несмотря на эфемерность результата, сам процесс помогает выйти за пределы времени.

Боуди Карлайл: Рэнт, я и миссис Кейси сидим за кухонным столом, склонившись над свечой, крошечное пламя которой тонет в солнечном свете, и рисуем то, что знаем только мы. Никому не хочется есть. Был бы только воск и яйцо в руках. Несмотря на запахи всякой вкусной зелени из кастрюль. Мы даже не вздрогнули, когда сетчатая дверь открылась – тр-р-р… бэмс! – и в кухню зашел мистер Кейси.

– Что на обед? – спрашивает он.

– А ты разве сегодня не поел в столовой? – говорит миссис Кейси, скосившись на яйцо.

Рэнт замер и перестал брать из свечи воск. Не шевелится, не дышит.

А я – я рисую на своем яйце восковой день: солнце с лучами, дерево, мой дом, облачко в небе, и все это знаю только я.

Мистер Кейси говорит:

– Айрин, не делай этого с парнем.

Миссис Кейси ему:

– Ты же сказал, что поешь в столовой.

Мистер Кейси подходит к плите, сует нос в каждую кастрюлю и говорит:

– Не порть его.

Не отрываясь от своего яйца, от невидимой тайны, миссис Кейси переспрашивает:

– Что-что не делать?

Рэнт ничего не рисует.

Мистер Кейси говорит:

– Не порть парня, ему жениться!

И тянется к миске с яйцами, что стоит у ее локтя. Яйца чисто-белые, но на самом деле расписанные ее тайными письменами за все утро. Невидимое искусство.

– Не эти! – говорит миссис Кейси, поднимая глаза и глядя на него поверх очков.

Но два яйца уже исчезли, пропали в руке мистера Кейси.

Тогда миссис Кейси как закричит, громко-громко, будто на улице:

– Не эти!!!

Мистер Кейси отворачивается к окну и – стук, стук, стук! – стучит яйцами о край раковины, чтобы их почистить.

А я – я рисую в небе невидимую восковую птицу, которая пролетает над моим домом. И на дереве ставлю малюсенькие капельки воска – яблоки.

В тот полдень я впервые почувствовал, что время остановилось. Рэнт и его мама застыли, вокруг серный запах яиц, уксуса и переваренных овощей, проходит неделя, лето, сотня дней рождений. Мы сидим, а солнце в окне над кухонной раковиной стоит целый век.

Даже настенные часы затаили дыхание.

Мистер Кейси ел яйца, глядя из окна. В его тени пламя свечи стало видимым. Скорлупки, воняющие серой, он бросает прямо в слив. Съедает эти два яйца, и сетчатая дверь – тр-р-р… бэмс! – закрывается.

Тогда солнце шевельнулось и поплыло к оконной раме. Время снова пошло. И все часы затикали.

Шериф Бэкон Карлайл (J детский враг Рэнта): Не надо объявлять Чета Кейси негодяем за преступления его сына. Как я понимаю, с рождения мы никого не любим. Любовь – это навык, который надо освоить. Как собака учится не гадить дома. Или как талант, который ты развиваешь или не развиваешь. Или мышца. Если ты не научился любить кровную родню, ты никогда не полюбишь по-настоящему. Никогда и никого.

Боуди Карлайл: Когда миссис Кейси деревянной ложкой положила первое яйцо в краску, мы впервые за весь день увидели секретные картинки друг друга.

Она опустила мое яйцо в кастрюлю с вареной краснокочанной капустой, которая воняла уксусом и газами, а достала его голубым. Как небо. Если не считать тех мест, где воском были нарисованы яблоня с яблоками, дом, облачко и солнце на небе. Мой дом, куда я хотел вернуться до того, как придет мистер Кейси.

Свое яйцо миссис Кейси положила в кастрюлю с вареной свеклой и достала красным. Как кровь. Если не считать восковой росписи, сложной, как паутина или кружевной тюль. Только это не тюль, а какие-то слова. Красивые, как стихи в «валентинках». Слишком красивые, чтобы читать.

Мать Рэнта берет в ложку его яйцо и спрашивает:

– В какой цвет?

– В зеленый, – говорит Рэнт.

– В зеленый так в зеленый, – говорит она и кладет яйцо в кастрюлю с разбухшим скользким шпинатом.

Когда миссис Кейси достает яйцо из кастрюли, оно какое-то полосатое. Расчерчено на квадратики.

Рэнт трогает яйцо пальцем. Потом еще раз. Берет с ложки. Ухватив его с одного конца, опускает другой в кастрюлю с вареным луком. В желтую краску.

Рэнт поднимает желто-зеленое яйцо в полоску. Белые восковые линии похожи на линии на школьном глобусе.

– Красивый ананас, – говорит миссис Кейси.

– Это не ананас, – поправляет ее Рэнт.

Наполовину зеленое, наполовину желтое, расчерченное на квадратики. Рэнт поднимает его, зажав пальцами, и говорит:

– Это осколочная граната МК-2.

Начинена, говорит, гранулированным тротилом. Дальность броска – до ста футов. Радиус рассеивания осколков – тридцать три фута. Чугунный корпус с бороздами для улучшения дробления при разрыве. Радиус убойного действия – семь футов.

Рэнт кладет «гранату» на кухонное полотенце, где сушатся яйца, мое – синее, его мамы – красное. И говорит:

– Давайте таких побольше наделаем!

Эхо Лоуренс (R автосалочница): По рассказам Рэнта, сад безраздельно принадлежал его матери. Газон – отцу. Айрин узнавала время по цветам. После крокусов – тюльпаны, незабудки, ноготки, львиный зев, розы, красоднев, рудбекия и подсолнух. После шпината – редис, салат и ранняя морковь. Для Честера Кейси одна неделя – это время между стрижками газона. Один час – пора передвигать разбрызгиватель. Мы все живем по разным часам и календарям.

Однажды на Пасху, рассказывал Рэнт, его мать спрятала яйца в тюльпанах и розовых кустах. Дала ему корзинку и говорит:

– Счастливой охоты, Бадди!

У Рэнта на руке до сих пор остался шрам, где паук его укусил.

Боуди Карлайл: Утром на Пасху Рэнт сует руку под какой-то цветок или куст и отдергивает. Его глаза – чпок! – выпучиваются: на руке сидит паук. Рэнт сшибает его, но кожа уже покраснела. Вены потемнели, набухли, укус жжет и дергает.

Рэнт с плачем бежит на кухню жаловаться. Пальцы уже распухли и затвердели, рука как бейсбольная перчатка.

Мистер Кейси бросает взгляд на сына: одна рука толстая и красная, в другой болтается розовая пасхальная корзинка, щеки все мокрые. И говорит:

– Замолкни!

Шот Даньян (R автосалочник): Рэнт очень хорошо помнил, как по дороге в церковь умерла его бабушка Эстер. Как ее зубные протезы прикусили язык.

Боуди Карлайл: А миссис Кейси – та в ванной наводит марафет.

Мистер Кейси шлепает Рэнта по заду, обтянутому лучшими воскресными брюками, и говорит не приходить домой, пока не найдет все яйца.

Рэнт все мотает распухшей рукой, хнычет, что это «черная вдова», что он сейчас умрет. Плачет, больно, мол.

Отец разворачивает его за плечи и выталкивает во двор.

– Когда принесешь все яйца, позовем тебе врача! – Мистер Кейси закрывает перед ним сетчатую дверь и добавляет: – Если поторопишься, может, руку не отрежут!

Шериф Бэкон Карлайл: Рэнт всегда говорил: надо уезжать, выбираться отсюда и искать себе новую семью. Но я думаю, это невозможно. Если не можешь принять родных со всеми их недостатками, ни один чужой тебя не устроит. Рэнт научился только бросать семью.

Боуди Карлайл: Рэнт весь нарядный: галстук-бабочка, белая рубашка, черные лакированные туфли, поясок.

Обычная, даже скучная охота за пасхальными яйцами превратилась в гонки со смертью. Детские ручонки раздвигают цветы, ломают стебли. Ноги топчут петунии. Давят зеленую бахрому моркови. Рэнт чувствует, как с каждым стуком сердца яд из руки перекачивается ближе к мозгу. Боль от укуса почти пропала, онемела кисть, потом и вся рука.

Мать выходит на улицу и видит, как Рэнт сопит, уткнувшись носом в компостную кучу, в которую превратил ее сад. На лице – паутина из слез и грязи.

Эхо Лоуренс: Так его и оставили. Сели в машину и поехали на пасхальную службу.

Опять тот же миг. Конец того, что хотелось бы продлить навечно.

Боуди Карлайл: Рэнт так и не нашел остальных яиц. Родители приезжают домой, а он показывает им те три, что уже были в корзинке. И все. За весь день – три яйца и паучий укус. Зато рука съежилась до нормального размера.

Из-за этого самого паука, из-за этой «черной вдовы», Рэнт подсел на яд.

Даже сама миссис Кейси, которая долго бродила среди своих помятых и вырванных цветов, не нашла ни единого яйца. В это лето ее саду пришел безвременный конец. А через неделю – газону мистера Кейси.

Эхо Лоуренс: Вот смотрите. Рэнт рассказал мне, что нашел все яйца и сложил в коробку, которую спрятал в каком-то сарае. Каждую неделю он тайком приносил два-три яйца и прятал в какой-нибудь ямке, как раз перед тем, как его отец собирался стричь газон. А яйца уже стали черными, противными и тухлыми до невозможности.

Когда его отец натыкался на такое яйцо газонокосилкой, взрывалась бомба и все заливала вонью. Лезвия косилки, траву, ботинки и штаны отца. Разрисованные гранаты Рэнта стали минами. Газон и сад – зонами поражения. Рэнт говорил, у них во дворе выросли настоящие джунгли. Все стены в черных вонючих брызгах, а трава такая высокая, что веранды не видно, будто в доме никто не живет.

Боуди Карлайл: Часть яиц он покрасил в серый с красной полоской, как гранаты ABC-M7A2 со слезоточивым газом, а остальные – в салатовый с белым верхом, как дымовые AN-M8.

Миссис Кейси перелила всю краску в бутылки. Алые и желтые, синие и зеленые бутылки – вот все, что осталось от ее сада. Чтобы краска не выцвела на солнце, миссис Кейси спрятала ее подальше в шкафчик над холодильником.

Весь год Рэнт воровал разноцветную краску. До самого Рождества он выуживал из грязного белья отцовские трусы и капал туда пипеткой чуть-чуть желтого.

Каждый раз, помочась сидя, мистер Кейси мотал членом, чтобы стряхнуть последнюю каплю. Даже промокал бумажкой. Но каждую неделю у него в трусах появлялись желтые пятна. Когда Рэнт перешел на красный, его отец чуть не умер от страха.

Эхо Лоуренс: Уже взрослым Рэнт любил сачковать с работы, закапав в глаза красной пищевой краской. Говорил начальнику – конъюнктивит. Ну, знаете, воспаление глаз. Чтобы получить больничный на неделю, капал желтым, мол, гепатит. А высший пилотаж – это когда Рэнт приходил на работу и ждал, чтобы его цветные глаза увидели другие. Тогда шеф сам заставлял его идти домой.

Рэнт забирал меня, и мы ехали искать себе команду.

Боуди Карлайл: Мистер Кейси потратил уйму денег, чтобы вылечить инфекцию мочевого пузыря, которой у него никогда и не было. Съел столько антибиотиков, что весь год не мог нормально сходить по-большому.

Эхо Лоуренс: Перед гибелью Рэнт дал мне вареное яйцо. Сказал, что на скорлупе что-то написано воском, но прочитать это невозможно, потому что воск белый и яйцо белое. Если с ним что-то случится, сказал Рэнт, я могу покрасить яйцо и прочитать послание.

Теперь яйцо такое старое, что я боюсь его трогать. Если скорлупа треснет, будет такая вонища, что меня выселят.

Боуди Карлайл: Уже после того, как Рэнт уехал в город и погиб, приезжали фэбээровцы, устроили мне допрос с пристрастием. Вы бы видели, как у них глаза загорелись, когда я рассказал о пасхальных гранатах!

Айрин Кейси (J мать Рэнта): Зимой после того лета, когда Чет перестал стричь газон, все собачьи стаи валялись у нас во дворе. Втирали в шерсть эту вонь. Те же самые, что разорвали бабушку Эстер. Не понимаю, как может нравиться такая гадость! Вонища мерзкая до ужаса, а звери ею будто гордятся.

Page 4

Уоллес Бойер (J продавец автомобилей): Хороший продавец перво-наперво вручает клиенту визитку. Здоровается, представляется и тут же дает визитку, потому что исследования показали: девяносто девять процентов покупателей пользуются визиткой продавца как поводом уйти из салона. Даже если им не нравитесь ни вы, ни ваши машины, большинству покупателей неловко, что они отняли у вас время. Визитная карточка смягчает эту неловкость. Так что, если хотите поймать клиента, дайте ему визитку сразу, как только представитесь, и он никуда не денется.

Психологи, которые изучают поведение людей, утверждают, что за первые сорок три секунды знакомства мы определяем доход человека, возраст, интеллект и степень нашего к нему уважения. Поэтому умный продавец носит приличные костюмы, не скребет в затылке и потом не нюхает ногти.

Одно серьезное исследование, проведенное в Лос-Анджелесе в тысяча девятьсот шестьдесят седьмом году и с тех пор не раз подтвержденное, гласит: пятьдесят пять процентов общения людей основано на языке тела: как мы стоим, на что опираемся, как смотрим друг другу в глаза. Еще тридцать восемь процентов – это тон голоса, скорость, с какой мы говорим, и громкость. А самое удивительное – только семь процентов информации передается со словами.

Главный талант хорошего продавца – умение слушать.

Это называется «вести» клиента: подстраивать свое дыхание под его дыхание; если он постукивает ногой или барабанит пальцами, делать то же самое с той же скоростью. Если он чешет за ухом или вытягивает шею, подождите двадцать секунд и повторите. Прислушивайтесь к его словам и наблюдайте, как движутся его глаза в разговоре. Почти все клиенты получают информацию через зрительный канал, поэтому они почти всегда смотрят вверх. Влево вверх, если что-то вспоминают, и вправо вверх, если говорят неправду. Другие обучаются через слуховой канал, и они обычно смотрят из стороны в сторону. Самая маленькая группа познает мир через движение или осязание. Эти в разговоре будут смотреть вниз.

Визуалы скажут: «Посмотрите» или «Я вижу, о чем вы». «Это невообразимо!» или «Увидимся позже». Эхо Лоуренс из таких: вечно меряет тебя взглядом.

Клиенты-аудиалы говорят: «Послушайте», «Звучит неплохо» или «Скоро поговорим». Например, Шот Даньян. В глаза почти не смотрит, но быстрой оживленной речью можно его заинтересовать.

А кинестетики скажут: «Я держу руку на пульсе». Или «Есть контакт», или «Состыкуемся позже». Вот как мальчик Недди Нельсон: всегда стоит слишком близко и вечно трогает тебя и похлопывает, чтобы убедиться, что ты слушаешь.

Если продавец правильно «ведет» клиента, он перенимает способ получения информации – визуальный, аудиальный или осязательный. То есть в разговоре направляет взгляд вверх, в сторону или вниз. Ваша цель – найти точки соприкосновения. Не все любят бейсбол или даже рыбалку, но каждый без ума от самого себя.

Вы – ваше главное хобби. Вы специалист по самому себе.

Хороший продавец всего лишь смотрит вам в глаза, повторяет ваши движения, кивает, смеется или хмыкает, показывая свой интерес (эти звуки и жесты называются вербальными знаками внимания). Продавец дает вам понять, что он в таком же восторге от вас, как вы сами. И тогда у продавца и клиента возникает общая страсть: клиент.

Есть еще масса приемов: скрытые команды, преодоление возражений, «горячие кнопки», вопросы-привязки, добавочные и контрольные вопросы… И это далеко не все. Любой хороший продавец скажет: прежде чем подумать, много ли вы знаете, клиент хочет убедиться, что вы к нему неравнодушны.

А самый лучший продавец умеет притворяться, что он к вам очень-очень неравнодушен.

9 – Рыбалка

Боуди Карлайл (J детский друг Рэнта): Теплая шерсть – мои пальцы натыкаются на что-то живое. Рэнт подзуживает: суй глубже. Рука жирная и скользкая. Я уже обгорел, но валяюсь в песке и шарю в норе, даже не прохладной, а холодной. В темной норе какого-то зверя. Может, скунса. Или мешетчатой крысы, или койота.

Рэнт смотрит мне в глаза:

– Нащупал?

Я вслепую касаюсь спутанных корней полыни, гладких камешков, а потом… хм-м-м… шерсти животного. Мягкие волоски отодвигаются в глубь норы.

Рэнт приказывает:

– Тяни руку за ним.

Порывом ветра уносит комок жирной фольги из-под мясного рулета, испеченного миссис Кейси. Мы с Рэнтом мяли пряный фарш, пока он не забился под ногти и пальцы не стали скользкими. Сейчас моя рука исчезла в земле, вытянулась, как я и не ждал. Я пытаюсь снова нащупать чью-то шкуру, а под ней дрожащее сердце. Оно бьется почти так же часто, как мое.

Лу-Энн Перри (J детская подруга Рэнта): Говорят, если Рэнту нравилась девочка, он ее целовал. А мальчиков брал на «рыбалку». И то, и то – испытание.

Боуди Карлайл: В жару почти все шли к реке удить рыбу, а Рэнт – в другую сторону.

Он брел по пустыне все утро, потом ложился на бок прямо так и по локоть запускал руку в какую-нибудь грязную дыру. И ему было наплевать, что там за тварь – скорпион, змея или луговая собачка. Рэнт шарил в этой темени наобум и надеялся на худшее.

Раз та «черная вдова» на Пасху его не убила, Рэнт решил найти средство покрепче. «Меня же привили от дифтерии и кори, – часто говорил он. – А гремучка – моя прививка от скуки».

Укус водяного щитомордника он называл «прививкой от работы по хозяйству».

В половине случаев гремучие змеи забывают впрыснуть яд, когда кусают. Рэнт говорит, в книгах пишут, что гремучки и щитомордники боятся тебя больше, чем ты их. Тело, которое излучает уйму тепла, вот что видят змеи. Что-то огромное и горячее – и змея вынуждена раскрывать свои складные клыки и – хап! – вонзать их тебе в руку.

Ничто Рэнта так не бесило, как укус всухую. Боль без яда. Прививка без лекарства. Все его руки и ноги были покрыты двоеточиями без красных рубцов – пустыми укусами.

Вместо обычной рыбалки Рэнт отправлялся за дом, мимо бочки для сжигания мусора, мимо машинного сарая, через поля люцерны, где поливочные машины – тик-тик-тик – расстреливают водяными очередями жаркое солнце. После люцерны открывался целый горизонт лоховины – мохнатой, с длинными серебристыми листьями. За ней – горизонт сахарной свеклы. За свеклой – другие посадки. А за всем этим – проволочная изгородь, облепленная шарами перекатиполя, которые стремятся попасть внутрь. На колючей проволоке болтаются прокладки и презервативы, полные миддлтонской спермы и крови.

А потом остается еще горизонт. Три горизонта от задней веранды Кейси, и ты в пустыне. Рэнт называл свои походы за укусами «рыбалкой».

Айрин Кейси (J мать Рэнта): Еще муравьиные укусы должны были нас насторожить. Бастер вечно приходил весь в красной сыпи от огненных муравьев. Такая боль, что большинство детей бы ревело. А он терпел ее легко, как потницу.

Боуди Карлайл: Его родные и половины не знали! В школе Рэнт закатывал рукав и считал укусы: огненный муравей, бродячий паук, скорпион… Все его прививки.

Весь девятый класс по пятницам, когда мы играли в вышибалы против двенадцатиклассников, выпрашивал себе освобождение от физкультуры. Мол, гремучая змея недавно укусила. Пока старшие избивали нас всех в кашицу, Рэнт стягивал носок и предъявлял учителю распухшую красную ступню. И две дырочки, откуда сочится прозрачная юшка, похожая на яд.

Но я-то знал, что это его прививка от игры в вышибалы.

Для Рэнта боль была первым горизонтом. Яд – вторым. Болезнь – всего лишь таким же рубежом.

Из полевых заметок Грина Тейлора Симмса (R Историка): Яд паука «черная вдова» убивает всего около пяти процентов укушенных. Через час после укуса нейротоксин под названием альфа-латротоксин распространяется по лимфатической системе жертвы. Мышцы живота сокращаются и затвердевают, живот становится похожим на стиральную доску. Возможна рвота, обильное потоотделение.

Еще один распространенный симптом – приапизм. Яд «черной вдовы» – природное средство от эректильной дисфункции. Рэнт не рассказал папе с мамой, но в ту Пасху у него впервые была эрекция. В детской психике секс и яд совершенно перемешались.

Эхо Лоуренс (R автосалочница): Вот почему Рэнт в змеях души не чаял. Даже в городе без «черной вдовы» или бурого паука-отшельника он бы ничего не стоил в постели. Он называл их укусы «стимулирующей инъекцией».

Повторять дома не советую, но член твердый несколько часов. Встает как по команде. И огромный, что твой рычаг переключения передач. Вколол чуть глюконата кальция, и все в норме.

Шериф Бэкон Карлайл (3 детский враг Рэнта): Зачем Рэнту Кейси были все эти укусы? Кайф поймать. Яд – это тоже наркотик. Кайф. Я вам как служитель закона говорю: наркоманы – ненормальные люди. Когда вы дослушаете до конца, как Рэнт ловил свой кайф, будете в шоке.

Боуди Карлайл: Меня не спрашивайте. Я так и не понял, в чем тут кайф. Пока другие ребята нюхали керосин или клей для авиамоделей, Рэнт чуть ли не все лето валялся под каким-нибудь кустом полыни. Все бежали от реальности, а Рэнт к ней готовился.

Грязные дыры под сдвинутыми камнями, куда нельзя заглянуть, – вот будущее, которого мы так боялись. Когда Рэнт совал туда руки и не умирал, он переставал бояться. Он закатывал штанину и, сидя на песке, совал голую ногу в нору койота. Медленно, как другие пробуют воду в ванне, не горячо ли. Если понаблюдать за ним, было видно, как Рэнт стискивает руки, упирается в песок, крепко зажмуривается и набирает в рот воздуха.

На дне дыры сидит скунс, енот, койот с выводком или гремучая змея. Сначала мягкая шерсть или гладкая чешуя, теплая или прохладная, а потом – чамк! – укус целого рта зубов. Нога Рэнта вздрагивает. Но он не отдергивает ногу, как другие, кто рвет кожу еще больше, потому что тащит из плотно сжатых челюстей. Нет, Рэнт давал зверю расслабить хватку. Или ухватить еще раз, посильнее. И отпустить, потому что надоело. Потом теплое дыхание на пальцах – кто-то обнюхивает ногу. Под землей чей-то мокрый язык лижет Рэнтову кровь.

Только тогда Рэнт вытаскивал ногу из норы. Кожа порвана и изжевана, но чисто вылизана. И с чистой кожи капает – кап-кап-кап! – чистая кровь. Глаза Рэнта – сплошные зрачки. Он снимает второй ботинок с носком, закатывает штанину и сует голую часть собственного тела в темноту, чтобы посмотреть, что будет.

Все лето пальцы Рэнта на руках и на ногах искусаны и сочатся кровью. По укусу, по дозе яда за раз Рэнт готовился к чему-то серьезному. Прививал себя от страха. Любое будущее, самая ужасная работа, женитьба, армия – это наверняка лучше, чем челюсти койота.

Эхо Лоуренс: Вот смотрите. Когда я познакомилась с Рэнтом Кейси, в первый вечер мы сидели в итальянском ресторане, и он спрашивает:

– Тебя никогда не кусали змеи?

Он в пиджаке, и я еще не знаю, какие у него страшные руки. А он дразнится, будто это дефект, говорит:

– Подумать только: столько лет прожить, а на тебя ни разу не брызнул скунс…

Словно моя жизнь – образец осторожности и всяких ограничений.

Рэнт вздыхает и качает головой над своей тарелкой спагетти. Потом косится на меня одним глазом:

– Если ты никогда не болела бешенством, считай, ты никогда не жила.

Нет, ну какая наглость! Иисус из деревни.

Только представьте: он даже не умел переключать передачи на рулевой колонке.

Да что там! В тот вечер он впервые увидел равиоли!

Доктор Дэвид Шмидт (3 миддлтонский врач): Этот маленький негодяй Кейси каждый раз успевал заболеть, но не удосуживался сообщить родным об укусе. Вирус бешенства передается со слюной инфицированного животного. Любой укус, лизание и даже чихание могут быть заразны. Попадая в организм, вирус распространяется по центральной нервной системе и поднимается по позвоночнику в головной мозг, где размножается. Начальная стадия называется «эклипсной», потому что симптомов нет. Больной распространяет заразу, но выглядит и чувствует себя нормально.

Эклипсная фаза длится от нескольких дней до многих лет. И все это время ваша слюна заражает других.

Боуди Карлайл: Рэнт предпочитал «пикам» свою рыбалку. Он говорил: «Может, моя жизнь пустая и скучная, но по крайней мере она моя, а не ширпотребная, секонд-хендовская, с чужого плеча».

Шот Даньян (R автосалочник): Подставляться под укус гремучей змеи – это, скажу я вам, примитив.

Доктор Дэвид Шмидт: Самое возмутительное – Бастер Кейси пользовался большой популярностью у противоположного пола. Без всяких сомнений. За последние десять лет мы лечили шесть случаев бешенства у мужчин. Все шесть – сам Бастер. А у женского пола – сорок семь. В основном заболевали его же одноклассницы; два случая – учительницы. В то же самое время три из них решили прервать беременность от неназванного отца.

Лу-Энн Перри: Куда ни кинь, Бастер был опасен для окружающих. А еще он часто играл в «бутылочку».

Полк Перри (J сосед): Говорят, Рэнт Кейси больше жил с бешенством, чем без него. А если так долго растить в башке жука, обязательно с катушек съедешь. Хотя некоторым сумасшедшие как раз нравятся.

Лу-Энн Перри: Я от Бастера не беременела, но бешенством заражалась довольно часто. Первый раз – когда мы встали под омелой на рождественском утреннике в пятом классе. Всего один поцелуй. Я была в красном бархатном джемперочке с белой блузкой. Стояла на сцене в первом ряду и выводила «О, святая ночь», милая, как ангелочек с длинными светлыми кудрями. Прямо как картинка – и бешеная.

Спасибо Бастеру Кейси!

Доктор Дэвид Шмидт: Обвинять во всех случаях заражения одного парня несправедливо. Но с тех пор, как Бастер Кейси уехал, у нас перестали болеть бешенством.

Лу-Энн Перри: Очень многие девочки заражались, как я. Добрая половина класса, как началась средняя школа. Бренда Джордан говорила, что заразилась, когда все кусали яблоко на Хэллоуин, а она была после Бастера, но она просто с ним целовалась.

Некоторые относились к Бастеру Кейси, как он сам – к змеям. То, что мама с папой запрещают. Маленькая ошибка, которая спасет тебя от более крупной.

Поцелуй с Бастером – такая ошибка. Хуже будет, если ее не сделать. Когда симпатичный мальчик два-три раза заразит тебя бешенством, ты придешь в себя на всю жизнь и выберешь мужа поспокойнее.

Эхо Лоуренс: На втором свидании Рэнт начал ворушить кучи листьев в парке. Один из безотказных способов подцепить бешенство – возиться с летучими мышами. Поройтесь под листьями – и обязательно найдете мышь, которая вас укусит. Вспомните об этом, когда в следующий раз захочется поваляться осенью под деревьями.

Лу-Энн Перри: Говорят, этот мальчик всем нравился. Всем, кроме собственного папаши.

Шот Даньян: Что, прикольно? Тринадцатилетний сын с сексуальными проблемами, наркоман, который любит гремучих змей, да еще и больной бешенством, – можно спокойно назвать его самым ужасным отцовским кошмаром.

Лу-Энн Перри: Еще Бастера Кейси называли ошибкой, которую девочке надо совершить пораньше, чтобы успеть оправиться.

Боуди Карлайл: Мы сидим в пустыне, за три горизонта от остального мира. Рэнт опять смотрит мне в глаза:

– Чуешь, как бьется сердце?

Я нащупал шерсть. Глажу ее. Под землей. Как в могиле. Моя рука белая-белая. Скользкая и воняет жирным мясным рулетом.

Я горю на солнце и киваю: да.

Рэнт улыбается:

– Не убирай руку.

Чувствую шерсть, мягкую и теплую. И тут – чпок! – что-то втыкается в перепонку между большим и указательным пальцем, что-то острое вонзается в кожу. Моя рука вздрагивает так сильно, что ударяется о стенки туннеля. Нора плотно сжала мой локоть, держит руку до плеча. Боль жжет по самую ключицу, я пытаюсь вытащить руку.

Рэнт охватывает меня сзади за грудь и помогает.

В моей руке не двоеточие от змеиных зубов. Не подковка от укуса койота. Кровь толчками бьет из большой и ровной дыры.

Рэнт смотрит на кровоточащий разрез и говорит:

– Есть укус. Это кролик.

У нас сочится кровь из рук и ног, стекает на песок под горячим солнцем. Рэнт вздыхает:

– Вот оно… Вот так должно быть в церкви.

10 – Оборотни

Д-р Феба Трюффо (J эпидемиолог): Первейшим запретом у древних народов было не пить из водоема, где бывают волки. Более того, наши предки не доедали животных, скажем, оленя или лося, задранных стаей. Бытовало мнение, что нарушение любой из этих заповедей – или обычный волчий укус – превращает человека в легендарное чудовище, кровожадного и жестокого человека-волка. В оборотня.

Как ветхозаветный запрет на употребление в пищу свинины и моллюсков, без сомнения, не давал верующим погибнуть от трихиниллеза или сальмонеллеза, так и эти древние суеверия предотвращали контакт со слюной, содержащей рабдовирусы – род морфологически сходных вирусов с отрицательной цепью РНК, которые на протяжении всей истории жизни на земле заражали популяции млекопитающих.

Дениза Гарднер (J риэлтор): Как сейчас вижу: Марго, громко топая, выходит из дома навстречу подругам. Вся в черном кружеве и чулках в сеточку, словно каждый вечер – Хэллоуин.

Эта тварь висит у нее на свитере, как меховое украшение. Брошка. Страшными коготками вцепляется в пряжу. Иногда Марго закалывала волосы и сажала летучую мышь сверху. А то вешала на ухо, как сережку. Вся ее готская компания по летучим мышам с ума сходила. Кожистые маленькие вредители! Я про мышей, не про ее подружек. Летучая мышь – идеальная мерзопакость для подростка с вампирскими наклонностями. Их купили всем друзьям Марго. Стыдно, конечно, но мы и думать не думали, что все так повернется. Летучих мышей не продавали бы в зоомагазинах вместе со щенками и котятами, если бы они были опасны. Так сказал Шон, мой муж.

Шон Гарднер (J строительный подрядчик): Нашу дочь звали Марго, но друзья-вампиры обращались к ней «Монстр». Она дала мыши кличку «Монстрик», а потом сократила до «Монти».

Д-р Феба Трюффо: До эпидемии Кейси крупнейшая вспышка бешенства в современности возникла из-за несоблюдения протокола импорта. Согласно Карантинным правилам ввоза товаров (42 CFR 71.54), в США продавать летучих мышей для содержания дома противозаконно. Импортируемые летучие мыши могут поступать лишь в аккредитованные зоопарки и исследовательские заведения. Однако в 1994 году единичная процедурная ошибка привела к тому, что партия из нескольких тысяч египетских плодоядных летучих мышей (Rousettus aegyptiacus) была впущена в страну для продажи через зоомагазины.

Шон Гарднер: Мы купили Марго летучую мышь в подарок на Рождество. Точнее, купила она сама, а мы с ее матерью вернули ей деньги. Триста долларов. Тварюга из Египта или еще какого-то забытого богом места. А корм тоже недешевый. «Корм для крыланов» или «Мышиная радость»… Бред какой-то. Ее мать старалась держаться от этого зверя подальше.

Этот Монтик ужасно вонял.

Д-р Феба Трюффо: Каждый год лишь двадцать процентов инфицированных сообщают, что их укусило или поцарапало животное. Типичный случай произошел в штате Вашингтон в марте 1995 года. У четырехлетней девочки в комнате обнаружили летучую мышь. Поскольку ребенок не сообщил о контакте с животным, профилактическое лечение не было назначено. Впоследствии оказалось, что и ребенок, и летучая мышь заражены.

У сурков заболевание распространяется, когда здоровое животное заходит в нору, где ранее обитало больное.

Поскольку рабдовирус передается преимущественно со слюной, обычный кашель или чихание могут заразить окружающих. Например, в лифте или салоне самолета. Строго говоря, заразиться бешенством не сложнее, чем простудой. Только при простуде симптомы появляются сразу.

Дениза Гарднер: Учителя жаловались, что Марго очень нервная. Постоянно беспокоилась, отвлекалась. Иногда чего-то пугалась. Такой вот у нас был проблемный ребенок. Ее друзья-готы вели себя точно так же. Всегда угрюмые и невежливые. Ужасно! Нам и в голову не приходило… Когда Марго получила «неудовлетворительно» по международной политологии, педиатр выписал ей риталин.

Д-р Феба Трюффо: При заражении объект обычно чувствует щекотку в месте контакта, укуса или царапины. Если инфекция попадает в организм через слизистую, зона контакта приобретает повышенную чувствительность. При орально-генитальном заражении, как в случае с серотипом Рэнта, наблюдается характерное ощущение щекотки в генитальной и перигенитальной области, по отзывам, скорее приятное, чем неприятное. Этим, возможно, объясняется быстрое, почти молниеносное распространение эпидемии среди населения.

Шон Гарднер: Симптомы включают мрачность и антисоциальное поведение, стремление к уединению, чередующееся с приступами враждебности и агрессии. Если бы Центр контроля заболеваний лечил каждого подростка с такими симптомами… Ни одно государство денег не напасется!

Д-р Феба Трюффо: После инкубационного периода или эклипсной фазы, которая длится от шести до девяноста дней, вирус размножается в тканях, примыкающих к месту заражения. Ретроградный аксоплазматический поток быстро разносит вирус по центральной нервной системе. Он заражает нейроны стволовой части мозга, продолговатый мозг, гиппокамп, клетки Пуркинье и мозжечок – вторгается в цитоплазму, размножается и процветает. Это сопровождается дегенерацией стволовой части мозга, полушарий и аксонов, а также демиелинацией белого вещества.

По мере роста вируса заражению подвергаются ткани, содержащие большое количество нервов, в частности, слюнные железы. На первой, продромальной стадии симптомов объект страдает от жара, тошноты, головной боли, усталости и сниженного аппетита.

Шон Гарднер: Честно говоря, если подумать, как в наше время ведут себя дети, кто обвинит нас в невнимательности? Вы посмотрите, как они танцуют.

Дениза Гарднер: Шон говорил, все дело в музыке, которую они слушают.

Шон Гарднер: Жена говорила, что во всем виноваты видеоигры.

Д-р Феба Трюффо: За продромальной фазой следует фаза сенсорного возбуждения, которая характеризуется повышенным слюноотделением, сокращением мышц, бессонницей, ярко выраженной агрессией и стремлением что-то кусать или жевать.

Когда инкубационный период заканчивается и объект демонстрирует подозрительное поведение, лечение невозможно. Третий и последний этап заболевания – паралич и кома. При аутопсии, если антитела бешенства ввести в образцы мозговой ткани, под флуоресцентным микроскопом обнаруживаются антигены.

Дениза Гарднер: Ситуация стала просто невыносимой. И тут нам звонит Сильвия Леонард. Мать Дина Леонарда, одного из готов, приятелей Марго. Короче, звонит она и говорит, здрасьте, летучая мышь Дина сдохла. Его пушистик свернулся в ящике с бельем, и оттуда пошла дикая вонь. Сдох. Сильвия спрашивает: а мышь Марго не заболела? И не остался ли у нас чек, чтобы она попробовала вернуть деньги за мертвую мышь?

Мы достаем из-под кровати Марго обувную коробку, а оттуда такая вонь, что мы еле на ногах устояли. Мы даже открывать ее не стали. Шон, мой муж, понес ее на задний двор и похоронил Монтика рядом со всеми тушканчиками, хомяками, котятами, золотыми рыбками, ящерицами, попугайчиками, морскими свинками, мышками и кроликами, которые Марго в свое время у нас выпросила. Клянусь вам, наш задний двор просто вымощен мертвым зверьем.

Д-р Феба Трюффо: Название «рабдовирус» происходит от санскритского слова, употреблявшегося за три тысячи лет до нашей эры, «rabhas», что означает «совершать насилие». К девятнадцатому веку вирус отмечали на всех континентах, особенно в Европе. Обычно при подозрении на бешенство люди кончали жизнь самоубийством.

Есть слухи, что инфицированных часто убивали соседи. Из страха. Или сочувствия.

На протяжении истории вирус сменил несколько популяций носителей. В восемнадцатом веке заболевание переносили в основном лисицы обыкновенные, или рыжие (Vulpes vulpes). Когда лис привезли для охот в британском стиле, вирус закрепился и в Новом Свете. В девятнадцатом веке полосатые скунсы (Mephitis mephitis) так часто страдали водобоязнью, что люди начали называть их «сумасшедшими кошками». С шестидесятых годов двадцатого века бешенство все чаще встречается среди енотов-полоскунов (Procyon lotor) и в меньшей степени койотов, или луговых волков (Canis latrans), на долю которых приходится в среднем пятьдесят инфекций в год. Для сравнения, эта цифра для насекомоядных мышей составляет семьсот пятьдесят случаев в год.

До появления серотипа рабдовируса Рэнта в год умирало не более ста тысяч человек, преимущественно в тропических или субтропических регионах. Несмотря на ежегодные миллиардные затраты, столетие прививок и работу с населением, в 1993 году скорость распространения вируса бешенства среди животных достигла исторического пика.

В связи с эпидемией, приписываемой Бастеру Кейси, в настоящее время человечество является самой крупной популяцией носителей этого вируса.

Шон Гарднер: Как я понял, бывает два вида бешенства. Есть «тихое», когда ты не сходишь с ума и никого не кусаешь. Ты просто сворачиваешься в комочек под кроватью и умираешь. А есть еще обычное, «злобное», которое бывает у восьмидесяти процентов людей. Когда ты брызжешь слюной, ругаешься, машешь руками и бьешь все, что у тебя в комнате, включая коллекцию фарфоровых кукол, называешь отца «грязным, дерьмоедским, ублюдочным, дебильным импотентом». У нашей Марго было именно такое.

Дениза Гарднер: Нам стыдно, конечно, но мы стали оплакивать Марго в тот день, когда ей исполнилось тринадцать и она впервые покрасила волосы в черный.

Д-р Феба Трюффо: Можно предположить, что все древние запреты на скотоложство имели целью исключить переход рабдовирусов или любой другой инфекции на людей.

В древности бытовало и такое мнение, что оборотнями станут незаконные дети жрецов, а также дети, зачатые в инцесте.

Дениза Гарднер: Мне очень стыдно, но когда я впервые что-то заподозрила, когда мне впервые пришло в голову, что это бешенство, я списала все на притворство. Марго и вся ее компания готов всегда грубили и делали вид, что не такие, как все. Они как будто мечтали заболеть бешенством. Ну, я уже сказала, мне очень стыдно.

Д-р Феба Трюффо: Пока размножающийся вирус распространяется по сенсорным и моторным нервам, организм может месяцами не проявлять симптомов, но в то же время заражает другие организмы. По всей видимости, именно этот сценарий имел место с предполагаемым суперносителем Бастером Кейси.

Эпидемиологи отказались от термина «нулевой пациент». Теперь мы называем любого человека, вызвавшего десять или более заражений, «суперносителем».

Бастер Кейси стал для бешенства тем же, чем Тифозная Мэри Мэллон – для тифа, Гаэтан Дюга – для СПИДа, а Ли Сонг – для атипичной пневмонии.

Шон Гарднер: Наша Марго… Ну, вы сами все знаете. Погибло столько ее друзей, не только Дин Леонард, что мы устроили групповые похороны. И все-таки похороны детей-готов совсем другие. Да, это ужасная трагедия, и все-таки… Наша Марго выглядела лучше – ну, здоровее, – чем до того, как заболела. Ее друзья пришли на похороны мрачные и разодетые, почти как на выпускном вечере. Не танцевали, не улыбались, не смеялись. Мрачные, все в черном…

Да что там, все было точно как на ее выпускном вечере.

Page 5

Боуди Карлайл (J детский друг Рэнта): Можете смеяться, но одно лето палочка лакрицы стоила у нас пять золотых долларов. А пластмассовый водяной пистолет – пятьдесят.

Весна Зубной феи поставила всю миддлтонскую экономику с ног на голову.

А начиналось все так. Однажды в субботу Рэнт приходит в скаутском галстуке и говорит моей матери: мы, мол, уходим на целый день собирать старые банки из-под краски. Чтобы получить значок за сбор вторсырья.

Мы с Рэнтом тогда были «галстучными» скаутами. Если родители могли купить тебе только желтый галстук на шею, ты считался каб-скаутом низшего ранга. У других мальчиков, из семей побогаче, была темно-синяя форменная рубашка. У совсем богатых – и рубашка, и брюки. У Милта Томми был настоящий скаутский нож в ножнах, скаутский ремень с латунной пряжкой и компас, который пристегивается к ремню. А еще наградная лента, вся в значках. Он носил ее на каждое собрание.

Бренда Джордан (J детский друг Рэнта): Только никому не говорите! Когда мы с Рэнтом Кейси встречались, он рассказывал мне об одном чужаке. Когда его бабушка Эстер лежала на дороге при смерти, к ним откуда ни возьмись подъехал этот чужак. Пообещал присмотреть за Эстер, да еще посоветовал Рэнту, где найти золото. На вид обычный человек, такой высокий и старый.

Еще этот старикан сказал, что он настоящий отец Рэнта и приехал к нему из города. Сказал, Честер Кейси ему никто.

Боуди Карлайл: Сколько мы ни пыхтели, чтобы заслужить красивый значок, он все равно стоил пять долларов. Такие суммы были не для нас с Рэнтом.

И мы пошли по окрестным фермам с тачкой. Стучались в двери, спрашивали: можно забрать ржавые банки со старой, высохшей краской? Скаутский проект по сбору металлолома, говорит Рэнт, и люди улыбаются, рады сбыть с рук всякий хлам. Так до вечера, пока мы не натаскали в сарай Рэнта целую кучу банок.

Рэнт снимает отверткой одну металлическую крышку. Внутри остатки розовой краски от спальни, которую давным-давно перекрасили. Забытые цвета комнат, перешедших другим хозяевам. Никаких неожиданностей: везде обычная засохшая краска. Вдруг под одной из крышек Рэнт находит скомканную газету. В некоторых комках – что-то твердое. Мы начали их разворачивать и обнаружили старые бутылочки. Черно-синие стеклянные бутылочки и баночки от крема и лекарств.

Газета на ощупь мягкая, как фетр на бильярдном столе, и не белая, а желтая. Там написано о преступлениях, призванных покончить со всеми преступлениями, о войнах и эпидемиях, которые объявляют концом света. Что ни год, то конец света.

Хартли Рид (J владелец магазина «Придорожный»):

Одна девочка – Джорданов – принесла целую горсть золотых монет. Почти все – доллары с головой Свободы тысяча восемьсот девяносто седьмого года выпуска. Я потом узнал, что она камнем расколотила бабушкины вставные челюсти, а на выпавшие зубы выменяла, как это дети называли, «деньги от Зубной феи». Отдала мне монеты и унесла домой кукольный дом по спецзаказу из каталога «Уокерс».

Боуди Карлайл: В банках из-под краски оказалась куча монет. Золотых и серебряных, плотно упакованных, чтобы не звенели. На некоторых – орлы, которые дерутся со змеями. На других – красивые девушки или старики. Девушки стоят и почти голые, а от стариков видны только лица в морщинах.

Рэнт назвал тех, кто спрятал эти деньги, золотыми жуками. Потому что они не доверяли правительству и банку. Не доверяли соседям, семье и даже собственным женам. Старые одинокие скопидомы, сказал Рэнт. Накопили золота и серебра и умерли от сердечного приступа, не успели никому рассказать свою главную тайну.

Еще он сказал, что мы золото не воруем, потому что владельцы давно умерли, а их законные наследники не заслужили любви стариков и не узнали о заначках. Пиратские сокровища. Банки с краской, которые стоят по полкам в гаражах, ржавеют в сараях и валяются в кузовах брошенных автомобилей.

Оказывается, Рэнт заранее знал, что там будут деньги. Не в каждой банке, но будут. Он знал об этом давно, но собирать банки не стал, пока не придумал, как объяснить, откуда на нас свалилось такое богатство. Чтобы два «галстучных» скаута, которые не могут купить себе даже скаутский значок, тратили золотые и серебряные деньги, отчеканенные сто и больше лет назад.

Хартли Рид: Спрос и предложение! Никто не заставлял детей тратить деньги под дулом пистолета. Они могли покупать, что захотят. Вполне естественно, когда возрастает спрос, растут и цены. Когда каждый ребенок в деревне просит вишневую шипучку, цена на шипучку обязательно поднимется.

Боуди Карлайл: Инфляция – вот как Рэнт собирался отмыть наши пиратские сокровища. Мы начали спрашивать у всех пятиклассников, начиная с самых близких приятелей: у кого зуб шатается? Если у кого-то выпадал зуб – хрусть! – мы давали ему серебряную или золотую монетку и говорили: скажи, дала Зубная фея. В пятом классе почти все догадываются, что Зубная фея – вранье, но родители этого не говорят.

Каждые выходные мы собираем банки из-под краски. Заходим на фермы подальше, где еще больше бесхозных денег.

И каждую неделю мы раздаем еще больше золота и серебра и говорим детям: скажите, что это от феи за молочный зуб.

Почти все уже понимали, что Зубной феи нет, и все-таки мамы и папы не хотели признаваться, что наврали про Зубную фею, Санта Клауса и остальных. Мы врем родителям, они врут нам, но никто не хочет признаваться.

Пятиклассники на нас с Рэнтом не доносили, потому что не хотели, чтобы деньги у них забрали, и надеялись получить еще.

Все увязли в одном и том же вранье.

Можно заставить врать уйму народу, если у них есть свой шкурный интерес. А когда все говорят одну и ту же неправду – это уже правда.

Ливия Рошель (J учительница): Я в том году как раз работала в пятом классе. Девочка Эллиотов принесла мне золотую монету и спросила, сколько на нее можно купить шоколадных рулетиков. Мы прочитали про монету в библиотеке. Оказалось, это «голова Свободы» тысяча восемьсот пятьдесят восьмого года выпуска. На верхней стороне – женский профиль, слово «Свобода» вместо короны, а вокруг – тринадцать звезд.

В книге было написано, что монета стоит пятнадцать тысяч долларов.

Я испугалась, что девочка украла монету, и спросила, откуда она ее взяла. А девочка Эллиотов говорит, что монету оставила Зубная фея взамен зуба, который у нее выпал. И показывает мне дырку. Обычный молочный зуб.

Боуди Карлайл: За премоляры мы давали пять долларов золотом. За моляры – десять. Сайлас Харлан утверждал, что за каникулы лишился двенадцати резцов, девяти клыков и шестнадцати зубов мудрости. На самом деле старшие школьники продавали свои зубы пятиклассникам за половину денег. Кто-то пытался всучить лошадиные зубы, собачьи, даже коровьи, сжеванные по самый корень. Рэнт Кейси стал настоящим зубным специалистом. Мог отличить серебряную пломбу от ртутной амальгамы. Целый, но сломанный зуб от спиленной верхушки. Рэнт складывал зубы у себя в комнате сначала в банках из-под супных консервов, потом в жестянках из-под сигар, потом в обувных коробках, потом в больших магазинных пакетах. Миддлтонский музей зубов.

Благодаря нам обогатился весь пятый класс, и теперь наше с Рэнтом богатство не вызывало подозрений. За каждую отданную золотую или серебряную монету мы оставляли себе по две. У Рэнта получилось в два раза больше, потому что он свои не тратил.

Когда по деревне стали ходить такие деньги, наши траты казались вполне разумными. При новом уровне жизни – даже обычными.

Капитаны брали взятки и пускали на подачу даже самых отстойных игроков. Учителя начальной школы тайком хватали сотни в обмен на отличный табель. Нянек подкупали чистым серебром, чтобы не заставляли идти спать и давали смотреть кино после полуночи.

Ливия Рошель: Мистер Рид из магазина был только рад продавать им конфеты! Вот вам еще один яркий пример: магазин убрал отдел «Подарки для леди» и расширил отдел игрушек и товаров для хобби так, что тот уперся прямо в мороженые полуфабрикаты. Целый год половину магазина занимали шоколадные батончики, пневматические ружья и куклы. За новым печным фильтром приходилось ездить за тридевять земель, зато у нас в магазине было семнадцать видов ракет и хлопушек.

Боуди Карлайл: Мы поняли, что люди готовы продать что угодно кому угодно, если им достаточно заплатить. В Миддлтоне произошла инфляция. Дети, избалованные подарками от Зубной феи, не горели желанием косить газоны. Пустые бутылки, которые обычно собирали и сдавали, теперь валялись на дорогах и никого не интересовали.

У нас это назвали «подхалимской» теорией процветания: детки разбогатели, а взрослые лебезят, юлят и подлизываются, чтобы деньги у них выманить.

Задним числом я скажу, что мы с Рэнтом вызвали местное возрождение, экономический бум. Дети купили новые велосипеды, а владелец магазина «Придорожный» наконец заасфальтировал парковку. Осенью все пошли в школу в ковбойских сапогах из кожи ящерицы. На ремнях – пряжки в стиле родео, все в бирюзе. На руках часы, да такие тяжелые, что некоторых детей набок перетягивали.

Второй бум пришел на Рождество, когда Санта Клаус взялся набивать чулки пятиклассников, не важно, хорошо они себя вели или нет, золотом и серебром.

Ливия Рошель: Я пыталась донести до учеников, что реальность – это договор. Все вещи, от бриллиантов до жевательной резинки, имеют ценность лишь потому, что все мы с этим согласны. Законы вроде ограничения скорости – законы потому, что большинство согласно их соблюдать. Я пыталась убедить детей, что золото стоит гораздо больше, чем та дребедень, на которую они его тратят, но передо мной были словно индейцы, которые продавали земли своих предков за бусы и безделушки.

Да, дети Миддлтона подстегнули нашу экономику. Через неделю девочка Эллиотов начала тайком есть конфеты на уроке. К старшим классам ее лицо стало похоже на котлетный фарш.

Эхо Лоуренс (R автосалочница): Самое ужасное, что, кроме Рэнта, почти никто и не знал, на что шли некоторые, чтобы заполучить это золото.

Мэри Кейн Харви (3 учительница): Дети рассказывали мне, что одна женщина продает ледяные стружки с вишневым сиропом в бумажном конусе, две порции за золотой доллар. Я часто наблюдала, как ребята два раза куснут лакомство, а остальное бросают прямо в траву на площадку.

Незаработанные деньги тратятся очень быстро.

Бренда Джордан: В каждую семью Зубная фея приходила по-разному. Эллиоты – те заворачивали выпавший зуб в салфетку и клали под подушку. Наутро в салфетке находили денежку. Перри – те кидали зуб в стакан, наливали воды до половины и ставили на кухонный подоконник. Утром на месте зуба оказывались деньги. У Хендерсенов был такой же ритуал, как у Эллиотов, только салфетка кружевная и называлась «зубным платочком». Перри всегда брали один и тот же стакан, красивый, хрустальный, и называли его «зубным стаканом». В моей семье зуб клали в воду и ставили на ночь на прикроватный столик. А окно открывали так, чтобы оставалась щелка, через которую могла залететь фея.

Один-единственный раз я чуть не выдала Рэнта Кейси. Я тогда поменяла свой зуб в стакане на серебряный доллар Моргана тысяча восемьсот девяносто седьмого года. А утром нашла обычный четвертак, современный. Я поняла, что мои родные подменили деньги, а серебро взяли себе, но надо было притворяться довольной.

Кэмми Эллиот (J детский друг Рэнта): Взрослые врут, что есть Зубная фея. Дети врут им в ответ. Все знают, что все врут. Потом взрослые продают несмышленышам гелиевые шары по сто баксов. Взрослые воруют у детей, а торговцы обдирают их самих. Жадность на жадности сидит.

Вот вам крест: в то лето миддлтонцы перестали друг другу верить. С тех самых пор ничье слово не имеет ценности. Все считают друг друга обманщиками. И все равно улыбаются и делают реверансы.

Шот Даньян (R автосалочник): На этот День Благодарения на очереди за стол взрослых – бабушка Рэнта, Бел. За ней – дядя Клем. Потом – дядя Уолт и тетя Пэтти. Рэнт рассказывал, его мама стояла и считала на пальцах: четыре, пять, шесть родственников должны умереть, пока она сможет поесть как взрослая.

Еще не кончился обед, как бабушку Бел залихорадило. Жар сто пять по Фаренгейту, а жалуется на озноб. Плюс к этому головокружение, усталость, боли в мышцах. Рэнт говорил, бабушка Бел не могла вздохнуть. Оказалось, в легких водянка – почки уже не работали. На полпути к больнице бабушка Бел перестала дышать.

Эхо Лоуренс: Как выяснилось, бабушка Бел умудрилась подцепить смертельный вирус. Он называется «хантавирус» и передается, как сказал Рэнт, «белоногим оленьим хомячком». Мышь испражняется, и какашки высыхают в пыль. Ты эту пыль вдыхаешь, и за шесть недель вирус тебя убивает.

А бабушка Бел хоть и пожилая дама, но красила губы красной помадой и пудрила нос.

Рэнт говорил, полиция проверила тальк в пудренице Бел, и, конечно, он наполовину состоял из мышиного дерьма. Молотых сушеных какашек каких-то полевых грызунов. Целая пудреница этой гадости. Тайна раскрыта. Вроде как.

Шот Даньян: Только не спешите объявлять Рэнта Кейси этаким серийным убийцей-натуропатом: пауки, блохи, мыши и пчелы. Хотя можно сказать и так…

Боуди Карлайл: На небольшую часть своего золота я купил синюю скаутскую форму, нож, ремень и компас. Поскольку Милт Томми ходил в шестой класс и сокровищ от феи ему не досталось, я заплатил ему сто золотых баксов за ленту со всеми наградными значками. От «За оказание первой помощи» до «За проявленную гражданскую совесть».

Люди действительно готовы продать все, если цена их устроит.

И еще я понял, что купленная за деньги награда не стоит ни шиша.

7 – Дом с привидениями

Боуди Карлайл (J детский друг Рэнта): Рэнт потратил свое золото всего один раз: взял тачку и пошел на мясоконсервную фабрику Перри.

Преподобный Кертис Дин Филдс (J пастор миддлтонской христианской общины): Каждый год в зале фермерской ассоциации устраивали «дом с привидениями»: развешивали старый промасленный брезент, воняющий дизельным топливом, и получался очень темный туннель, через который надо было проходить. Причем туннель поворачивал направо и налево, петлял и кружил, чтобы запутать ребенка и заставить идти подольше. Дети собирались в начале лабиринта, и Рэнт проводил их по одному. Внутри были всякие аттракционы. На дальнем конце – праздник с конкурсом карнавальных костюмов, тортами и конфетами. Однажды делали «пиньяту».

В туннеле было темно, хоть глаз выколи, а вспышками освещалось что-нибудь страшное. В конце – темнее всего; а Рэнт еще и завязывал детям глаза. Потом совал их руку в большую миску с вареными рожками, перемешанными со сливочным маслом, и говорил: «Это мозги». Давал пощупать виноград с кукурузным маслом или облупленные яйца и говорил: «Это вырванные глаза». В наше время дети совсем не пугаются. Когда ребенок в темноте сует руку в теплую воду с желатином и слышит «Это свежая кровь…», ему уже не хватает воображения испугаться.

Луэлла Томми (J соседка): В конце туннеля с привидениями, где устроили праздник, дети едят торт и играют в «Утю-Утю». И в «Передай апельсин». Некоторые дети просят салфетку, чтобы вытереть руки, потому что трогали поддельные мозги, легкие и всякие страхи. Другие ребята просто вытирают руки о свою или чужую одежду.

Маленькая девочка Эллиотов выходит из туннеля, руки по локоть красные. Прямо багровые. И плачет. Сама в костюме ангелочка, с бумажными крылышками на проволоке из старых вешалок и нимбом с золотыми блестками. Трет глазки, размазывает красное по лицу. И, всхлипывая, говорит:

– Рэнт Кейси положил мне в руку настоящее живое сердце!..

Я сказала ей:

– Нет, милая, оно было не настоящее!

Поплевала на салфетку, чтобы вытереть ей мордашку, и говорю:

– Это был просто помидор без шкурки!

Сначала я даже испугалась, что девочка так разнервничалась. Встаю на колени, вытираю ей личико бумажной салфеткой, а бумага рвется. Тут я замечаю, какое все клейкое, вся юбка склеилась. И в черных точках. Это свернувшиеся кусочки. Это не красная краска. И еще запах. Кроме вони старого брезента и креозотного запаха, как от шпал на жаре, я слышу сладковатый запах то ли календулы, то ли детского горшка… Запах тухлого мяса.

Гленда Хендерсен (J соседка): Боже, боже! Все дети – у кого пальцы, у кого руки по запястье, у кого по локоть и даже выше – в крови. Измазаны все костюмы: пиратов, фей, бродяг – все измазаны. Все в крови, уже не красной, она запеклась и почернела. Дети трогали торт и запачкали кровью ванильную глазурь. Оставили кровь на черпаке для фруктового пунша и на апельсине, с которым играли в «Передай апельсин». А после «Свистящих крекеров» все крекеры были в бурых отпечатках.

По бетонному полу из черного туннеля тянется много-много маленьких отпечатков кроссовок и сандалий, клейких и кровяных следов. Лоуэлл Ричардс, учитель старших классов, берет у кого-то фонарик и идет разбираться.

Шериф Бэкон Карлайл (J детский враг Рэнта): Это хуже, чем самые ужасные снимки с места преступления, какие показывают полицейским!

Луэлла Томми: Люди говорили, когда родился Бадди, Айрин Кейси принесла домой и заморозила свой послед. И мне сначала подумалось, что Бадди развесил там экспонаты: «Повешенный», «Призрак», «Взгляд в ад» и «Плацента Айрин Кейси»…

Слава Богу, я ошиблась – но ненамного.

Полк Перри (J сосед): Догадайся я, что Рэнт Кейси задумал, ни за что не продал бы этому хулигану глаза! А вышел верный знак, что из мальчика вырастет убийца.

Лоуэлл Ричардс (J учитель): Рэнт Кейси в темноте берет за руку мальчика Хендерсенов и кладет в разные миски. Я высвечиваю фонарем кровь, густую как пудинг. Легкие с бойни: свиные и бычьи, серые, комковатые. Скользкие серые мозги, перемешанные и помятые. Кишки и почки вывалены прямо на пол.

В салатнице покачиваются глаза разных размеров. Коровьи, свиные, лошадиные, все таращатся в потолок, все в кровавых отпечатках пальцев. И эти кошмарные отходы нагреваются и начинают вонять – почки, мочевые пузыри и целые противни кишок.

Полк Перри: Говорят, там творился настоящий ужас. Повсюду – отрезанные языки.

Лоуэлл Ричардс: Я смотрю и вижу, как Рэнт Кейси открывает ладонь мальчика Хендерсенов и кладет в нее что-то блестящее и темное со словами: «Это сердце…»

Огромное сердце мертвой коровы.

А мальчик хихикает, глаза у него завязаны, и сжимает рукой сердце. Из отрезанных сосудов сочится кровь.

Боуди Карлайл: Жутковато, конечно, но мы превратили зубы в золото, а золото – в глаза. Все в жизни – либо плоть, либо деньги, и нельзя иметь и то, и другое сразу. Это как быть одновременно живым и мертвым. Невозможно. Приходится выбирать.

Шериф Бэкон Карлайл: Ну, Кейси есть Кейси. Он, конечно, сделал вид, что все не нарочно. Мол, он думал, что так и делают «дом с привидениями». Мол, столь уважаемые и высокочтимые столпы общества, как взрослые скаутмастеры, не стали бы обманывать маленьких детей. Так все Кейси умеют – прикинуться дурачками. Сказал, что дети всегда с нетерпением ждут, когда им дадут потрогать мозги и легкие. А трогать тухлые макароны, говорит, совсем не страшно. Его послушаешь, так наш обычный, дедовский «дом с привидениями» из винограда и пищевых красок покажется чем-то стыдным и неправильным.

Лоуэлл Ричардс: Рэнт Кейси не был злым мальчиком. Он всего лишь искал вокруг что-то настоящее. В наше время дети растут оторванными от мира, они подключаются к чужим жизням и переживают эмоции других людей. Приключения с чужого плеча. Мне кажется, Рэнт хотел, чтобы у всех было хоть одно настоящее приключение. Вместе, всей общиной. Чтобы это всех объединило.

Когда вся деревня смотрит один и тот же старый фильм или подключается к одному «пику», этого мало. А вот когда дети пришли домой в костюмах, измазанных кровью, и неделю под ногтями у них чернело и волосы воняли, – разговоров было! Радости большой я не заметил, но зато все начали общаться и поняли, что они вместе.

В Миддлтоне случилось то, чего не было никогда и нигде.

Шот Даньян (R автосалочник): Рэнта бесили не только искусственные переживания. Еще эти фермерские дети, которые разоделись солдатами, принцессами и ведьмами. Торт с искусственным запахом ванили. Урожай, которого уже давно не бывает. Фруктовый пунш фабричного изготовления. Ритуал ублажения духов или что там еще за дерьмо принято делать на Хэллоуин. И люди, которые его соблюдают без всякого понятия. Рэнта бесила вся эта долбаная фальшь.

Из полевых заметок Грина Тейлора Симмса (R Историка): Африканцы не верят в Зубную фею. Вместо феи у них Зубная мышь. В Испании – ratoncito Perez. Во Франции – La Bonne Petite Souris. Крошечный волшебный грызун, который крадет зубы и взамен оставляет мелкие деньги. У некоторых народов выпавший зуб нужно прятать в змеиной или крысиной норе, чтобы его не нашла ведьма. В других культурах дети бросают зуб в горящий костер, а потом, когда пепел остынет, ищут в нем монетки.

Поверив в Санта Клауса, в Пасхального кролика и наконец в Зубную фею, Рэнт Кейси понял, что эти мифы – не просто красивые сказки и обычаи, призванные развлекать детей либо контролировать их поведение. Каждый из этих обычаев предлагает ребенку поверить в невозможное в обмен на вознаграждение. Каждый представляет собой все более сложное испытание, которое развивает веру и воображение. Первое испытание – поверить в волшебного человека и получить в награду игрушку. Второе – поверить в волшебное животное и получить за это лакомство. Последнее испытание – самое сложное, и вознаграждение самое абстрактное: поверить в летающую фею, которая приносит деньги.

Человек – животное – фея.

Игрушки – сладости – деньги.

Происходит нечто любопытное: вера и доверие переносятся с сияющей волшебной феи на невзрачные потертые монеты. От прозрачных крылышек мы переходим к пятицентовикам… десятицентовикам… и четвертакам.

Так ребенка по мере роста побуждают проявлять все новые чудеса воображения и веры. Начиная с Санты в раннем детстве и заканчивая Зубной феей, когда появляются взрослые зубы. Выражаясь проще, начиная с детской веры в то, что все возможно, и заканчивая абсолютным доверием к национальной валюте.

Шот Даньян: «Бесило» – не то слово. Вся фальшь и реальность смешались: дешевые конфеты стали на вес золота. Золото стоит как сахар. Макароны выдают за мозги, а взрослые клянутся, что Зубная фея – настоящая. И даже такой странный всеобщий бред, как Санта Клаус, дает половину годового дохода от розничной продажи. Какой-то мифический толстый козел – двигатель всей экономики. Нет, это еще хуже.

В тот вечер Рэнт Кейси, пусть еще маленький, просто хотел чего-то настоящего. Даже если настоящее – это вонючая кровь и кишки.

Из полевых заметок Грина Тейлора Симмса: Каждая праздничная традиция – это стимул когнитивного развития, сложная задача для ребенка. Несмотря на то что большинство родителей не осознают эту функцию, они все равно ее выполняют.

Рэнт также понимал, что от того, как ребенок расстанется с иллюзиями, зависит, как он сможет использовать приобретенные навыки.

Ребенок, который не получил стимула в виде Санта Клауса, возможно, так и не научится пользоваться воображением. Для него будет существовать лишь буквальное и осязаемое.

Ребенок, которого грубо лишили иллюзий сверстники или другие дети в семье, осмеяли его веру и фантазию, может принять решение никогда ни во что не верить – как в осязаемое, так и в неосязаемое. Не доверять и не изумляться.

Ребенок же, который отказывается от иллюзий, связанных с Санта Клаусом, Пасхальным зайцем и Зубной феей самостоятельно, получает самые важные навыки. Он познает силу своего воображения и веры и научится создавать собственную реальность. Он станет собственным авторитетом. Он будет определять природу своего мира. Собственное видение. И силой своего примера он сможет создавать реальность для других: тех, кто не умеет воображать, и тех, кто не умеет доверять.

Преподобный Кертис Дин Филдс: Как бы ни был деревянный пол обработан, хоть воском, хоть лаком, он все равно держит запах. Светлый кедр, зашпунтованные доски, как у нас в зале фермерской ассоциации, – и до конца лета по запаху было слышно, что произошло. Жара. Едва одного ребенка – Доррис Томми, кажется, – стошнило тортом, как от вони стало выворачивать остальных.

Дэнни Перри (J детский друг Рэнта): Там была сплошная кровь и рвота, весь пол словно в клейком ковре. Кровь и рвота. Говорят, именно тогда Бастера Кейси прозвали Рэнтом. Потому что каждый ребенок сгибался и кричал то же самое. «Рэ-э-энт!» И вот вам ванильный торт с глазурью. «Рэнт!» И выблевывают фиолетовый фруктовый пунш.

Миддлтонец, если заболеет или перепьет и мучается тошнотой, до сих пор говорит: «Кажется, ко мне идет Рэнт».

Боуди Карлайл: До того, как уехать в город, Рэнт отдал мне двадцать четыре галлоновых молочных бидона, доверху полных зубов. От крошечных детских до дедовских, вытащенных из сундуков и заветных коробочек. По моим подсчетам, в чемоданах, которые он потащил в город, были одни золотые монеты.

Эти бидоны Рэнт назвал Миддлтонским зубным музеем.

Page 6

Эхо Лоуренс (R автосалочница): Вот представьте: День Независимости. Весь клан Кейси выезжает на пикник. Барбекю с жареным зефиром и мясом. Тети и дяди, кузены и кузины развалились на одеялах или складных стульях, заняли целый акр. Все едят кукурузу, обнимаются, жмут друг другу руки.

Даже на природе самое старшее поколение, «взрослые», сидят за столом. Все остальные – на земле. С тех пор, как умерли Эстер, Хетти и Бел, очередь немного сдвинулась, но, по сути, ничего не изменилось.

В тот солнечный день у их стола зажужжала пчела. Одна, другая. Бабушки начали отмахиваться. Пчелы покрыли весь стол. И тех, кто за ним сидел, тоже.

Шериф Бэкон Карлайл (3 детский враг Рэнта): Окружной судмедэксперт спрашивал, имел ли в последнее время кто-нибудь из погибших дело с пчелами. Хотел узнать, может, кто работал на пасеке. Сказал, нападение могло быть вызвано штукой под названием «аттрактант роев».

Из полевых заметок Грина Тейлора Симмса (R Историка): Феромон секрета железы Насонова. Пластмассовая бутылочка размером с мизинец выделяет не меньше пчелиного аттрактанта, чем пять тысяч пчел. Apis mellifera, пчела медоносная, летит на этот запах и ищет трещины или отверстия, где можно создать новый улей.

Если пчелу прибить, она выделит феромон «тревоги», который заставит других пчел броситься в атаку. Поскольку главные естественные враги пчел – медведи, пчелы будут нападать на глаза, нос и рот агрессора, залетать во всякое темное отверстие, включая уши. От выдыхаемого жертвой углекислого газа пчелы становятся еще агрессивнее.

Аттрактант пчелиных роев имеет приятный цитрусовый аромат. Для людей – почти неразличимый. Однако феромон настолько мощный, что рекомендуется хранить эту пластмассовую бутылочку в запечатанном стеклянном сосуде, а сосуд поместить в морозильник.

Шот Даньян (R автосалочник): Солнце будто заслонила туча, огромная чернющая грозовая туча. И еще жужжит. Среди солнечного дня – дождь. Только вместо воды – пчелиные жала. Это вам не шуточки! Люди тонут в боли.

Эхо Лоуренс: Люди бежали к своим машинам и кричали, заглатывая полные рты пчел. Они давились пчелами и умирали от укусов и удушья. Пока приехала дезинсекционка, погиб Клем, дядя Рэнта. И тетя Пэтти, и дядя Клитус. Дядя Уолт умер в больнице.

Шот Даньян: Дебильные фэбээровцы, что нас допрашивали после гибели Рэнта, от этой истории прямо кипятком писали. Не успевали строчить в блокнотах.

Эхо Лоуренс: Расслабьтесь, никто не говорит, что это убийство. Пока не говорит.

Шот Даньян: Что, прикольно? Почти как в Ветхом Завете: Пикник Пчел-Каннибалов, Смертельное Мышиное Дерьмо, Блошиная Чума и Убийственная Шляпа с Пауками. На следующий День Благодарения, памятуя, что восемь стариков отошли в мир иной, другие члены старшего поколения остались дома. Кейси уступили стол своим великовозрастным детям. Осада закончилась, эстафету передали дальше.

12 – Еда

Эхо Лоуренс (R автосалочница): Чтобы остановить время, буддийские монахи используют мандалы из песка, Айрин Кейси занималась вышиванием, а Рэнт меня вылизывал. Засовывал голову мне между ног и вставлял в меня язык. Приподнимался на локтях, причмокивая, подбородок весь мокрый:

– Сегодня на завтрак ты ела что-то с корицей…

Облизывался, закатывал глаза:

– Не гренки… что-то другое.

Фыркал, чавкал, а потом торжествующе поднимал голову:

– Ты пила чай «Констант Коммент»! Вот откуда корица!

По запаху и вкусу моей щели он мог рассказать про весь мой день: чай, кусок поджаренного цельнозернового хлеба без масла, йогурт без ароматизаторов, черника, сандвич, одно авокадо, стакан апельсинового сока и свекольный салат.

– А еще ты взяла порцию луковых колечек в фастфуде, – говорил он и снова причмокивал. – Большую порцию.

Я прозвала его «щелепатом».

Боуди Карлайл (J детский друг Рэнта): Пока большинство успевает сесть за стол, прочитать молитву, передать друг другу тарелки и все съесть, попросить добавки, угоститься кофе с пирогом, выпить еще чашечку и убрать со стола – Кейси клали в рот всего один кусочек. Один ломоть мясного рулета или тушеного тунца. И еще прожевывали. Они мало того что ели медленно. Они не разговаривали, не читали и не смотрели телевизор. Они сосредотачивались на том, что у них во рту: жевали, пробовали на вкус, ощупывали языком.

Эхо Лоуренс: Посмотрите правде в глаза: обычно парни считают каждое движение языка. Каждый раз, поднимая голову, чтобы перевести дух, они оценивают, насколько тебе приятно. Попробуй их только потом обделить в ответ! Сколько бы тебя ни лизали, ты никогда не расслабишься по-настоящему, потому что знаешь: у них включен счетчик. Каждое движение языка – как капиталовложение.

Даже те, кто терпеть не может всякую бухгалтерию, не знают, сколько платят налогов, а в ответ на вопрос, сколько у них на счету или на кредитной карточке, только пожмут плечами – те же самые парни всегда в курсе, сколько раз провели по тебе языком. И сколько им за это причитается. Как будто сидят в офисе и считают свои проценты с акций фирмы. Или на часы смотрят.

Все мужики такие, кроме Рэнта Кейси. Пока его язык в тебе, проходят годы. Могут выветриться горы.

Эдна Перри (J соседка): В Англии на Рождество кто найдет в тарелке гвоздику – тот злодей. Автоматически. Найдешь палочку – дура. Спорить бесполезно. А если в рот попал лоскуток, все будут знать, что ты шлюха. Вот представьте, что вас объявляют шлюхой прямо за рождественским ужином. Айрин Кейси божится, что так в книге написано.

Эхо Лоуренс: Однажды Рэнт поднял голову, чтобы глотнуть воздуха, снял лобковый волос с языка и спросил:

– Что сегодня случилось? Что-то плохое…

Я говорю, забудь.

Он лизнул меня и закатил глаза, еще лизнул и говорит:

– Штраф за парковку? Нет, хуже…

Я ему: забудь. Все нормально.

Рэнт снова меня лизнул, только медленнее, провел языком снизу вверх, жарко дыша. Потом поднял свои зеленые глаза и смотрел на меня, пока я не посмотрела на него.

– Мне очень жаль, – говорит. – Тебя сегодня уволили, да?

Да, блин, уволили с этой дурацкой работы! Где я мобилки продавала.

И он узнал об этом языком и носом. Такой вот он был, Рэнт Кейси. Никогда не ошибался.

Между оргазмами я расплакалась.

Из полевых заметок Грина Тейлора Симмса (R Историка): У каждой семьи есть свое священное писание, хотя многие не отдают себе в этом отчет. Это истории, которые семья повторяет, чтобы укрепить свою индивидуальность: кто ее члены, откуда и почему они ведут себя именно так.

Рэнт говорил: «Каждая семья – это настоящий маленький культ».

Бейсин Карлайл (3 соседка): Не смейтесь, но Айрин говорит, во Франции в торт запекают металлический талисман на счастье. У них такое правило: кому на зуб попался талисман, готовит ужин следующим. Но французы такие скареды, что глотают талисман. Чтобы не приглашать гостей.

Еще Айрин вычитала, что мексиканцы запекают в еде куколку младенца Иисуса. В Испании в тесто кладут монетки. Айрин показывала мне книжку о том, как печь роскошные торты, все рассказала. Историю тортов во всем мире!

Айрин Кейси (3 мать Рэнта): Я помню, Чет и Бадди раньше ели не так уж медленно. Это я их приучила. Надоело печь шоколадный торт и видеть, как Чет с Бадди проглатывают его в три укуса. Отправляют в рот один кусок, второй, глядь – от торта осталась только грязная тарелка. Трескают мою еду, а говорят совсем о другом, строят какие-то планы. Глядят на дорогу за мили вперед.

Совсем другое дело – еда, которую приносили они сами. Если Чет застрелит гуся, мы сидели и приговаривали, какая вкусная дичь. Бадди наловит форели – опять семья весь вечер ее поедает. Потому что форель костлявая. А в гусе может попасться дробина. Если не обращать внимания, что жуешь, дорого заплатишь. Подавишься рыбьей костью и умрешь или все нёбо пропорешь. Или прикусишь дробину и сплюнешь коренной.

Из полевых заметок Грина Тейлора Симмса: Священная заповедь дома Кейси гласит: «Секретный ингредиент вкусного – то, что может сделать больно».

Нет, Айрин не стремилась причинить людям вред. Она «минировала» свою еду из любви. Если бы ей было все равно, она бы просто-напросто кормила своих домашних полуфабрикатами.

Бейсин Карлайл: Да, и не забывайте об этом.

Я обычно встречалась с Кейси в церкви. На воскресной службе да еще на ужинах «Счастливый горшок» в зале фермерской ассоциации.

Секретным ингредиентом, который заставлял людей хорошенько распробовать фруктовый пирог Айрин, были тайком подсыпанные вишневые косточки. Можно было челюсть сломать ненароком. А секрет ее яблочной «рыжей Бетти» – много-много острых осколочков ореховой скорлупы.

Если ешь ее тунцовую запеканку, ты не разговариваешь и не листаешь журнальчик. Твои глаза и уши сосредоточены на том, что у тебя во рту. Весь мир сужается до размеров рта. Жуешь осторожно, чтобы не прикусить скатанные в маленькие шарики кусочки консервной банки. А когда ешь медленно, то чувствуешь настоящий вкус еды, любое блюдо становится вкуснее. Может, другие женщины готовят и лучше, но ты этого в жизни не заметишь.

Шот Даньян (R автосалочник): Отец Рэнта говорил: «Если притворишься, что это случайно, на тебя не разозлятся».

Айрин Кейси: Мужчины вправду вечно спешат, вечно напрягаются.

Эхо Лоуренс: Вот вам тайна одинокой девушки: на первом свидании нужно пойти с мужчиной в ресторан, чтобы узнать, как он будет трахаться. Если какой-то придурок заглотнет всю тарелку, даже не взглянув, что съел, к нему в постель залезать точно не стоит!

Боуди Карлайл: Миссис Кейси пекла на день рождения такие торты, что ты краснел от стыда за свою ленивую мать. Иногда она делала паравозик из шоколадного бисквита, который везет товарные вагоны: один вишневый, другой – ванильный, за ним – вагоны-платформы и вагоны-цистерны, все с разными ароматами, а в самом хвосте – тормозной вагон с кленовым сиропом. Но если забудешь, что у тебя во рту, там скоро окажутся сосновые щепки и кровь.

Лоуган Эллиот (детский друг Рэнта): А суть в том, что, если ты не жевал еду миссис Кейси, ее еда жевала тебя.

Айрин Кейси: Как я понимаю, пока блюдо дает больше вкуса, чем боли, ты от него не откажешься. Если удовольствия больше, чем неприятностей.

Бейсин Карлайл: На обеды в зале фермерской ассоциации люди собираются, чтобы поговорить, обменяться новостями. Вы уж меня простите, но каждый раз, когда Айрин приносила свой пирог с курятиной или фасолевый салат, вместо того, чтобы общаться, люди выуживали изо рта всякий мусор. Готовила она неплохо, но не давала никому сплетничать. Люди уже не говорили, кто подбил жене глаз, а кто изменяет мужу, а складывали у тарелки разную дребедень. Косточки, камушки и скрепки. Целые гвоздичины, острые, как канцелярские кнопки.

Эдна Перри: На Рождество в других странах выпекают пирог с крошечным младенцем Иисусом внутри. Говорят, человеку, который найдет Иисуса, в следующем году будет благословение. Нужна одна малюсенькая пластмассовая куколка. Но Айрин Кейси замешивала в тесто не меньше младенцев, чем муки и сахара. Иисус в каждом укусе. Может, она просто хотела, чтобы всем повезло, но выглядело это как-то неправильно: люди отрыгивали целые кучи обнаженных, розовых пластмассовых Спасителей. Извергали изо рта мокрых младенцев. С улыбающимися погрызенными личиками. Представьте себе рождественский обед в зале фермерской ассоциации: народ сидит за длинными столами с красными бумажными украшениями, а кругом валяются обслюнявленные младенцы Христы. Святости ни на цент.

Бейсин Карлайл: Бывает, больше всех любишь не самого послушного ребенка, а того, кто больше тебе докучает. Люди помнили только те блюда, что приносила Айрин Кейси. Остальное, более вкусное, например, ореховые батончики Гленды Хендерсен или грушевый крамбл Салли Пибоди, было безопасно – и все это забывалось подчистую.

Эхо Лоуренс: А однажды, после оргазма, у меня внутри как будто что-то начало жать, не боль, а как когда тампон плохо встанет. Будто надо сходить пописать. Рэнт вставляет в меня два пальца и достает что-то розовое. Больше зуба. Гладкое и блестящее.

Мы с ним даже голыми никогда друг друга не касались. Подсохший и липкий или влажный и склизкий – между нашими телами всегда был тонкий слой пота, слюны или спермы.

Опершись на обе руки, Рэнт на что-то смотрит. Будто сам взял и высосал из меня эту розовую штуку.

Я, конечно, сажусь и тоже смотрю. Это он так пошутил.

Маленький пупс. Розовый пластмассовый младенец. Рэнт ахает:

– Ой, как это сюда попало?!

Любимая мантра его мамы.

Ухмыляется мне:

– Значит, я сегодня везунчик…

Мне было почти все равно, что от его слюны я заразилась бешенством.

13 – Стояки

Боуди Карлайл (J детский друг Рэнта): В понедельник я был совсем никакой, потому что всю ночь зубрил алгебру. Мистер Уайленд задавал на дом по шесть-восемь часов, а я все оставлял на потом. Даже с закрытыми глазами я слышу голос главного свидетеля – девчонки, которая записывала «пики» этих уроков. Записывают не мысли, а чувственное восприятие: вкус, запах, звук и зрение. Главная свидетельница все тявкает и тявкает, проговаривает каждый шаг уравнений, а ты смотришь, как ее рука держит мел и пишет на доске цифры.

«Когда X равен косинусу Y, а Y больше, чем Z, определяющий фактор X должен включать…» На этом я засыпаю. Подключен и дрыхну как пшеницу продавши. Утром оказывается, что все, что я выучил, – это запах мела. И стук мела, тук-тук, которым чертят по доске. Обычной школьной доске, не смартборду, не белой с маркерами. Черной доске. Позорники. Я и десятки лет спустя помню, что свидетельница была правшой, в красном свитере с длинными засученными рукавами. А во рту вечный привкус черного кофе. Рука Ночного, как мне сказали. Без загара. Тыльная часть, фаланги, ладонь – все одного цвета.

Я не получал «неудов» только потому, что Рэнт Кейси знал еще меньше, а мистер Уайленд подходил к оценкам научно. Почти каждый понедельник еще до рассвета Рэнт стучал ко мне в окно. Мы проходили пару горизонтов до какой-нибудь норы. Подняв рукав и погрузив руку под землю по плечо, Рэнт просил меня поучить его. Алгебре. Истории. Социологии. Он жаловался, что его порт не работает – то ли из-за паучьего яда, то ли из-за бешенства. Подключался, но ничего не происходило.

Дэнни Перри (J детский друг Рэнта): Рэнт Кейси ложился на живот, упирался локтями в песок по обе стороны норы и совал туда нос. По одному только запаху какой-нибудь грязной дыры Рэнт мог определить, кролик там, койот, скунс или ядовитый паук. Мог даже сказать, какой именно.

Дружба с Рэнтом Кейси была как экзамен. Мы совали руку по локоть в нору по его выбору, не представляя, что там окажется.

Боуди Карлайл: Мы сидим в пустыне и смотрим, как над горизонтом занимается бледный пожар. Я рассказываю Рэнту о федеральном законе «Эй» и о том, какая странная рука у свидетельницы по алгебре. Рука, которая никогда не была на солнце. Во рту стоит привкус чужого кофе.

А Рэнт говорит:

– Черт.

Сует свободную руку себе в штаны и стискивает зубы.

– Встает от укуса паука, – объясняет он. – Всегда так.

И копошится у себя в ширинке, прячет.

Из полевых заметок Грина Тейлора Симмса (R Историка): Хронический приапизм – один из менее серьезных симптомов отравления альфа-латротоксином. Эпизод с эрекциями лишил Рэнта всякой поддержки общины. Он не мог вернуться домой, но ему это было и не нужно. Богатые люди в отличие от большинства знают: мосты не сжигают. Это транжирство! Мосты продают.

Кэмми Эллиот (3 детский друг Рэнта): Учитель геометрии, мистер Уайленд, тот же, что гоняет нас по алгебре, заставляет выходить к доске. Чтобы весь класс видел, какой ты тупой. Он скрещивает руки, выпячивает языком щеку, опускает глаза и говорит:

– В чем проблема, мистер Кейси?

А Рэнт упирается в грудь подбородком, выпячивает таз и тычет указательными пальцами себе в пах. Его ширинка вспухла так сильно, что видны серебристые зубчики молнии.

– Мистер Уайленд, сэр! – говорит Рэнт. – У меня целых два часа сильная эрекция…

Да честно! Класс ахает. Не заучки на первых партах, а хорошисты, которые поверили тому, что услышали. А ближе к «камчатке» какой-то несчастный троешник фыркнул от смеха.

– Мистер Уайленд, поймите меня как зрелый мужчина зрелого мужчину, – говорит Рэнт. – Эта ситуация болезненна и потенциально опасна.

Из Уайленда весь воздух выходит одним толчком. Одним выдохом. Скрещенные руки тонут во впалой груди. Губы раскрываются и обвисают так, что видны нижние зубы цвета кости, побуревшей от курева.

– Может, мне кому-то показаться? – продолжает Рэнт, озабоченно сдвигая брови.

Геометрическое уравнение исчезло, испарилось. Остались только следы мела, нацарапанные на доске как курица лапой, и мерзкое, грязное чудо подростковой эрекции. Мистер Уайленд лихорадочно вычисляет правильный ответ. Его выставили на посмешище.

Шот Даньян (R автосалочник): Уайленд крепко влип. Если он отругает Рэнта, посмеется над ним и велит хулигану сесть и заняться уравнениями, на школу подадут в суд. Если у парня проблема со здоровьем и его штучка посинеет и отвалится, школьному округу придется выплачивать компенсацию в десять миллионов долларов из бюджета. Да, Рэнт уже срывал уроки. Да, Рэнт мог бы обратиться к нему вежливее – но в зале суда, когда Уайленду придется объяснять присяжным, почему он высмеял и унизил ученика, который, возможно, умирал от гангрены, это не будет иметь значения.

Кэмми Эллиот: Глаза мистера У. бегают, уши дергаются, кадык прыгает – это он так думает. Бледное лицо сначала розовеет, потом багровеет. Почти как язык. Время застыло.

– Мистер Уайленд! – раздается мальчишеский голос. Дэнни Перри задрал руку и машет: – Эй, мистер У.! Мне тоже надо в медпункт! У меня то же самое!

Бренда Джордан (J детская подруга Рэнта): Насколько я помню, у Рэнта было всего две рубашки. И одни джинсы. Во всяком случае, это все, что мы видели. Одна и та же зеленая клетчатая рубашка с длинными рукавами, чтобы прятать искусанные руки. А вторая – из синего шамбре, тоже с длинными рукавами и с «жемчужными» запонками вместо пуговиц. Если Кейси нервничал, все это слышали, потому что он постоянно открывал и закрывал запонки. Вечно пощелкивал ими на задней парте.

Кэмми Эллиот: С распухшим членом, торчащим так, что было видно пульс, Рэнт отправился в медпункт. Его запонки щелкали громко и часто, как попкорн.

Сайлас Хендерсен (J детский друг Рэнта): Самая старая девчачья уловка, чтобы отпроситься с любого урока, – сказать, что у тебя «живот болит». «Живот болит» – значит можешь проглотить пару таблеток аспирина и пропустить аттестацию по тригонометрии. А у парней ничего такого нет.

Лоуэлл Ричардс (J учитель): Возникла четкая зависимость между солнечной погодой и количеством мальчиков, страдающих от болезненных эрекций. Проблему представляли не сами пенисы, а неспособность скрыть их напряженное состояние. Более того, по мнению окружного юрисконсульта, навязать ученикам форму одежды со скромным и плотным нижним бельем было бы невозможно и возымело бы негативные последствия – привлекло бы к вопросу еще больше внимания.

Мы старались справиться с проблемой фаллосов незаметно, косвенным путем. Юрисконсульт посоветовал нам не осуждать эрекцию на территории школы. Очевидные эрекции нельзя было признавать, но и нельзя с ними бороться.

Кэмми Эллиот: Одежда была самой большой тайной Рэнта. У него дома был целый шкаф рубашек, брюк, джинсов и жилеток. Вешалки были сдвинуты так плотно, что палка, на которой они висели, прогибалась от тяжести. Но, увы, Айрин Кейси не могла не заниматься творчеством. Не могла не самовыражаться. Она вечно искала новые способы украсить одежду: вышивала подсолнечники и листья плюща, улыбающиеся полумесяцы и звезды. Наклеивала переводки утюгом, пробовала краску с блестками. Хромированные заклепки. Батик. «Варенку». Полночи миссис Кейси горбилась и портила себе зрение над шитьем при плохом свете, чтобы сделать из обычных вещей что-то особенное.

Дело не в том, что Рэнт-старшеклассник считал радужные блестки и вышивки ниже себя. Просто он не хотел слышать, что другие скажут о труде его матери. Что, мол, она плохо вышивает. Что у нее нет таланта. Говорят: он носит сердце на рукаве. А мать Рэнта пришила ему на рукав свое собственное.

Лоуган Эллиот (J детский друг Рэнта): Кейси нас всех вогнал в раж. Мы кричали: свободу стоякам, нас, мол, притесняют, и жгли бандажи на школьной стоянке.

Лейф Джордан (J детский друг Рэнта): Рэнт выражал наши требования за нас. Например, открыть терапевтическую столовую, которая должна работать постоянно, потому что, как все знают, есть, пока у тебя эрекция, нельзя. Мы добивались признания наших биологических… следующее слово мы никак не могли подобрать. «Помех»? Или «физических недостатков»? «Увечий»? Об «увечьях» мы спорили дольше всего.

Наконец мы выбрали слово «груз» и потребовали «полного и равноправного признания груза, являющегося неотъемлемой частью мужской анатомии». Слово показалось нам красивым и благородным.

Боуди Карлайл: За все скучные годы обучения алгебре мистер У. впервые столкнулся с такой потенциально опасной для жизни проблемой, как эрекции, и не был к этому готов. Ученик так и так позорится – что идиотом назовут, что встанет у него перед всем классом. Рэнт задал Уайленду трудную задачу, и ему пришлось попотеть над ней перед всеми учениками.

Лейф Джордан: Мы хотели убедить какого-нибудь врача назвать это «синдромом хронического стояка».

Мэри Кейн Харви (J учительница): Рэнт Кейси сам сказал мне: «Это моя прививка от того, чтобы на геометрии меня не выставляли дураком и не унижали».

Кэмми Эллиот: Ребята вежливенько поднимали руку и говорили:

– Прошу прощения, мисс Харви… Я бы очень хотел разобрать это чудесное предложение по частям речи, но у меня в штанах чугунная чушка, которая уже покраснела как свекла и болит…

Вот вам крест!

Говорили:

– Может, если бы я подышал свежим воздухом…

Так полкласса оказывалось на улице.

Лоуэлл Ричардс: Преподаватели не требовали от учеников мужского пола активного участия в уроке, опасаясь, что те продемонстрируют неуместное возбуждение, чем нарушат дисциплину в классе и подорвут авторитет преподавателя.

Шериф Бэкон Карлайл (J детский враг Рэнта): Если бы речь шла о нормальных эрекциях, это была бы совсем другая песня. Но их стояки были фальшивые, химические. Специально, чтобы срывать уроки.

Лоуэлл Ричардс: Хотя ходили слухи, что некоторые ученики пили препараты, предназначенные для лечения эректильной дисфункции, юрисконсульт сообщил, что мы не имеем права заставить их сдавать анализы мочи. Он предупредил, что хотя некоторые случаи могут быть вызваны незаконно купленными лекарствами, остальное генитальное возбуждение имеет естественные причины и таким образом подпадает под защиту Закона об инвалидности. По совету юрисконсульта администрация школы организовала для учеников мужского пола обучающую презентацию.

Доктор Дэвид Шмидт (J миддлтонский врач): Я показал им цветные слайды пенисов, подвергшихся длительному приапизму и в результате пострадавших от гангрены. В дидактических целях я отобрал наиболее яркие примеры: члены, на которых крайняя плоть, головка и распухшие пещеристые тела приобрели иссиня-черный или ядовитый темно-зеленый оттенок, типичный для запущенного некроза тканей, лишенных доступа кислорода.

Сайлас Хендерсен: Некоторые ребята перевязывали себе член шнурком от ботинка. Другие совали в трусы огурец. Перевязывать полный крови орган больно, но за огурцом нужен был глаз да глаз. Ужасно: некоторые бочком пробирались в туалет, чтобы поправить свой «член», и тут у них из штанины выскальзывал огурец или цуккини.

Ребята прозвали свои эрекции «стояк», «мокряк» и «висяк». «Висяк» – это когда у тебя вместо члена висит огурец. А «мокряк» – когда берешь на палец масла или шампуня, чего-нибудь такого жирного, чтобы не высыхало, и рисуешь спереди темное пятно. Типа тень такая.

Лоуэлл Ричардс: Наша стратегия не принесла заметного успеха.

Кэмми Эллиот: Рэнт Кейси носил в школу всего две рубашки, потому что не мог допустить, чтобы над его мамой смеялись. Даже он понимал, что вышитые на его штанинах радуга и плющ выглядят печально. Поэтому он нашел в секонд-хенде две рубашки и пару обычных джинсов и держал их в сарае, где переодевался по пути в школу или из школы.

Со всех сторон засада. Если бы Рэнт одевался в одежду, которую разукрасила его мать, издевательства над ней в конце концов разбили бы ему сердце. А если бы он сказал ей, что не надо украшать его одежду, он разбил бы сердце ей.

Дэнни Перри: Через неделю после начала весеннего семестра Рэнт пошел на переговоры с правлением школы. Они сидели и говорили в учительской, за закрытыми дверями, а мы все ждали в коридоре.

Боуди Карлайл: Нас не пускали в учительскую, и мы не знали, что там есть вторая дверь. Когда мы уже отсидели себе все задницы, правление вышло в коридор. А Рэнта Кейси не было.

Дэнни Перри: Рэнт взял и смылся через эту тайную дверь на улицу, мимо нас. Взял чек на десять тысяч долларов и справку о досрочном окончании школы.

Лоуган Эллиот: Чистая правда! Мы тут машем хренами, а Рэнт нас бросает. Смывается с чеком от администрации. Так его и прозвали Хреновым Бенедиктом Арнольдом.

Сайлас Хендерсен: Без Рэнта наша хреновая революция как-то выдохлась. Опала. Остались глупые детишки с кабачками в трусах и перевязанными пиписками.

Зря мы доверились Рэнту Кейси.

И зря перевязывали пиписки. Ужасно больно вырезать резиновую ленту, которая перекрутилась и спуталась с волосами.

Лоуэлл Ричардс: По договору Рэнту дали новенький аттестат с хорошим средним баллом и зачетом по всем видам спорта. Это Рэнту Кейси! Который ни разу не стукнул по мячу и не пробежал и метра.

Но явись он хоть раз на встречу выпускников, все мужчины Миддлтона выстроились бы в очередь, чтобы его пристукнуть.

Боуди Карлайл: Получить с аттестатом зрелости чек. И то, и другое – просто бумажки, которые ценны только согласно договору. Договор – большой шаг от лжи к реальности.

Рэнт понял, что можно создавать свою реальность. Как деньги Зубной феи. Если во вранье поверит много народу, это уже не вранье.

Мэри Кейн Харви: Прошло уже много лет, а у меня в кабинете на парте кто-то написал: «Рэнт Кейси отсюда смылся».

Лейф Джордан: Конечно, некоторые до сих пор не простили Рэнту предательства. А остальные просто пожали плечами, вытрясли морковки из штанов и стали жить дальше.

Айрин Кейси (J мать Рэнта): Мы не могли позволить себе дорогую одежду, но я украшала ее вышивкой или заклепками. Мальчишки обожают блестящие хромированные заклепки. Иногда я пришивала специальную отделку или вязаную тесьму. Я знаю, Бадди был просто в восторге. Носил эти вещи в школу, и очень аккуратно.

В тот вечер, когда Бадди уехал из дома, он все забрал с собой в город. Он так гордился своими нарядами!

Page 7

Эхо Лоуренс (R автосалочница): Каждую Ночь Медового Месяца я надевала одну и ту же счастливую фату. Платья разные – длинное или короткое. В конце августа, если в машине нет кондиционера, совсем не хочется задыхаться в многослойном тюле под плотным шелком. За всеми юбками рычаг переключения передач не найдешь. А зимой, если съедешь по гололеду в сугроб, тот же самый тюль спасет тебя от верной смерти.

Шот Даньян (R автосалочник): В ту ночь в команде были Эхо за рулем и Грин Тейлор Симмс рядом с ней, я справа сзади и девица по имени Тина Самсинг слева сзади. Она вечно пинала Эхо в сиденье и говорила ей, куда повернуть за тачкой с «флагом».

Если пассажир командует водителем, это плохо. Но если командуешь, сидя за водителем, – это уж слишком. Ни в какие, блин, ворота. Эхо тормозит, Грин говорит:

– Хватит!

Тина Самсинг в ответ:

– Прекрасно! – Рывком открывает дверь, собирает юбки своего розового платья. И бросает: – Даже Крошкой Бекки быть лучше, чем вашей рабыней!

Мы с Грином смотримся в смокингах шикарно: с черными бабочками, с фальшивыми гвоздиками, приклеенными к лацканам. На тачке с обеих сторон написано жирным слоем белой зубной пасты: «Молодожены». К заднему бамперу привязаны коровьи колокольчики и консервные банки – явное нарушение шумоограничительных норм, но на молодоженов смотрят сквозь пальцы даже Дневные.

Мы подъезжаем к бордюру – колокольчики гремят, на антеннах развеваются белые ленты. Какой-то парень стоит на тротуаре, руки в брюки. Тина Самсинг швыряет букет в лицо:

– Эй, чувак! Лови!

Шелковые цветы ударяют его по лицу, но он ловит букет. Хорошая реакция. У парня хорошая реакция, а нам не хватает одного наблюдателя. Что, прикольно?

Я кричу ему:

– Эй, ты! Бабки на бензин есть?

Так получилось, что этот парень – Рэнт Кейси.

Эхо Лоуренс: Вот смотрите: когда попадаешь в автокоманду, это как начальная позиция в любом спорте. Если команда уже была готова, ты начнешь с самого худшего места: левый задний наблюдатель, то есть который сидит за водителем. Позиция номер три – это правый задний наблюдатель. Номер два – тот, кто сидит на переднем сиденье рядом с водителем. А водитель – то же самое, что квотербэк, центральный защитник, питчер или вратарь. Позиция номер один. Почетное место.

Тина Самсинг (R автосалочница): Моя старая тачка – я называла ее Бомба-Ягодка – оказалась на свалке, так ее расколошматили. Бывает и такое. Приходится снова начинать снизу, садиться за спину тому, чьи колеса пока в целости и сохранности. Вроде Эхо Лоуренс. Не подумайте, что я не люблю Эхо. Просто она всем врет. Спросите, чем она зарабатывает на жизнь. Если скажет – не сексом, значит, врет.

Эхо Лоуренс: Слушайте внимательно. Команды создаются прямо на улице. «Акула», одинокий водитель, которому нужна команда помощников, защитников или просто собеседников, будет ездить и искать «окно», чтобы нанять игроков с обочины. Если у тебя нет машины, встань где-нибудь на углу и выставь большой палец. Перед тобой притормозит машина, и тебя спросят:

– Играешь?

Ты говоришь:

– А какие места?

Они говорят:

– Нужен левый наблюдатель. Бабки на бензин есть?

Некоторые команды попросят показать, можешь ли ты поворачивать голову быстро и плавно, чтобы внутри ничего не хрустнуло. Нет смысла брать наблюдателя с травмой спины или шеи после аварии. Деньги на бензин давать не обязательно, но это показывает, насколько серьезно ты настроен.

Тина Самсинг: Всякие калеки со сросшимися позвонками, неудачники, которые не видят в темноте или вообще полуслепые, – эти стоят на обочине всю ночь. Может, какая-нибудь команда над ними сжалится. В большой машине неудачнику иногда дают место «талисмана» – посреди заднего сиденья. Там можно только болтать и веселить других. «Остров потерянных игрушек», короче.

Если у тебя короткая шея или плохое зрение, копи деньги на бензин и молись, чтобы тебя подобрала хорошая команда с большим задним сиденьем. Учи анекдоты и приемы общения с людьми.

Эхо Лоуренс: «Окно» – это время с начала до конца игры. Например, четыре часа в субботу. Или в понедельник на всю ночь, с восьми до восьми.

Шот Даньян: В ту ночь, когда мы встретили Рэнта, он сбежал из какой-то государственной гостиницы, где должен был ждать временного жилья для Ночных. В городе, где большинство по ночам либо работает, либо подключается к «пикам», вполне понятно, если безработный парень без порта бродит по улицам.

Рэнт садится в салон и дает мне четвертак. Фигня, да? Четвертак на бензин, блин. Только вот монетка золотая, 1887 года. Уж не знаю, что это была за монета, но Эхо живо нажала на газ, и мы вписались в поток машин. Рэнт сел сзади, словно всю свою долбаную жизнь стоял и ждал нас на том углу. А Грин оборачивается и тянет руку:

– Можно взглянуть на монету поближе?

Эхо Лоуренс: Хороший водила смотрит только вперед. Хороший задний наблюдатель – только назад и по сторонам. Следить, куда машина едет, – не его дело. Передний наблюдатель отвечает за свою сторону и за пол-лобового стекла.

Вы не просто ищете, какую машину протаранить. Вы следите, кто собрался ударить вас. Кто кому уже подсел на хвост. Где полиция. Не только во время гонки – всегда, даже на стоянке, и когда ловишь «на живца» или «на блесну». И когда выслеживаешь других. Ловить «на живца» – значит вести какую-нибудь шикарную тачку, новенькую, чистенькую, отполированную, по середине дороги – «поля», «маршрута» или «лабиринта». Если видишь двухдверную ярко-красную тачку прямо из автосалона, которая мурлыча катится по центральной полосе, демонстрируя знак, что она в игре: консервные банки молодоженов, раскраска «Футбольной Мамы», – не вздумай за ней погнаться.

Многие новички-идиоты ловятся: рвут с места в карьер, чтобы вдарить по свежей красной краске.

А опытные команды, которые знают, что такое ловить «на живца», подождут и приглядятся. В квартале от «живца» обычно широким неводом едут машины-шпионы – команды, которые сговорились с «живцом» и готовы выбить обнаруженных новичков. В следующий раз, как услышите, что в «Дорожных картинках» сообщают о засилье плохих водителей, знайте, что это «шпионы» выбивают новичков.

Из радиопередачи «Дорожные картинки»: Львы, тигры, медведи, ну и ну! Каким бы ни был символ вашей команды, следите сегодня вечером за потоком футбольных фанатов. Похоже, все гордые мамы возят по городу команду, распустив флаги. Пумы, вперед! У Почтового Круга, к северу, не пропустите столкновение из шести машин. Где победители, не разберешь, но все явно из любительских спортивных команд. Травм нет, но камеры видеонаблюдения показывают, что на аварийной полосе спорят друг с другом много людей.

Эхо Лоуренс: А когда наткнетесь на кучу столкнувшихся машин, быстро смотрите вперед. Может, заметите «живца», хорошенькую красную машинку, которая скрывается за углом далеко-далеко впереди.

Тина Самсинг: Очень легкий вид преследования называется «флиртом». Просто чуть-чуть толкаешь кого-то в бампер аркой передних колес. Если цель тебя увидела и ты ей понравился, ты отъезжаешь, а она едет за тобой. Обычно люди играют в автосалки, чтобы потусоваться. Это отличное средство общения: ты знакомишься с новыми людьми и часами сидишь с ними и слушаешь всякие истории. Можно сидеть и дома, но даже если подключиться к вечеринке – ты все равно одна. «Пик» заканчивается, а ты все равно провела ночь одна.

Автосалки тоже бывают скучными, если не находится команда с условным знаком, но по крайней мере скучно всем. Как в семье.

Из полевых заметок Грина Тейлора Симмса (R Историка): Автосалки – любимое занятие людей слишком бедных или слишком богатых, чтобы стремиться к материальному успеху, что характерно для среднего класса. Мистер Даньян и мисс Лоуренс считали, что им нечего терять.

Шот Даньян: Не проехали мы и двух долбаных кварталов, как машина дергается, шины визжат. В нас врезалась «акула» и нацелилась на левое заднее крыло.

Не выпуская из рук букета, Рэнт резко оборачивается:

– Этот чувак в нас врезался!

Кричит:

– Он нас протаранил!

Эхо смотрит в зеркало заднего вида и говорит:

– А зачем ты ему дал? Следи, блин, за своим гребаным квадратом!..

Грин держит золотой четвертак, чуть касаясь краев пальцами, и говорит:

– Откуда у тебя эта удивительная монета?

Эхо жмет на газ и резко заворачивает вправо; «акула» остается ни с чем.

Тина Самсинг: Все знают, что полнолуние – это Ночь Молодоженов. Медовый месяц для всех и бесплатно. Если пару лет ездишь так каждый месяц, у тебя накопится полшкафа свадебных платьев. Куча вешалок. Гофрированные рубашки и смокинги. Мои любимые платья – для подружки невесты. Они такие красивые, розовые, как фруктовое мороженое. Хотя все обычно носят свадебные платья – большая пышная юбка и педерастическая фата. В половине случаев одна команда таранит зад другой, и из обеих машин на аварийку выскакивают восемь невест и начинают друг на друга орать. У некоторых невест волосатые руки, а под квадратными щетинистыми подбородками прыгают кадыки. Все команды в платьях и фатах: черные, белые, мужчины, женщины – все невесты похожи.

Эхо Лоуренс: В полнолуние начинать лучше всего. «Флаг» заметить очень легко. Пишешь на дверцах машины, кузове и капоте «Молодожены» кремом для бритья. Привязываешь белые ленты к радиоантеннам и надеваешь лучшую воскресную одежду. Начинающей команде на вход в игру надо максимум десять баксов.

Молодоженам-ветеранам, чтобы вспомнить все свои машины, приходится загибать пальцы: «Тойота», «Бьюик», «Мазда», «Додж», «Понтиак». Красный, синий, серебристый, черный… В данный конкретный момент у ветерана может быть пятая машина, и ее вот-вот разобьют.

Шот Даньян: Каждой Ночью Медового Месяца разукрашенные тачки стоят в каждом квартале. Невесты мнутся на углу, ищут бесхозных женихов. Женихи в цилиндрах ждут на обочинах, хотят снять невесту с собственной тачкой.

Из полевых заметок Грина Тейлора Симмса: Наряжаясь на Ночь Медового Месяца, обязательно прикрепляйте бутоньерку кусочком двустороннего скотча. В случае аварии мало кому понравится, если длинная прямая булавка вонзится ему около сердца.

Эхо Лоуренс: Еще один совет: пропитайте сиденья «скотчгардом». До Тины Самсинг у нас была наблюдатель-новичок. В нас врезается «акула», ударяет в правый задний угол так сильно, что нас закручивает вбок, со всех сторон на нас едут машины, светят фарами и сигналят. И эта девчонка возьми и обмочись! Все следы от удара мы зашпаклевали на раз. А мочу вымывали из заднего сиденья неделями.

Шот Даньян: «Акула», которая опять таранит нас в зад, – какой-то козел в бордовом «Мазерати-Кваттропорте-Экзекьютив-Джи-Ти». Я поворачиваю голову и выглядываю из заднего окна: это не одинокая «акула». Рядом с ним – розовое облачко. Подружка невесты. Тина Самсинг, которую мы выбросили. Рот разинула так, что челюсти похожи на овал. Хохочет, пока бампер «акулы» бьет нас по заднице.

Рэнт, который еще держит букет Тины, крутится в ремне безопасности, пытается рассмотреть, в чем дело:

– Почему он за нами гоняется?..

Эхо Лоуренс: Когда тебя протаранили, невесты и женихи, шаферы и подружки невесты – все делают вид, будто злятся. Притворно орут, вытаращив глаза. Делают вид, будто дерутся. Это все для тех, кто притормозил, чтобы посмотреть. Эффект зеваки. Автомобили не едут мимо, а ползут. Как же, бесплатное шоу. Если столкновение легкое, полиция никогда не приезжает.

А свадебные поезда просто хотят до конца использовать момент, когда жизнь замедляется. «Импульс», миг удара двух машин.

Они – обычные люди, которые видят, как их жизнь сжимается в доллары. Как их дни и часы сжимаются, будто автомобильные зоны смятия. Время, пока они обслуживают посетителей в кафе, сортируют письма или продают туфли, идет на то, чтобы накопить денег и вскладчину купить машину. И свадебное платье.

В следующее полнолуние они водители или пассажиры. Они машут всем, кто не попал в игру. Смотрят по сторонам, чтобы не пропустить «акулу», вслушиваются в гром вражеских консервных банок. Наконец их замечает другая команда «молодоженов» и пускается вдогонку. Крутой поворот, черные следы шин на асфальте – одна машина бросается за другой так быстро, что банки отрываются от дороги. Красный свет и – вот тогда-то и взрывается время. Происходит, как говорят автоиспытатели, «импульс».

Из полевых заметок Грина Тейлора Симмса: Начиная с когнитивного упражнения в виде веры в Санта Клауса, ребенка побуждают понимать реальность так же, как его сверстники. Даже если эта реальность явно выдуманна и смехотворна, веру в нее поддерживают подарками, которые укрепляют и поощряют общекультурную ложь.

Система дорожного движения – самый большой консенсус в современном обществе. Целому потоку незнакомых друг с другом людей удается вступать во взаимодействие друг с другом и перемещаться по одной дороге практически без инцидентов. Чтобы возникла анархия, достаточно всего лишь одного водителя, который не соблюдает правила.

Эхо Лоуренс: Когда задняя машина таранит переднюю, пристегнутых невест бросает вперед. Фаты отлетают так быстро, что на лице остаются красные следы. Игроки называют это «кружевным ожогом». В этот момент время останавливается. Все долгие годы и скучные дни – все это взрывается и заполняет одну долю секунды. Один «толчок».

Время сжимается и взрывается в замедленном движении, в миге, который будет длиться вечно.

Машина, на которую ты столько копил, мнется, уменьшается, зато твоя жизнь раздувается. Растет. Становится большой или даже огромной. Когда невесты на обочине бросаются рисом, они просто хотят растянуть этот миг. Выжать из «толчка» все до капли.

Шот Даньян: Тина и «акула» растут в нашем заднем окне. Хохочут, наклонясь вперед, так сильно хохочут, что их дыхание затуманивает стекло. Их бампер врезается в нас слева, наши рессоры и амортизаторы визжат. Их передние колеса так близко, что запикала парковочная сигнализация. Пиканье учащается. Колеса «акулы» уже совсем близко, откусывают одну из наших консервных банок, давят банки, рвут веревку. Вот они так близко, что парковочная сигнализация заходится долгим гудком.

Рэнт наклоняется вперед, хлопает Грина по плечу смокинга с подплечником и говорит:

– Кстати, мои поздравления.

Все еще глядя на золотой четвертак, Грин спрашивает:

– За что?

Из полевых заметок Грина Тейлора Симмса: Закрепление веры в Санта Клауса и Пасхального Кролика создает предпосылки для дальнейшей социализации, включая подчинение правилам дорожного движения, которые позволяют максимальному числу водителей совместно пользоваться дорогами. Кроме того, нас учат, что путешествие – лишь средство для какой-то более великой цели, а волнительность и опасность путешествия должны быть сведены к минимуму. Это укрепляет ошибочное мнение, будто само путешествие малоценно.

Шот Даньян: Тина и «акула» откусывают еще одну банку, снова в нас врезаются, отстают. Смеются. Рэнт говорит:

– Вы… – и тыкает пальцем то в Грина, то в Эхо. – Вы поженились…

Грин говорит:

– Впереди справа новая команда.

А Эхо:

– Ищи просвет!

Эхо Лоуренс: Я жму на газ двумя ногами, уже воображая, как ослеплю эту Тину Самсинг горстью сырого риса. Представляю, как моя тачка валяется на какой-нибудь свалке вся в зубной пасте.

Из полевых заметок Грина Тейлора Симмса: Занятие, которое неформально именуется «автосалками», отвергает идею, что поездку нужно вытерпеть, чтобы перейти к более полезной и удовлетворительной деятельности.

Тина Самсинг: На следующем аукционе конфискованных автомобилей я, блин, буду перебивать цену Эхо. Меньше чем через один щелчок одометра нам обеим понадобятся новые машины.

Эхо Лоуренс: Тину бросает на подголовник. Ее груди и жемчуг взлетают к шее. Фата царапает лицо. За их машиной что-то дымится – их ударили сзади. Выбили из игры.

Из полевых заметок Грина Тейлора Симмса: На нашу «акулу» нашелся другой охотник. «Мазерати» убили прямо в куче наших коровьих колокольчиков, стекла и консервных банок.

Шот Даньян: Эхо выезжает на темную улицу и останавливается. Выключает передние и задние фары, но не мотор. Разводит свою фату, всматриваясь в Рэнта, и говорит:

– Ты, Дневняк, вали из моей машины!

Грин протягивает ей золотую монету и говорит:

– Знаешь, сколько это стоит?

А Рэнт Кейси, тот трогает заднее сиденье, нюхает свои пальцы и говорит:

– Девушка, которая обмочилась три или четыре недели назад… – Он смотрит на нас: – Ела в тот день болгарский перец.

Рэнт улыбается нам, показывая черные от гудрона зубы:

– Вы не знакомы с Честером Кейси?

17 – Наемные убийцы

Линн Коффи (R журналист): Поэт Джон Китс сказал: «Ведь каждый, кто на свете жил, любимых убивал…» Каждый, да не все. Те, кто не хочет садиться в тюрьму, кто похитрее, нанимали Карла Вэксмена.

Тина Самсинг (R автосалочница): Откуда мне было знать, что у Вэкса на уме? Ниоткуда. В первую ночь, когда он взял меня в команду, в ту Ночь Медового Месяца, когда Эхо меня высадила, Вэкс подъехал к бордюру в «Мазерати-Кваттропорте-Экзекьютив-Джи-Ти». Темно-красном, точнее, бордовом. Щитки на приборной панели из палисандра. Потолок обшит алькантарой, а сиденья с подогревом, честное слово, делают постоянный шведский массаж ягодиц.

Вэкс с жужжанием опустил электрическое стекло с моей стороны. Я стою на обочине в розовом платье подружки невесты, а Вэкс машет мне чем-то белым и мягким. Это так он представился.

– Прежде чем до чего-то дотронешься, детка, – говорит, – на-ка надень.

Резиновые перчатки.

Линн Коффи: Трагично. Молодежь редко покупает экзотические спортивные автомобили. Особенно профессиональные баскетболисты или футболисты – им ни за что не поместиться в ковшеобразных сиденьях. Нет, почти все скупают мужики постарше или старики и почти их не водят. Все эти «Мазерати», «Феррари» и «Ламборгини» годами простаивают в гаражах, как покинутые любовницы, которых прячут от солнечного света.

Мур Джеррел (R частный детектив): Как показало мое расследование, ни у кого нет стопроцентной уверенности в том, кто управляет автосалками. Во всяком случае, это вряд ли один-единственный человек. Ему пришлось бы следить за фолами каждого игрока. Если в течение двух месяцев тебя три раза уличили в нарушении правил, тебе больше не сообщат о следующей игре. К фолам относятся слишком сильные удары – сила рассчитывается по скорости каждого автомобиля. Выше двадцати миль в час – уже фол. Если я еду со скоростью десять миль в час, а вы – одиннадцать, и вы выруливаете на лобовой удар, скорость составит больше двадцати миль. Я могу назначить вам фол.

Сильный удар – всего один фол.

Тина Самсинг: Вэкс мог рассказать такие подробности, каких не знали сами владельцы. Все модели с откидным верхом – «Фиат-Спайдер», «Мазерати-Спайдер» и «Феррари-Спайдер» – названы в честь какой-то повозки семнадцатого века. Эти черные старинные кареты без верха и с высокими колесами были похожи на паука.

Вэкс знал, за какой рычажок на руле надо дернуть, чтобы переключить передачу даже на болиде. Он мог рассказать, почему темно-зеленый цвет «Ягуара» кажется на пол-оттенка светлее, чем британский гоночный зеленый. Когда открываешь дверь «Мазерати», причем только «Мазерати», слышен слабый тоненький визг… Так вот Вэкс мог объяснить, что это герметизируется гидравлическая передача.

– Чудненько, – говорил Вэкс, давая полный газ на восьмицилиндровом «Ягуаре-XJR» цвета «золотистый металлик». Шевелил пальцами и добавлял: – Значит, решили сделать обогрев руля…

Потом включал вторую передачу и врезался в задницу какому-нибудь ржавому «Субару».

Линн Коффи: Автосалочники называли Карла Вэксмена «наемным убийцей». Ассасином.

Шот Даньян (R автосалочник): Что до меня, я должен был обеспечить идеальную музыку для автосалок. Но, ядрен батон, я был бы не прочь побыть «наемным убийцей». Как-то ночью я видел, как какой-то «убийца» соскреб всю краску с «Салина-S7» в полмиллиона долларов. У машинки клиренс три с половиной дюйма, а водитель сгоняет ее с дороги на полном ходу. Дикий садизм.

Линн Коффи: Если люди нанимали «убийцу», это показывало, как они любят эту машину. Например, владелец хочет разбить «Роллс-Ройс-Сильвер-Клауд» или «Сильвер-Шэдоу», но не смог бы осквернить такую красоту собственноручно.

Тина Самсинг: Как-то, сидя в «Ягуаре-Экс-Тайп», Вэкс говорит: «Нет, ну ты представляешь?» Шлепает ладонью – шлеп! – по кожаному рулю. «Ты, блин, представляешь, какой жмот! Зажилился и купил колеса „Тобаго“! Не „Протеус“ и даже не „Кеймен“!» Вэкс нажал на газ и заехал передним правым колесом на тротуар – как раз настолько, чтобы разбить металлический почтовый ящик. Искры, крошки краски, белые конверты во все стороны. Колесо глухо шлепается в канаву, а стрелка спидометра не сдвинулась ниже сорока.

Линн Коффи: Помимо всего прочего, Вэксмен брал деньги за уничтожение шикарных автомобилей. Обычно тех, которые человек так или иначе терял при разводе. Или больше не мог выплачивать за них кредит. Или просто мухлевал со страховкой. Или разбивал кому-то назло.

Какой-нибудь посредник передавал Вэксмену ключи и конверт с деньгами, обычно двести – триста долларов, а потом говорил, где найти машину. Владелец уезжал из города на два-три дня, чтобы сделать себе алиби, а Вэксмен в это время катался на его тачке. К тому времени, когда владелец возвращался и заявлял об угоне, Вэксмен уже отправлял машину туда, где ее никогда не найдут.

Шот Даньян: Отвечаю: я видел, как люди останавливаются посреди похорон, труп улыбается в гробу, старушки хлюпают носом, а они меняют музыку. Моцарта вместо Шумана. Музыка очень важна.

Не просто важна – вообще необходима.

Скажем, вы едете по междуштатной магистрали на юг, катитесь себе по средней полосе и слушаете радио на коротких волнах. Тут вас обгоняет какой-нибудь грузовик с бревнами или бетонными трубами, крепление рвется, и вся эта радость валится на вашу хрупкую машинку. Вы раздавлены горой бетона, вы как мясной салат в бутерброде между слоями стали и стекла. И когда ваши веки дрогнут последний раз и вы увидите длинный туннель, где ярко светит Божественный Свет и покойная бабушка раскрыла вам объятия, – вы что, хотите слушать очередную радиорекламу мега-супер-пупер-распродажи автомагнитол?

Тина Самсинг: Вот еще, кажется, на нашем третьем свидании в «Додже-Вайпере» Вэкс начал говорить, как его клиенты всегда вымоют и натрут машину воском и только потом передают ему деньги и ключи.

– Это как будто смотреть на актрис, – говорит он мне, – баб, которых причесывают, красят и завивают, делают маникюр и педикюр, бреют ноги и ведут в солярий – и вся эта кутерьма для того, чтобы сняться в какой-нибудь групповухе.

Вэкс спустил «Вайпера» по бетонной лестнице в парке, оставляя позади куски выхлопных труб и подвески.

– Детка, я бы заливался слезами над их идеальными наманикюренными ноготками, но это ж дебилизм.

Шот Даньян: Отвечаю! Если тебя выносит на «встречку» и ты погибаешь под слащавую попсу вроде «Шугар-шугар» группы «Арчиз», сам виноват, не фиг было лениться.

Линн Коффи: По некоторым автосалочникам было видно, что они «убийцы». Если машинка в идеальном состоянии – даже «Шеветт» или «Пинто», – чистенькая, как на продажу, и отполированная. Если украшений по минимуму, только элементарный «флаг». А еще они всегда готовы заехать на бордюр или задеть бетонное ограждение. Отсюда можно сделать вывод, что эта тачка – чья-то неудавшаяся мечта. Прелестная любовница или приз, который владелец не хочет отдавать никому.

Мур Джеррел: Можно назначить фол за «осаливание» в запрещенные части цели. Например, запрещен «бифштекс на ребрышке» – лобовой удар сбоку. Нельзя таранить в боковые стенки между передним и задним мостами.

Тина Самсинг: И Рэнта, и Вэкса раздражало, что древние горы режут на дешевые гранитные покрытия кухонных столов, что из перуанского палисандра делают панели в шикарных машинах, которые никто не будет водить.

Как-то Вэкс начал о том, как мерзко, что эти блестящие умы, которые могли бы изобретать чудодейственные лекарства, ядерное деление и обалденные компьютерные спецэффекты, совершенно по-тупому тратят свои деньги. На гранитные покрытия и шикарные машины. Он сидел за рулем, и чем больше он злился, тем дальше заходила стрелка спидометра: за восемьдесят, девяносто, сто.

Линн Коффи: В случае «наемных убийц», а может, и всех автосалочников мы имеем дело с направленной на самих себя дорожной агрессией.

Некоторые мужчины утверждают, что без ума от женщин. Женятся раз десять и каждый раз плохим обращением доводят жену до самоубийства. Карл Вэксмен относился к краденым шикарным автомобилям так же. Он обожал рассекать по дорогам со скоростью семьдесят в час, чтобы его провожали завистливыми взглядами, но злился, что для подобного внимания ему нужен «Ягуар» или «BMW». А то, что автомобиль ему даже не принадлежал, было самым страшным оскорблением. Абсолютной манифестацией недостатков, которые он в себе видел.

Шот Даньян: Отвечаю! Я никогда не выхожу из дома без сборки на все случаи жизни. Влюбленность. Встреча с чужой смертью. Разочарование. Нетерпение. Пробка. У меня с собой сборка на каждое настроение. Что бы хорошее или плохое со мной ни произошло, мой способ не слишком бурно отреагировать, ну, типа, отстраниться от своих эмоций – подобрать к этому идеальный саундтрек. Даже в ту ночь, когда погиб Рэнт, первое, что мне пришло в голову, было: Филип Гласс, второй скрипичный концерт, или Равель, фортепианный концерт соль мажор?

Мур Джеррел: Как я понимаю, в обязанности главы автосалок входит подсчитывать фолы. А также следить за командами по автомобильным номерам. А еще определять «флаг» и «окно» для каждой игры. Да, и сообщать всем игрокам о предстоящих играх. Если это всего один человек, можно смело предположить: дел у него по горло. И это явно не тупой громила. Соображалка у него должна работать что надо.

Тина Самсинг: Не важно, были мы в «Лексусе» или «Роллс-Ройсе», в конце каждого автосалочного свидания мы с Вэксом приезжали на лодочную пристань в конце Мэдисон-стрит, в то место, где идет резкий уклон в воду. За нами сыплются шплинты, подшипники, куски кузова; капает моторное масло, течет тормозная жидкость. А дыму-то, блин, черного или синего, целые клубы! Машина еле едет.

Я вылезаю и смотрю, как Вэкс включает первую передачу. Не заглушая двигатель, особенно если никого вокруг нет, он жмет на кнопку сигнализации. Шум офигенный! Воют сирены, мигают фары, которые мы еще не разбили. Вэкс выходил из кричащего и моргающего «Мерседеса» или «Ламборгини» и захлопывал дверь. А машина уже катится вниз, прямо в черную воду. Смотришь, как будто тонет океанский лайнер. «Титаник». Белые и желтые огни, завывание гудка, а автомобиль опускается все глубже под воду. Разбитые останки чьей-то мечты стонут, мерцают, все слабее и слабее, пока не садятся на невидимую гору обломков других «Ягуаров», «Салинов» и «Корветов», за убийство которых Вэксу заплатили.

Page 8

Боуди Карлайл (3 детский друг Рэнта): Выносить все шмотки Рэнта нам пришлось вдвоем. За ночь до отъезда он только сделал вид, будто упаковал все в чемоданы. А на самом деле притащил мешки для мусора и набил их своими рубашками и штанами. Полжизни, отданные матерью на вышивание джинсов. Молодость, потраченная на заклепки и отделку. Рэнт клал каждую рубашку себе на грудь, прижимал подбородком, разглаживал морщинки и складывал рукава. Застегивал на все пуговицы. А сложенные брюки и рубашки отправлял в черные полиэтиленовые мешки.

Мы отошли за ветрозащиту из лоховины, за три горизонта от фермы Кейси. Уже почти наступило утро. На пустыре Рэнт вытащил из мешка первую рубашку. Держась одной рукой за воротник, другой потряс зажигалку. Потом поджег подол и долго стоял, глядя на разгорающуюся «варенку». Шедевр его матери. Рубашка казалась все ярче, пока Рэнт не выпустил ее, не уронил пылающую ткань себе под ноги. Огонь высветил крошечные желтые точки, похожие на следы от змеиных укусов: глаза собак, койотов и скунсов. Моргают, ждут поживы. Все они в свое время кусали Рэнта.

Эхо Лоуренс (R автосалочница): Когда видишь Рэнта в первый раз, сначала замечаешь зубы. Вместо нормальной резинки они с дружками сковыривали с дорог гудрон. Летом гудрон сочился из трещин в асфальте, вот его они и жевали. Зубы, которые они продавали Зубной фее, были черные как деготь.

Боуди Карлайл: По ночам Рэнт выносил радиоприемник в пустыню. Шел и крутил ручку, ловил дорожные известия со всего мира. Автокатастрофы и всякое такое. Подносил радио к уху, улыбался и слушал, закрыв глаза. Говорил: «Где-то всегда час „пик“!»

Из радиопередачи «Дорожные картинки»: Если вы едете на север по шоссе четыреста семнадцать, не пропустите совершенно новенький «Додж-Монако» у дорожной отметки номер семьдесят девять. Это, пожалуй, самое тяжелое купе в массовом производстве: кузов стального цвета, снаряженная масса четыре тысячи фунтов, V-образный восьмицилиндровый двигатель с мощностью сто семьдесят пять лошадиных сил. Красивые утопленные фары. Дорожная полиция сообщает с места происшествия, что «Монако», очевидно, попал на скользкое место, и его вынесло боком на правую полосу. За рулем сидела женщина тридцати одного года. Ее резаные раны – характерные повреждения от осколков защитного стекла.

Эхо Лоуренс: Во время наших вылазок Рэнт часто рассказывал, как уезжал из Миддлтона. Как в последний вечер жевал гудрон. Рэнт сидел с отцом на обочине шоссе, за три почтовых ящика от колючей изгороди на краю их фермы. На пушистом горизонте пшеницы солнце сдувалось, как проколотая шина. Гравий пах пылью. Честер Кейси сидел на корточках в своих ковбойских сапогах. Рэнт примостился на картонном чемодане, тяжелом от золотых и серебряных монет.

Боуди Карлайл: Старый чемодан Рэнта чуть не разрывался от денег Зубной феи.

Из радиопередачи «Дорожные картинки»: В «Монако» врезался «Континентал-Марк IV», и это действительно очень печально: кузов шикарный золотисто-желтый, салон обит кремовой кожей; это первая американская модель с раздельными передними сиденьями. Ребята из «скорой» говорят, что у водительницы «Монако» травмы преимущественно на левой стороне тела: разрывы печени, селезенки и левой почки. Смерть скорее всего наступила из-за рассечения аорты.

Эхо Лоуренс: Рэнт жует гудрон в последний вечер детства. Чемодан собран и стоит на обочине. Отец и сын под знаком автобусной остановки, изрешеченной пулями, как швейцарский сыр. Ветер чуть покачивает металлический лист и свистит сквозь ржавые дыры. Рэнт говорит:

– Я должен тебе сказать один секрет.

А Честер Кейси говорит:

– Нет.

Говорит:

– Не должен. Нет у тебя от меня секретов.

Чет Кейси встает, упираясь в бедра руками. Выгибает спину, крутится, так что в пояснице трещит. Потом пинает острым носком ковбойского сапога картонный чемодан с узором «под кожу». Постукивая по бурому картону, отец Рэнта говорит:

– Ты мне этого не говорил, но я знаю: здесь у тебя только деньги.

Из радиопередачи «Дорожные картинки»: Информированные источники утверждают, что у водителя «Марка IV» контузии миокарда и разрыв перикарда, но удостовериться в этом можно будет только после вскрытия.

Я – Тина Самсинг с отчетом для зевак на «Авторадио». С вами каждые десять минут или по мере того, как случаются аварии.

Эхо Лоуренс: Будущее наступит уже завтра. Рэнту нужно что-то сказать, пока не подъехал автобус. Прямо сейчас. То, чего отец не хочет слышать. То, с чего начинается его новое будущее. Или совсем новое прошлое. Или и то, и другое.

Рэнт гоняет мух, загораживается от ветра с песком и говорит:

– Просто чтоб ты знал.

Прибивает у себя на шее муху и заявляет:

– Я никогда не женюсь.

На краю мира мигает звезда. Делается яркой, слепит глаза, быстро растет и пролетает мимо быстрее, чем тебя касается звук и ветер с песком, – это всего лишь машина, которая приехала и уехала. На дальнем краю мира потухают фары.

Отец Рэнта – тот говорит:

– Неправда.

Садится на корточки и говорит:

– Ты меня просто напугать хочешь. Как только ты встретишь девушку по имени Эхо Лоуренс, ты передумаешь.

Ветер гнет все травинки и купки неравноцветника в одну сторону, трясет каждый куст шалфея. Ветер приносит дым от вышитого шелка и тлеющей джинсы. От хромированных заклепок.

Вот смотрите: Честер Кейси никак не мог узнать мое имя. Мы никогда не встречались. На тот момент я даже не слышала ни о Миддлтоне, ни о Рэнте.

Лоуган Эллиот (J детский друг Рэнта): Самое худшее в гостях у Кейси было, что его мама подслушивала за дверью туалета. Честно! Первый раз, как я закончил свои дела, открываю дверь, а она стоит прямо в проходе и говорит:

– Я была бы очень признательна, если бы при дальнейших посещениях нашего дома вы уринировали в позе сидя…

По фигу, что я не знал слова «уринировать».

Эхо Лоуренс: В ту ночь на автобусной остановке Рэнт с отцом щурились и смотрели, как на горизонте мигает новая звезда. Растет, проносится мимо с порывом ветра и дизельным дымом, взрывается белыми фарами, желтыми поворотниками, красными габаритками. Легковушка, спальный фургон, двойной трейлер. И исчезает.

Рэнт спрашивает:

– Я встречу какую-то девушку? Откуда ты знаешь?

А отец ему:

– Оттуда же, откуда знаю, что к тебе подъезжал старик поговорить. До того, как ты побежал рассказать всем про бабку Эстер. Тот старик в «Крайслере» сказал тебе, что он твой настоящий отец.

Рэнт сплевывает черный поток слюны в гравий и говорит:

– Какая модель «Крайслера»?

А Честер Кейси ему:

– Оттуда же, откуда знаю, что когда бабка Эстер его увидела, то закричала: «Дьявол!» – и велела тебе бежать.

На востоке за знаком остановки появляются настоящие звезды. Прямо над головой звезд еще больше. Они сначала мигают, потом разгораются ярче.

Расчесывая укусы насекомых и потирая мурашки на коже, Рэнт говорит:

– Ну, пусть так… А что еще сказал мне старикан?

Кэмми Эллиот (J детский друг Рэнта): В гостях у Кейси, если ты берешь их арахисовое масло, миссис Кейси требовала, чтобы ты разглаживал то, что остается в масленке. Чтобы масло всегда выглядело как свежекупленное.

Эхо Лоуренс: Честер Кейси говорит сыну:

– Тот старик, что назвался твоим настоящим отцом, велел найти его в городе, как только сможешь. – Честер постукивает острым носком ковбойского сапога по картонному чемодану. – И это он подсказал тебе, где найти деньги.

Рэнт сплевывает черный гудрон так близко от себя, что часть попадает на чемодан. Слюна с вирусом бешенства. Черные брызги на новеньком картоне. Рэнт молча качает головой: нет, мол.

Честер Кейси говорит:

– А старик сказал правду, что он твой настоящий отец.

Шериф Бэкон Карлайл (J детский враг Рэнта): Только на жалость не бейте! Ничего удивительного – каждый у нас извращается по-своему. Рэнт придумал это все, чтобы быть как все. Просто они с мистером Кейси перегнули палку. Начали мериться пиписками.

Эхо Лоуренс: На краю света загорается еще одна звезда.

Рэнт говорит:

– Ты врешь, чтобы я не скучал по дому…

Ерзает на своем картонном чемодане с золотом.

В городе, говорит ему Честер, Рэнт найдет своего настоящего отца и деда.

– Первым делом, – говорит Чет, – сразу, как встретишься с Эхо Лоуренс, хорошенько поцелуй ее от меня.

Проверь на вкус и скажи ей, если у нее повышенный холестерин.

Бренда Джордан (J детская подруга Рэнта): Никому не говорите, что я сказала, но Рэнт показал мне двадцатидолларовую золотую монету, которую мама дала ему на прощание. Тысяча восемьсот восемьдесят четвертого года. Миссис Кейси сказала, что Чет Кейси не настоящий его отец, но так и не призналась, откуда у нее эта монета «на счастье».

Эхо Лоуренс: А его отец, вроде как на ночь, или на прощание, берет и наклоняется к Рэнту. Подносит свое лицо ко лбу, где ветер раздувает пряди, тыкается в это голое место. Прижимается губами и отклоняется.

Потом говорит:

– Скажи Шоту Даньяну, пусть не дает своему мопсику Сэнди лакать воду из унитаза.

Опять невозможный совет! Шот не был знаком с Четом Кейси. А как зовут его собачонку, не знала даже я.

Следующая звезда растет. Фары автобуса – яркое пятно, которое делится на две звезды. Фары приближаются к Рэнту с отцом и отдаляются друг от друга.

– Как только разберешься, кто ты есть на самом деле, – говорит Честер сыну, – живо дуй обратно в Миддлтон.

Айрин Кейси (3 мать Рэнта): Едва кто-то из миддлтонцев откроет рот, нужно спросить: «Зачем вы мне это говорите?»

Шот Даньян (R автосалочник): Что, прикольно? А как вам последние слова, которые старик Рэнта крикнул ему, когда Рэнт уже махал из окна автобуса? Чет крикнул:

– Разберешься – и дуй домой! Может, успеешь спасти мать от этого психа ненормального…

Эхо Лоуренс: Зацепившись большими пальцами за передние шлевки джинсов, Честер Кейси добавляет:

– Только не морочь себе голову. Ты ничего не поймешь, пока не станет почти слишком поздно.

И кричит:

– Мне очень жаль, что я больше никогда тебя не увижу!

15 – Подкрученные «пики»

Шот Даньян (R автосалочник): Скажете, не дерьмо? Главный хит всех времен и народов у нас в прокате – «Прогулка крошки Бекки в теплый весенний денек». Именно такое успокоительное дерьмо всякие тупые дерьмососы просят целыми днями. Я пошел сюда работать, потому что с детства фанатею по транскриптам. Но это меня просто вырубает. Вообще полный отстой.

По восемь часов в день я выдаю записи «Как крошка Бекки собирала ракушки на пляже». Всем нужна одна и та же попсовая хрень. Говорят, берут своей дочке, – так я и поверил. Эти жирные тупари-перестарки просто хотят как-то убить время. Без мрачности, нервов и сложностей. Без всяких претензий на художественность.

Главное – с хеппи-эндом.

С любовной историей, натужно выдавленной из чьих-то сопливых мозгов.

Главное переживание того, что называют «подкрученным „пиком“», – всего лишь запись чьих-то нейроволн, копия всех сенсорных стимулов, собранных свидетелем, который вырезал из тыквы фонарь на Хэллоуин или участвовал в велогонках. Официально его так и называют – главный свидетель. Самый знаменитый свидетель – это крошка Бекки, хотя это не значит, что она лучшая. Просто ее мозги такие вялые, что большинству нравится. Всякие вещества в ее башке создают милое, приятное ощущение от игры в софтбол. От поездки на телеге в охапках сена. От дня святого Валентина. От дебильного рождественского утра.

Крошка Бекки – кинозвезда нашего времени. Наше средство получить чужое переживание. Она всего лишь девчонка с милым характером и идеальным уровнем серотонина, l-дофамина и эндорфинов.

Лично я с этой новой технологией не просто сдружился – успел перегореть.

И уж будьте уверены, побаловался не с одним транскриптом. Берешь копию «Вечеринки Хэллоуин с крошкой Бекки» и прогоняешь через себя, только под кислотой. Подключаешь все пять дорожек: осязательную, слуховую, обонятельную, визуальную и вкусовую. Глотаешь таблетку. И начинаешь записывать собственный транскрипт – как ты гуляешь на тыквенной вечеринке под кислотой.

А потом перепрогоняешь этот транскрипт через чей-нибудь синдром Дауна или алкогольную фетопатию.

Потом – через собаку, овчарку, например. На выходе – отличный продукт. Не дерьмо. «Пик», который стоит своих денег и своего времени. И все равно – поставишь его на полку, а в ответ одни жалобы.

Надо, блин, помнить, что вся индустрия работает на дерьмососов.

Когда вышла «Счастливая Пасха крошки Бекки», придурки выстроились в очередь на целый квартал. Мы продали под полторы тысячи копий.

Мои любимые «пики» на полке «Выбор сотрудников» пылятся. Никто не хочет переживать десять часов «Расстрела в военное время» или «Последних минут жизни: самые страшные авиакатастрофы». А я просто тащусь. Мое любимое – одна катастрофа, где свидетель только начал сгружать «пик». Едва подключился, и ты слышишь запах самолетного топлива за секунду перед взрывом. Во рту стоит привкус бурбона. Ты пристегнут так сильно, что ремень врезается в бедра. Подлокотники трясутся под локтями, кости затвердевают, все суставы в напряженных мышцах трутся друг о друга. А в конце, когда наступает смерть, раздается гудок – передача закончилась. Это последний нейропоток парня, записанный на мобильник жены.

Если переключить порт на затылке на передачу своих собственных нервных импульсов, значит, ты «сгружаешь» «пик» или переживание.

«Скриптохудожник» – так называют людей, которые обрабатывают нейротранскрипты: записывают дорожки, усиливают их или приглушают.

Но учтите: «художества» плохо продаются. Ни одна студия не возьмет радикальный «пик» для массовой продажи. У них свой маркетинг: запишут «Путешествие по Антарктике» через парня вроде Роберта Мейсона с абсолютно пресным зрением и слухом. Студии тоже обрабатывают записи: прогоняют через кастрированного кота, католического священника или домохозяйку, которой прописали чрезмерную дозу эстрогена. На рынок попадает приторное, слащавое дерьмо. Выровняют все так, что получается «Макдоналдс».

А еще придумали автоматический разрыв сеанса. Если во время подключения ваш пульс или давление превышает норму, оговоренную в федеральном законе, сеанс разрывается. Это куча юристов пытается прикрыть производителей.

Подслащенное, разведенное, отредактированное дерьмо – идеальный подарок.

За последний год у нас чаще всего покупали скучнейшее переживание «Паровозная экскурсия по сельской местности». Не вру! В коробке семьдесят два часа записи, где ты просто сидишь в долбаном поезде и смотришь, как за окном проплывает пейзаж. Слышишь запах обивки и чистящего средства. Скриптохудожники даже не потрудились убрать эту вонь. Свидетель – Роберт Мейсон в шерстяных брюках, которые всю дорогу дико кусаются. Надушен «Олд спайсом». Самый напряженный момент записи – ты идешь в вагон-ресторан и завтракаешь какой-то жирной яичницей с ветчиной.

Если бы я записывал этот транскрипт, то сходил бы с поезда на каждой остановке. Гулял бы по всяким городкам: Рино, Цинциннати, Мизула… Потом прогнал бы запись через собаку – классический прием для усиления обонятельной дорожки. Чтобы запахи буквально в нос бросались. Для вкусовой дорожки я бы взял переживания из лучших записей гурманов и еще прогнал бы через голодающего, чтобы усилить вкус. Это называется «заострить».

Половина народу, кто работает в производстве транскриптов, – всякие ненормальные, которые заостряют готовые «пики». Например, звуковые дорожки записывают со слепых. Это ужасно противозаконно, но если любую осязательную дорожку прогнать через годовалого младенца, вот тогда бархат будет настоящим бархатом, а гранит – гранитом. Никаких тебе левых догадок, никаких мозолей, которые искажают восприятие кожи или волос. Ни один ребенок на это бы не согласился, но практика общепринятая. В нашем деле полно дебилов, которые готовы отдать тебе собственного сына для подкрутки порно-«пиков». Мерзко до ужаса, но всегда можно отличить порно-«пики», которые прогнали через нежную, чувствительную кожу младенца. Ничего удивительного, что реальность не сравнится с обработанными «пиками».

Малыши усиливают осязание. Слепые – подкручивают звук. Голодные – вкус. Собаки – запахи. Некоторые художники божатся, что прогоняют зрительную дорожку через птиц. Соколов. Ну, хищных всяких. Знакомые из института брали на это дело глухих: мол, так у зрительной дорожки самое лучшее разрешение. Короче, берешь все эти подкрученные дорожки, микшируешь – а на выходе поездка, которая действительно того стоит. Я все это к тому, что, если хочешь продавать дерьмовое переживание, делай его хотя бы качественно.

Это же не просто семьдесят два часа, а минус семьдесят два часа жизни. Если «пик» займет место реальных дел, которые человек мог бы сделать, запиши его прилично. Классно запиши! Если какой-то засранец готов потратить свое личное время, подсласти его поездку еще одной свидетельницей – кроликом из «Плейбоя» на героине. Ну, хоть на морфии. Смотри себе, как эти долбаные горы плывут за окном, а сам сиди под кайфом и поглаживай свои роскошные буфера. Лучший подарок своему старику на День Отца, вот что.

Когда все факультеты кино поменяли программу, а кинопроизводство переключилось на нейротранскрипты, я навострился усиливать свои «пики» через нариков. Походи там, где записывают транскрипты, и обязательно найдешь ребят на игле, которые подсластят студенческую работу за лишний центик. Или амфетаминщиков, чтобы ускорить скучный «пик». Хочешь мягкую рисовку – бери кодеинщика, прогони запись через него, и острые углы чуть сгладятся. Приглушатся.

У студентов часто берут анализы мочи на наркоту. Поэтому надо использовать человека со стороны. Если ты заплатил сто тысяч за степень магистра искусств по нейротранскрипции, как-то не хочется, чтобы у тебя в моче нашли наркотики и выперли с учебы.

До того, как заняться записями по-настоящему, нужно научиться искать «пики», которые будут хорошо продаваться. Потом – правильно выбирать главного свидетеля. И структурировать переживание. Что бы это ни было – обед из шестнадцати блюд или полет на воздушном шаре над Голландией, – нужно расставлять точки кульминации с регулярными интервалами. Плюс надо быть очень внимательным. Если это «пик» о том, как человек переплывает Ла-Манш, зрителя ни в коем случае не должны отвлекать судороги или головная боль. Никто, блин, не будет покупать головную боль длиною в запись. А убрать боль из дорожки почти невозможно, даже если прогнать «пик» через обпившегося оксиконтином. Можете мне поверить.

Для профессиональных скриптохудожников самое верное дело – рынок потребительских товаров. Ну, знаете: «пики», где пьешь «кока-колу» и носишь «Найк», причем пялишься прямо на логотипы и марки. Или ешь такую вкуснятину, прямо слюной истекаешь. Все понятно: вкусовую дорожку перезаписали через какого-то голодающего дикаря из богом забытой саванны.

Что, не дико? За рис и сгущенку на полсотни баксов кто-то прогнал вкусовую дорожку через столько живых скелетов, что ты готов отключиться и побежать за газировкой. За пончиком. Гамбургером. Одеколоном «Олд спайс».

В институте учат, как эффективно распределять время, чтобы не затопить клиента переживаниями, по каким критериям определяются производственные коды и системы рейтингов, чем отличается «пик» «для любого возраста» от «не рекомендуется смотреть детям до 13». Есть классификации, основанные на физических реакциях, электролитном балансе и уровне гормонов, пульсе и потоотделении тестовой аудитории. Например, хороший способ «притупить» «пик» – понизить с рейтинга «доступ ограничен» на «дети допускаются только с родителями», – это прогнать его через укуренного. Самый простой выход.

В качестве дипломной работы мы должны были записать полнометражный «пик». У меня была идея – пальчики оближешь. Надо было сделать три – шесть часов сенсорного контента, которые стали бы покупать. Короче, я придумал улетную вещицу: устроил вечеринку и пригласил… Одного азиата. Одного еврея. Одного негра. Одного гомика. Одну классную лесбиянку. Одну спортивную болельщицу. Одного индейца. Одного вахлака. Латиноамериканца. Ирландца. Эскимоса. Ну, вы поняли – всякой твари по одному. Пока я их принимал, я записывал «пик» с каждым минут по десять, а они этого не знали. А самая соль была в том, что потом я заново пригласил каждого и попросил перепрогнать вечеринку. То есть каждый гость встречался с самим собой и видел, слышал, обонял и ощущал самого себя те же самые десять минут.

Потом я все это собрал вместе, чтобы все четыре часа люди встречались сами с собой: индус – с индусом, квакер – с квакером. Вот такая песня.

Один мой однокашник записал рождение своего первенца, а потом прогнал через самого себя, как он стоит на солнце и держит ребенка на руках. Четыре часа сантиментов под перкоданом. Если свидетель накачан обезболивающим, это заметно по легким ореолам вокруг предметов.

А комиссия сказала, что дипломная работа этого «перкоданца» имеет большую коммерческую ценность. Дали ему триста шестьдесят баллов из четырехсот.

Мой диплом им понравился меньше.

Да что там, я с треском провалился. Адреналин дико усиливает контрасты. Когда гость видел, как его воспринимают незнакомые, его так корежило, что пережить весь «пик» было невозможно. Полный пипец. Подключенные начинали так сильно потеть, что их постоянно выкидывало из «пика». Некоторые преподы после второго часа вообще не могли включиться.

А я-то думал, что люди были бы рады встретить таких же, как они сами. Ну, типа, почему большинство французов живет во Франции. Почему все южные баптисты ходят в одну церковь. Понимаете, рыбак рыбака…

Самое мерзкое то, что комиссия не дала мне диплома.

Говнюки они все.

Так что теперь каждый раз, когда я шлю в универ чек, внизу, в строку «За…», я всегда вписываю: «Спасибо за лучший в мире анальный секс!»

Потому я здесь и работаю – чтобы выплатить свой долбаный долг. Выдаю напрокат «Охоту за пасхальными яйцами крошки Бетти» тем, кто хочет перекантоваться с самим собой еще одну ночь. Кто до смерти себя изводит собственной скукой.

Что, прикольно? А я вот в глубине души уверен, что этот диплом не разрушил мою жизнь. Фиг вам. Хоть у меня сто тысяч долга, я не расстраиваюсь. Я все равно что-то узнал – если не о профессии, то о людях.

Что бы нам ни подвалило – талант или технология, – мы всегда найдем способ все обосрать.

Недавно тот «перкоданец», который закончил универ с отличием, заходит к нам взять напрокат какой-то «пик». Ребенка с собой притащил. Говорит мне, типа мимоходом, что заключил контракт с Робертом Мейсоном на рафтинг по бурной воде. Крутой игрок, блин. Прыщ на ровном месте.

Его сыну еще и года нет, а в затылке торчит маленький черный порт.

Page 9

Тодд Ратц (J продавец-нумизмат): Тот парень, ну, что потом погиб, приходит ко мне с толстым носком, завязанным в узел. Начинает развязывать зубами. Я думаю, в этом старом желтом носке вряд ли что-то стоящее. В моей лицензии записано, что я могу держать лавку открытой четыре часа после комендантского часа, если не буду выходить на улицу. Как наступает комендантский час, я закрываю дверь, а посетителей впускаю к себе. Того парня с грязным носком я даже не хотел впускать. Кто их разберет, этих Ночных!

Но даже мне было ясно: он перешел к Ночным недавно. Даже загар остался. Вот я и решил рискнуть, может, подзаработаю. Вон как в Новом Орлеане в восемьдесят втором – какой-то бульдозерист в обед рыл землю, а вокруг ходили служащие в костюмах с жилетками. Ковшом соскребло землю и сорвало крышки с трех деревянных ящиков. А там целая куча четвертаков где-то тысяча восемьсот сорокового года, с сидящей Свободой. Не золото, нет, но каждая монетка стоит от двух до четырех тысяч. Эти банкиры и юристы в костюмах и платьях давай прыгать в грязь и драться. Кусали друг друга и брыкались за горсть гобрехтовских долларов.

Я это к тому, что никогда не знаешь, где отроют клад.

Эдит Стил (R начальник отдела кадров): Мы пригласили мистера Кейси на собеседование по поводу работы ночного специалиста по охране ландшафтов, по линии трудоустройства «Эй». После третьей неявки на работу, когда мистер Кейси заявил о пятой травме, вызванной автомобильной аварией в нерабочее время, он был вычеркнут из платежной ведомости.

Тодд Ратц: Или находка в Балтиморе. Два мальчика играли в подвале съемного дома и обнаружили в стене дыру. Тридцать первого августа тысяча девятьсот тридцать четвертого года они вытащили из этой дыры три тысячи пятьсот пятьдесят восемь золотых монет, все выпуска до тысяча восемьсот пятьдесят седьмого года. Было это в Балтиморе, штат Мэриленд, Саут-Иден-стрит, дом сто тридцать два. Многие монеты даже не были в обращении. Или почти не были.

Лью Терри (R домоуправ): Будь моя воля, я бы вообще не сдавал жилье перебежчикам – этим Дневным, что переходят к Ночным. Это все назло родителям, вот что. А потом обязательно хотят сделать все плохое, что думают о Ночной культуре, – включают музыку на всю катушку, подключаются к наркоманским «пикам». Но по закону не меньше десяти процентов жилплощади я обязан предоставлять перебежчикам. Кейси въехал с пустыми руками, ну, может, с одним чемоданом, в квартиру 3-Е. Можете сходить посмотреть, только дверь до сих пор опечатана полицией.

Тодд Ратц: Тот парень с носком берет и жует узел зубами, а в носке звенят друг о друга монеты. Я к тому, что я уже доволен, что впустил его. Я отличу звон серебра от меди или никеля. Я так долго продержал свой магазин, что по звону монет скажу вам, из какого они золота, двадцатидвух – или двадцатичетырехкаратного. Я услышал такой звук, что готов был драть этот грязный вонючий носок собственными зубами.

Джефф Плит (R начальник отдела кадров): Согласно записям, Бастер Кейси работал у нас две недели посудомойщиком. По странному совпадению за этот краткий период около шестнадцати посетителей обнаружили у себя в тарелках инородные предметы: от металлических скрепок до пятицентовика тысяча девятьсот двадцать третьего года выпуска с изображением буйвола.

Тодд Ратц: Парень погружает руку в носок до самого костлявого локтя и достает целую горсть… совершенно невозможных монет. Не важно, с каким душком. Золотой двадцатидолларовик тысяча девятьсот тридцать третьего года в идеальном состоянии. Золотой десятидолларовик тысяча девятьсот тридцать третьего года, не бывший в обращении. Четырехдолларовик тысяча восемьсот семьдесят девятого года, Свобода с завитыми волосами, почти в идеальном состоянии.

Мур Джеррел (R частный детектив): Я хочу сказать для протокола, что Бастер Лэндрю Кейси, он же Рэнт Кейси, действительно связался со мной по телефону и договорился о встрече, чтобы обсудить услуги по обнаружению его пропавшего биологического отца. Я проинформировал потенциального клиента, что мое базовое вознаграждение составляет тысячу долларов в неделю плюс расходы. Вышеупомянутый потенциальный клиент заверил меня, что с оплатой затруднений не возникнет.

Бренда Джордан (3 детская подруга Рэнта): Если обещаете никому не говорить, Рэнт Кейси сказал мне, что тот старикан, который рассказал ему про монеты, незнакомец, который подъехал к нему из ниоткуда, – он признался Рэнту, что он его давно пропавший настоящий отец из города.

Тодд Ратц: Если имеешь дело с такими парнями, поверьте, будешь искать явные подделки: серебряные доллары с изображением идущей Свободы 1928-D. Золотые «четвертные орлы» 1905-S. Явные фальшивки. Серебряный доллар тысяча восемьсот четвертого года или лафайетский доллар. Я положил конфедератский пятидесятицентовик 1861-О под лупу и поискал следы кораллов и соленой воды, «эффекты кораблекрушения», которые могли бы рассказать мне больше, чем этот парень. Проверяю, нет ли микроскопических шероховатостей от песка на морском дне.

Но эти монеты никогда не бросали и не сваливали в кучу. Они как новенькие. На некоторых только отметины от хранения.

Альфред Линч (R сотрудник фирмы по уничтожению вредителей): Мало кто с детства мечтает заниматься уничтожением всяких паразитов. А Рэнт Кейси взялся за дело, как таракан за кошачий корм. Он заползал под дома и в чердаки, даже если там были летучие мыши-вампиры. Змеи, мыши, крысы, тараканы, ядовитые пауки – все ему было одинаково.

Что интересно, медосмотр выявил у него бешенство. Никаких наркотиков, ничего такого – только бешенство. В клинике ему назначили противостолбняковую сыворотку.

Тодд Ратц: Честно говоря, я только притворялся, что проверяю цену по книжечке. Рассказываю ему про полудоллар Барбера 1892-О. Когда Чарльз Э. Барбер сделал пробную чеканку, в газетах написали, что орел выглядит так, словно его заморили голодом. Голова Свободы «похожа на неблагородного императора Вителлия с зобом». Кормлю парня байками, а сам проверяю свежие сводки о кражах.

Парень смотрит в мое окно. Трясет носок, в котором все так же звенят монеты. Говорит, бабка умерла и ему оставила. Других объяснений о том, откуда взялась коллекция, у него нет.

Альфред Линч: Одна-единственная проблема, которая у меня была с Рэнтом Кейси, – каждый месяц мы проводим случайную проверку чемоданчиков для завтраков. Когда парни идут домой, просим их открыть чемоданчик. Они работают в домах без присмотра, иногда на виду валяются всякие драгоценности и дорогие вещи. Случайная проверка держит всех в узде.

Не видел, чтобы Рэнт пытался спереть алмазы. Но однажды мы открыли его чемоданчик, а вместо завтрака там – пауки. «Черные вдовы», которых он в этот день должен был убивать. Рэнт говорит, это случайность, и я ему верю.

Ну, сами подумайте: кто потащит домой целое гнездо ядовитых пауков?

Тодд Ратц: Мы заключили сделку, я заплатил парню пятнадцать тысяч из тех денег, что держу на работе. Отдал ему все банкноты, которые были в сейфе. Пятнадцать тысяч за золотой двадцатидолларовик тысяча девятьсот тридцать третьего года, золотой десятидолларовик того же года и за четырехдолларовик тысяча восемьсот семьдесят девятого года.

Когда я спросил, как его зовут, парень задумался, посмотрел в пол и в потолок, а потом говорит:

– Я еще не решил.

Поверьте, мне не важно, соврал ли он. И не важно, что он брал только наличку. И что зубы, которыми он развязывал носок, у него все черные. Черные как деготь.

Я к тому, что один только золотой «двойной орел» Сент-Годенса тысяча девятьсот тридцать третьего года стоит восемь миллионов долларов.

19 – Начинающий Водитель

Шот Даньян (R автосалочник): Однажды Ночью Начинающего Водителя Рэнт попросил Грина Тейлора Симмса нас с ним сфотографировать. Дал Грину одноразовый фотоаппарат и ладонью рубанул себя по коленям, мол, досюда.

В ту ночь нас возил Грин в своем большом «Даймлере»; мы заехали в автокафе перекусить. Рэнт становится рядом со мной и кладет руку мне на плечо. Щупает выход порта между первым и вторым позвонками у основания черепа. Спрашивает:

– А вообще как это?

Объясняет мне, что из-за бешенства его порт не работает. А сам пальцами все мнет, трет кожу вокруг моего порта. Пальцы такие теплые, словно он держал чашку кофе. Будто у него температура. Жар.

Порт – это как добавочный нос, говорю я ему, но на загривке. Не только нос, а еще глаза, язык, уши и пять видов зрения. Правда, все они выдают дерьмо. По идее, ты управляешь портом, но иногда начинает дико тянуть, всем организмом, к «кока-коле» или чипсам, всякой дряни, которую ты обычно не ешь. Значит, бизнес-мир вещает «пики» и эффекты, которые поступают даже в отключенный порт.

Грин стоит, опираясь спиной о дверь машины. Держит фотоаппарат у лица и говорит:

– Скажешь когда.

Мимо нас проезжают машины, некоторые со знаками «Начинающий Водитель». Команды притормаживают, проверяют, есть ли «флаг».

Рэнт облапил мой загривок и говорит:

– Давай.

Например, сегодня мне не хотелось есть, пока мы не проехали мимо этого фаст-фуда. Потекли слюнки, и это было настоящее. А вот привкус чизбургера с беконом – явно наведенный эффект.

Грин Тейлор Симмс кричит:

– Скажите «чизбургер»!

Рэнт разворачивает меня лицом к себе и прижимается своими губами к моим. Вспышка фотоаппарата – Рэнт вставил мне руку между ног, растопырил пальцы и сует в дырки между пуговицами.

Козел придурочный! Его горячий язык у меня во рту, его слюна у меня на губах – заразит бешенством в два счета.

Еще две вспышки, я отталкиваю Рэнта Кейси, а он мне:

– Спасибо, чувак.

Забирает картонный фотик у Грина и добавляет:

– Отец не поверит, что я нашел себе такого симпатичного парня.

Что, не дерьмо?

А я плююсь и плююсь. Жаркий вкус сыра, бекона и бешенства. Плююсь и плююсь.

Из радиопередачи «Дорожные картинки»: Плохая новость для тех, кто направился на запад по двести тринадцатому шоссе. Четырехдверный автомобиль с жестким верхом задел разделитель полос и перевернулся. Водитель и пассажир оказались в ловушке. Ребята из «скорой» говорят, что у водителя, мужчины тридцати пяти лет, серьезная потеря крови из-за сложного перелома бедра, пульс слабый, давление быстро снижается. Прогноз на настоящий момент – остановка сердца из-за кровопотери. Ждите новой информации через четверть часа. С вами была передача «Дорожные картинки» на «Авторадио»: «Мы знаем, что нужно зевакам…»

Шот Даньян: Ночью Начинающего Водителя «флаг» – это обычный предупредительный знак «Осторожно, за рулем начинающий». Делают два больших знака, один прикрепляют между задними габаритками, через задний бампер. Второй – поперек капота, так, чтобы не преграждать путь воздуху, набегающему в радиатор. Начинающие загораживают знаком всю решетку – слишком надеются на свою вязкостную муфту и охладительный насос. Потом стоят на обочине и остывают.

Эхо Лоуренс (R автосалочница): По правилам требуется, чтобы все команды использовали знак типа «Школа профессионального вождения „Аякс“. Дело в том, что несколько сезонов назад на территорию игры во время „окна“ попал настоящий зеленый водитель. О бедняге теперь рассказывают легенды. Говорят, его машину „осалили“ шесть разных команд. За ним гонялись до потери пульса, подбивали задний бампер, пока глушитель не отвалился. Ученик с инструктором перетрусили, выехали на тротуар и убежали. Двери так и оставили открытыми, даже двигатель не заглушили.

Из радиопередачи «Дорожные картинки»: Новые данные по аварии на двести тринадцатом. Водителя все еще извлекают из автомобиля, но уже очевидны признаки мозгового субарахноидального кровоизлияния и пневмоцефалии, вызванных контактом лба с зеркалом заднего вида на переднем стекле. У нас пока все, ждите следующего выпуска через пятнадцать минут! С вами была передача «Дорожные картинки» на «Авторадио»: «Мы знаем, что нужно зевакам…»

Шот Даньян: Со стороны кажется, что автосалки – очень захватывающе, но мы обычно просто сидели, трепались и нарезали круги. Ездили туда-сюда, искали машины с правильными «флагами». «Флаг» объявляют по телефону, электронным письмом или эсэмэской. Иногда выезжают команды, которых не предупредили: разодетые для Ночи Медового Месяца, со всяким свадебным дерьмом на машине. Или команды в париках, а на машине всякие лозунги вроде «Вперед, команда!», как для Ночи Футбольной Мамы. С неправильным «флагом» все выглядят придурками. Или даже хуже.

Если у кого-то не тот «флаг», про них думают, что это полицейские, которые пытаются помешать игре. Или команды, которые «салили» слишком сильно, таранили в бок или в какое-нибудь еще запрещенное место. Сделаете много фолов, и люди начнут звонить про вас на «горячую линию» автосалок. Скоро вас перестанут предупреждать о следующем «флаге» и «окне».

Из радиопередачи «Дорожные картинки»: Краткая сводка последних событий вокруг перевернутой машины на двести тринадцатом. Ребята из «скорой» говорят мне, что у водителя разрывы перикардия – твердого мешочка, в котором содержится сердце. По предварительному заключению, локализованный удар прижал сердце к позвоночному столбу, вызвав тем самым контузию задней стенки межжелудочковой перегородки. Мертвый значит мертвый, а час «пик» значит, что репортажи будут выходить каждые десять минут. С вами была передача «Дорожные картинки» на «Авторадио»: «Мы знаем, что нужно зевакам…»

Шот Даньян: В ту Ночь Начинающего Водителя я еду рядом с Симмсом, а Рэнт – на заднем сиденье. Машин вокруг негусто. Я сплевываю через опущенное стекло и говорю Рэнту:

– Даже если ты заразил меня бешенством, я не твой парень. Особенно если ты меня заразил.

Обычно от Рэнта пахнет как от стакана чистой воды – но не сегодня. Везде, где он меня касался, воняет бензином.

– Что за вонь? – спрашиваю я.

А Рэнт говорит:

– Диметилциклопропанкарбоксиловая кислота. – Отвернулся и следит за нашим тылом через заднее окно. – Пауков травить.

Из передачи «Дорожные картинки»: Мы снова с двести тринадцатого шоссе. У водителя обнаружился боковой компрессионный перелом правой бедренной кости, разрыв и ущемление крестцово-подвздошного сочленения, а также переломы вертлужной впадины и тазовых ветвей. Для тех, кто едет в этом направлении, съезд на север с шестьсот четырнадцатого на Восточное Хельмсбергское шоссе замедлен, так как на правой полосе заглох двигатель у начинающего водителя. С вами была Тина Самсинг и передача «Дорожные картинки».

Шот Даньян: Грин преследует «новичка», выруливает между машинами, выбирая угол поудобнее, надеясь загнать цель на боковую улицу, где хороший удар не привлечет слишком много внимания. Особенно полиции. Грин прячет машину за микроавтобусом, такси или автобусом – любым большим и ярким транспортным средством, – чтобы цель не заметила наш «флаг».

Я посматриваю, не засекли ли нас «акулы», и спрашиваю Рэнта, не ищет ли он бойфренда.

Рэнт в ответ:

– Не-а.

Он бы, мол, трахнул немецкую овчарку, если бы это заставило родителей меньше его любить. Избавило бы их от боли.

– Такая у меня стратегия, – говорит Рэнт и крутит головой, просматривая сразу два квадранта. – Чем хуже они обо мне думают, тем меньше будут жалеть, что я уехал.

Автобус, который ехал рядом с нами, тормозит, отстает на остановке. Мы ненадолго показываемся – Грин только успевает сказать:

– Господа, готовьтесь!

Левый задний наблюдатель в нашей цели смотрит прямо на нас. На наш «флаг».

Цель пытается улизнуть в ближайший поворот направо, в темный переулок, уставленный машинами. Грин преследует, объезжая автобус. Два начинающих водителя – клубы дыма и следы резины на асфальте.

Из передачи «Дорожные картинки»: От «скорой» новые данные о недавней аварии на двести тринадцатом. До вскрытия полной уверенности нет, но похоже, что обнаружился разрывчик проксимального отдела тощей кишки, затронувший брюшную полость. Если верить специалистам, всего две тысячи миллилитров гнойной жидкости в брюшной полости, и водитель «скорой» выключает все свои сирены и огонечки. Вот вам информация для размышления, пока будете сегодня носиться по дорогам.

Шот Даньян: Наша цель едет медленно, слишком близко к припаркованным автомобилям для того, чтобы наш удар не вызвал дорогостоящих побочных последствий. Поцарапать машину в игре – честно, но задеть ни в чем не повинного гражданина – проступок, в котором сознаются. И платят за ремонт. Наша цель ставит именно на это. Она держится поближе к чужим машинам, ищет, как бы улизнуть. Вдруг появится съезд. Переулок. Или полицейский.

Не сводя глаз со своего квадранта, я спрашиваю Рэнта, голубой ли он.

Именно с той ночи Грин Тейлор Симмс прозвал его Гейкльберри Финном.

А Рэнт в ответ:

– По правде, мне никогда не стать врачом. И даже не просите меня поделить в столбик. Я мало что могу сделать, чтобы родители мною гордились…

И подается вперед, чтобы включить радио. Там гавкает Тина. Принимает звонки от медиков и полиции и ведет дурацкую передачу для зевак.

– Но, – продолжает Рэнт, – если я добьюсь, чтобы они думали, что меня плохо воспитали, даже такая малость, как залетевшая от меня девица, их страшно обрадует.

Из радиопередачи «Дорожные картинки»: Последнее сообщение от ребят из «скорой» по смертельной аварии на двести тринадцатом… Смерть наступила под песню «Моя Шарона» группы «Нэк». Это значит, что победителем конкурса «Песня смерти» становится Брайан Лэмбсон. Брайан, если ты нас слушаешь, позвони на студию в течение часа, чтобы получить свой приз. С вами была Тина Самсинг и передача «Дорожные картинки» на «Авторадио»: «Мы знаем, что нужно зевакам…»

Шот Даньян: Когда Рэнт тянется через переднее сиденье к настройкам радио, я замечаю на тыльной стороне его руки надпись синей шариковой ручкой: P295/30 R22… P285/30 R22… 425/65 R22.5. Это явно размеры шин. Больших шин.

Кивая на синие цифры, я спрашиваю:

– Ходил покупать машину?

А Рэнт мне:

– Ты хорошо знаешь Эхо?

И откидывается назад.

Вполне, говорю я. Неплохо.

Грин Тейлор Симмс терпеливо, легонечко жмет на газ. Машина-цель так близко, вот-вот дотронемся. И едет почти по припаркованным машинам. И цель, и охотник крадутся на первой передаче. Воняет инсектицидом. Во рту привкус бешенства.

А Рэнт:

– Я тут подумал ей подарок купить…

Сегодня Эхо не с нами, работает. Занимается всякой фигней, не буду объяснять. Сложно это все.

Рэнт говорит:

– А Эхо кого-нибудь ненавидит от всего сердца, очень-очень сильно?

Я ему: мол, разве он не хотел сказать: «любит»?

Рэнт пожимает плечами и говорит:

– Разве это не одно и то же?

20 – Свалки

Из полевых заметок Грина Тейлора Симмса (R Историка): Благодаря своей зрелищности апогеем культуры автосалок были Ночи Елки. Смысл, как обычно, заключался в выборе условного знака, который неосведомленная публика восприняла бы как нечто обычное, в пределах нормы – или хотя бы как случайность.

К «случайностям» можно отнести кофейные чашки и завтраки в пакетах. Команды использовали их по Ночам Раззявы: например, во время игры «Кофейные раззявы» участники показывали, что они в игре, привинчивая или приклеивая большую походную кружку к крыше автомобиля. Кофе в кружке был факультативен. В случае с «Пакетными раззявами» команды приклеивали к крыше «завтрак» в бумажном коричневом пакете. Обычным людям эти «флаги» казались смешными; некоторые догоняли игроков, смеялись и тыкали пальцами, чтобы водитель заметил «забытый» предмет.

В играх под названием «С нами малыш» использовался другой «флаг». Понятно, что вид ребенка в рюкзаке-«кенгуру» на крыше машины, несущейся по дороге, вызывал несколько иную реакцию.

Шот Даньян (R автосалочник): Аукционист начинает торг с пятидесяти долларов:

– Я слышу пятьдесят? Кто даст начальную цену в пятьдесят долларов за лот номер один?

Это эвакуаторная стоянка Сэмми – ночь вторника. В среду аукцион полицейских конфискатов проходит возле радиостанции. Что, круто организовано? По пятницам мы ходим смотреть машины на патрульную эвакуаторную. Полицейские конфискаты с места преступления. Брошенные машины. Захваченные во время облав на наркодилеров или конфискованные за злостную неуплату штрафов. Машины, эвакуированные с платных автостоянок и никому не понадобившиеся. Все это сбывают за бесценок.

Чтобы найти машину, в которой можно несколько дней поездить в краске и клее, а потом врезаться в другую такую же, лучшего места не найти. У некоторых развалюх на окнах написано неоново-желтым или оранжевым фломастером: «Порван зубч. рем. привода». Или «Подвеска двиг. потреск.». На ветровом стекле одного большого четырехдверника, еще замазанного зубной пастой «молодоженов», с консервными банками на хвосте – лот номер 42, – написано: «Конт. кулачков изнош.».

Машина, которую только что выставили на продажу, изрядно помята и поцарапана; на щитке запеклась кровь с волосами.

Из полевых заметок Грина Тейлора Симмса: Кукла-младенец и «кенгуру», конечно, были привинчены к крыше. Большинство команд использовало ту же дыру и болты каждую неделю, чередуя коляску с кружкой или пакетом. Когда машина покрывалась царапинами и выбоинами, а значит, теряла свою привлекательность, многие команды придумывали всякие вариации на основную тему. Вместо кофейной кружки привинчивали кофеварку и поднос с чашечками и блюдцами. Корзинку булочек с шоколадной начинкой. Серебряную вазочку с одной красной розой, подрагивающей во встречном потоке воздуха.

Шот Даньян: Аукционер выводит:

– …Семьдесят пять, семьдесят пять, кто даст восемьдесят… Кто поставит восемьдесят долларов… Я слышу восемьдесят?..

Рэнт и Эхо ходят по стоянке, заглядывают под капоты. Эхо показывает на разбитые ржавые микроавтобусы с обрывками гофрированной бумаги и надписями: «Команда, вперед! „Тигры“ атакуют!» Сиденья и пол забросаны кусками еды и обертками из фаст-фуда, которые владельцы оставили Ночью Футбольной Мамы.

Эхо открывает водительскую дверь «купе», к крыше которого еще привязана искусственная рождественская елка. Нажимает одним пальцем кнопку на стерео, но ничего не происходит. Нажимает еще раз, сильнее, и выскакивает диск.

– Моя любимая джазовая сборка, – говорит она, показывая диск Рэнту. – Вот уж не думала, что когда-то ее услышу!

Из полевых заметок Грина Тейлора Симмса: Накануне Дня Благодарения забытая простая кружка превращалась в индейку из папье-маше, раскрашенную в коричневый цвет и лакированную. Бокалы с плескающимся красным вином. Солонки и перечницы. Длинные белые свечи в латунных подсвечниках, вместо пламени – лампочки на батареях. Такие внушительные экспозиции означают, что команда выехала в этом автомобиле последний раз. Чтобы установить тарелки с ямсом и спаржевой фасолью, в крыше нужно провертеть десятки дырок.

На пышные проводы автомобиля – их называли «Похоронами» или «Последним забегом» – команды прибывали на «поле» не позже, чем за час до «окна». До официального начала игры проходило настоящее дефиле. Машины щеголяли своими украшениями и красиво прощались, а после игры оказывались на свалке.

Шот Даньян: Скриптохудожник внутри меня всегда ищет, что бы такое записать. Я то и дело тянусь рукой к порту, чтобы переключиться. Например, записать какое-то наблюдение: как выглядит какой-нибудь ржавый автомобиль. Как Рэнт улыбается Эхо, хотя из полуоткрытого капота торчит только ее задница, а голос приглушен слоем металла:

– Дроссельная заслонка ни к черту!

Через несколько машин от них по колеса в грязи стоит разбитая тачка с жестким верхом. На крышке багажника ярко-розовая надпись лаком для ногтей с блестками: «Бомба-Вишенка III». Рядом стоит Тина Самсинг.

Когда Тина сжимает кулаки и направляется прямо по грязи к заднице Эхо, я переключаю порт на запись: будет жарко.

Из полевых заметок Грина Тейлора Симмса: Как я уже говорил, по зрелищности ничто не могло сравниться с Ночами Елок. В этих редких случаях и старые, и новые машины приезжали пораньше, чтобы себя показать. Первонаначальная идея заключалась в том, чтобы привязать рождественскую елку на крышу, как будто вы счастливая семья и везете дерево из лесу или с елочного базара. Но как простая чашка кофе переросла в пир, так и обычной елки стало недостаточно.

Конечно, команды использовали искусственные елки. Их привязывали по всей длине машины так, что ствол висел над капотом, закрепленный веревками над бамперами. С самого начала ветки украшали серебряной мишурой. К верхушке привязывали проволокой яркие звезды, приклеивали или прикручивали блестящие украшения. Перед «окном» Ночи Елки парад начинался часа за два. Автосалочники разъезжали по дорогам с елками, мигающими цветными электрическими гирляндами, шнур от которых тянулся к автомобильной зажигалке или электропроводке. В каждом стерео гремели рождественские хоралы.

Как только открывалось «окно», гирлянды гасли. Звуки замолкали. Команды рассыпались, и начиналась настоящая охота.

Шот Даньян: Аукционист говорит:

– …Сорок долларов. Мне дадут сорок долларов? Да вы что, ребята, на заправке и то оставляют больше. Тридцать долларов?..

Эхо, не разгибаясь, погрузила руки по плечи в двигатель, прижалась щекой к крышке клапанного механизма. Тина Самсинг заходит сзади и говорит:

– Эй, шлюха!

Рэнт, опершись на переднее крыло, внимательно смотрит под капот, на Эхо.

Аукционист:

– …Я слышу двадцать пять? Двадцать пять долларов?..

Тина не унимается:

– Эй ты, хватит на меня стучать! – Все это заднице Эхо. – Еще раз на меня ложно заявишь, я сама позвоню и заявлю на тебя.

Из полевых заметок Грина Тейлора Симмса: С погасшими огнями автомобили под елками становятся черными, лохматыми, колючими… монстрами. Их выдает только тихий звон трясущихся стеклянных и хрустальных украшений. Едва проедешь мимо темной изгороди или кустов, как они взорвутся тысячью цветов в зеркале заднего вида. Взвизгнут шины, сверкающая масса заденет автомобиль и снова исчезнет в ночи.

Шот Даньян: Аукционист разоряется:

– …Двадцать долларов? Можем начать ставки с двадцати?..

Эхо отвечает из капота, уткнувшись лицом в противопожарную перегородку:

– Исчезни. Я даже не знаю, какой у тебя сейчас номер. – Она по-прежнему стоит к Тине задом. – Как я буду стучать на тебя, если не знаю твоего номера?

Аукционист говорит:

– Двадцать! У меня есть двадцать. Я слышу двадцать пять? Кто поставит двадцать пять?..

Рэнт смотрит на Эхо, опираясь о крыло, нагибаясь все ниже. Что до меня, я смотрю и записываю, чтобы потом пережить это дома.

Тина говорит:

– Эй, Дневня-ак… – Поворачивается к Рэнту, громче: – Ты, чернозубый! Дневняк!

Рэнт поднимает глаза. Рукава закатаны, видны шрамы от укусов на предплечьях.

А Тина ему:

– Твоя девушка сказала тебе, чем она зарабатывает? Откуда у нее деньги на тачку?

Рэнт молчит. Я сплевываю, просто по привычке. Еще раз.

Эхо вынимает руку из капота, сгибает локоть. В руке разводной ключ, который она сует в задний карман брюк.

Тина Самсинг говорит заднице Эхо и ключу, который торчит у той из кармана:

– Твоя ненаглядная девица трахается за деньги. – Скрещивает руки на груди, подается назад и орет: – Твоя девчоночка – мерзкая шлюха!

Из полевых заметок Грина Тейлора Симмса: В день после Ночи Елки улицы сияют. Сверкают. На ветру дрожат блестящие обрывки золотой и серебряной мишуры. Под шинами проезжающих автомобилей хрустят осколки игрушек.

Шот Даньян: Аукционист говорит:

– …У меня двадцать три! Предложено двадцать три доллара. Раз…

Эхо отступает назад и поворачивается к Тине.

Рэнт спрашивает:

– Это правда?

Аукционист:

– …два…

Эхо поводит головой, чтобы в шее хрустнуло, и отзывается:

– Правда что?

Рэнт отвечает:

– Что она сказала… Ты правда моя девушка?

Аукционист:

– Продано!

iknigi.net

Рэнт: Биография Бастера Кейси читать онлайн, Чак Паланик

Книга написана в жанре устной биографии, то есть состоит из рассказов самых разных свидетелей. Когда многие люди говорят об одном и том же, они неизбежно противоречат друг другу. Примеры подобных биографий: «Капоте» Джорджа Плимптона, «Эди» Джин Стайн, «Лексиконный дьявол» Брендана Маллена.

Уоллес Бойер (продавец автомобилей): Я, как многие другие, познакомился с Рэнтом Кейси после его смерти. С известными людьми так часто: только помрут, приятелей набежит! Знаменитый покойник шагу по улице не ступит, чтоб не наткнуться на миллион лучших друзей, которых при жизни в глаза не видел.

Если бы Джефф Дамер или Джон Уэйн Гейси были еще живы, о них бы столько не писали. А когда умер Гаэтан Дюга, число людей, с которыми он якобы трахался, просто зашкалило.

Как говорил Рэнт Кейси, чтобы выехать на твоей репутации, тебя ругают при жизни и хвалят после смерти.

Так вот, сижу я себе в самолете, а рядом садится мужик, явно из какой-то глухомани. Кожа у него — ну прям как автокатастрофа, не пялиться невозможно. Все руки в укусах, дырках, сморщенные, смотреть противно.

Стюардесса, ну, она спрашивает этого, с гор спустившегося, чего бы он хотел выпить. И потом просит его передать мне виски со льдом. А я смотрю на эти страшные пальцы, костяшки как изжеванные, и думаю: пить из стакана не буду.

Тут еще эта эпидемия, ну его! В аэропорту теперь после металлоискателя температурный контроль, как во время атипичной пневмонии. Правительство говорит, многие и понятия не имеют, что заражены. Можешь себя прекрасно чувствовать, но если датчик пикнет, мол, температура повышена, загремишь в карантин. А если пожизненно? Без суда, без всего.

Все равно опускаю столик и беру стакан. Смотрю, как виски бледнеет, разжижается. Как тает и пропадает лед.

Кто живет продажей автомобилей, вам всегда скажет: повторение — мать учения. У нас так: есть контакт — есть доход.

А тренировать свои навыки можно везде. Например, чтобы запомнить имя человека, есть хороший приемчик: всмотреться ему в глаза, чтобы увидеть цвет — зеленые, карие или голубые. Называется «разрыв паттерна». Паттерн, шаблон — это типа привычка забывать. Разорвешь его — и уже не забудешь.

У этого ковбоя глаза были ярко-зеленые. Зеленые, как антифриз.

Весь перелет мы с ним делили один подлокотник — я сидел у окна, он ближе к проходу. Вы меня простите, но с его ковбойских сапог кусками валилось подсохшее дерьмо. А эти длинные баки, может, в старших классах и помогли ему затащить в постель телку-другую, но сейчас совсем седые, от виска до самой челюсти. Про руки вообще молчу.

Чтобы установить раппорт, контакт, в смысле, спрашиваю, сколько он заплатил за билет. Если не умеешь угадать, что нужно человеку, с которым в самолете целый час трешься локтями, не можешь найти, где у него кнопки, то никого не уговоришь на «мысленную покупку» «Ниссана», не говоря уж о «Кадиллаке».

Еще один прием: в каждом авто программируешь первую кнопку магнитолы на госпел. Вторую — на рок-н-ролл. Третью — на джаз. Если клиент весь из себя начальник, распахни перед ним дверь и включай новости или политобзоры. Если хиппи в сандалетах — ищи культурную передачу. Чтобы, повернув ключ, они слышали то, что хотят услышать. А пятую кнопку в каждой машине я программирую на дурацкий техно-рэйв, если вдруг появится автосалочник.

Зеленые глаза, дерьмо на сапогах — у продавцов это называется «мысленные крючки». Вопросы с одним ответом — «закрытые вопросы». Вопросы, которыми заставляют покупателя говорить, — «открытые».

Например, вопрос «Сколько вы выложили за билет?» — закрытый.

Мужик отхлебывает виски, глотает. Потом, глядя в упор перед собой, отвечает:

— Пятьдесят долларов.

Настоящий «открытый» вопрос — это вроде «Как вы живете с такими страшными руками?». Я спрашиваю: в одну сторону?

— Туда и обратно, — говорит он и жуткой ручищей подносит ко рту стакан. — Скидка по смерти близкого.

Я сижу вполоборота, смотрю на него и замедляю дыхание в такт тому, как шевелится его ковбойская рубашка. Этот прием называется «активное слушание». Он откашливается, я чуть подожду и тоже откашливаюсь. Хорошие продавцы так «ведут» клиента.

Скрещиваю ноги у щиколоток, правую над левой, как он, и говорю: мол, такого не бывает. Даже без мест билеты дороже. Как ему так удалось? Он отхлебывает еще виски, неразбавленного, и начинает:

— Сначала сбегаешь из охраняемой психушки... Потом, говорит, хочешь поймать попутку, а сам стоишь в пластмассовых шлепанцах и бумажной хламиде, которая сзади не застегивается. Опаздываешь на пару секунд, и детонасильник-рецидивист насилует твою жену. И мать. Потом от этого насилия рождается сын, ты его растишь, он собирает целый фургон старых человеческих зубов. После школы этот чокнутый сынок сбегает в город. Вступает в какую-то секту, которая живет по ночам. Попадает в аварию раз эдак пятьдесят и связывается с какой-то почти, хоть и не совсем, проституткой.

А еще он рассадник эпидемии, из-за которой погибли тысячи, ввели военное положение и вообще мир во всем мире теперь под угрозой. И наконец твой сынуля погибает в пылающем аду на глазах у всех телезрителей.

Очень просто, мол.

Потом добавляет:

— И когда ты поедешь за его трупом, — опрокидыва ет стакан себе в рот, — самолетная компания даст спе циальную скидку.

Пятьдесят баксов, туда и обратно. Он смотрит на скотч, который еще стоит на моем столике. Теплый. Весь лед, что был, растаял. И спрашивает:

— Будете?

Я говорю: пейте.

Вот так иногда за секунду меняется вся жизнь.

Твое завтрашнее будущее окажется не похоже на вчерашнее.

Передо мной дилемма: просить автограф или нет? Я еще больше замедляю дыхание, отзеркаливаю его и уточняю, в родстве ли он с тем парнем... Рэнтом Кейси? Кейси-Оборотнем — самым страшным «нулевым пациентом» в истории? Суперносителем, который заразил половину Америки? Целующим Убийцей? Рэнтом Бешеным Псом?

— Бастер. — Он тянется уродливой рукой за моим виски и говорит: — Моего мальчика при рождении назвали Бастер Лэндрю Кейси. Не Рэнт. Не Бадди. Бастер!

Я впитываю глазами каждый складчатый шрам на его пальцах. Каждую морщину, каждый седой волос. Внимательно вдыхаю запах перегара и коровьего навоза. Локтем запоминаю, как трется о меня рукав фланелевой рубашки. Я уже понял, что буду рассказывать об этой встрече всю оставшуюся жизнь. Вцепляюсь в каждую мелочь и прячу про запас, как белка, каждое его слово и каждый жест. Говорю, а вы...

— Честер, — отвечает он. — Я Честер Кейси.

Вот он, сидит со мной рядом. Честер Кейси, отец Рэнта Кейси: ходячего и говорящего биологического оружия массового уничтожения.

Энди Уорхол ошибался. В будущем у каждого не будет пятнадцати минут славы. Нет, в будущем у каждого будет пятнадцать минут рядом с тем, кто прославился. С Тифозной Мэри, Тедом Банди или Шэрон Тейт. В истории есть лишь монстры и жертвы. И свидетели.

А я ему что? Я говорю: мне очень жаль.

— Сочувствую, что ваш малец того...

Головой качаю. Чет Кейси тоже качает головой, и я уже не уверен, кто кого «ведет». Кто первый сел в такую позу. Может, этот говноед сам меня изучает. Зеркалит меня. Находит мои кнопки и устанавливает раппорт. Может, это он мне что-то продает. Живая легенда Чет Кейси моргает. И дышит медленно, не больше пятнадцати раз в минуту. Допивает мой скотч.

— Но как ни крути, — пихает меня локтем в ребра, — скидка на билет что надо!

2 — Ангелы-хранители

Из путевых заметок Грина Тейлора Симмса (Историка): Собака в Миддлтоне — что корова в Калькутте или Нью-Дели. Посреди каждой дороги на солнце ва ...

Page 2
... ляется какая-нибудь помесь дворняжки с охотничьей, пыхтит, высунув слюнявый язык. Этакий лохматый «лежачий полицейский» без ошейника и всяких опознавательных знаков. Припорошенный глиняной пылью, сдутой ветром с распаханных полей.

До Миддлтона целых четыре дня езды. Никогда еще так долго не сидел в автомобиле без аварий. Это оказалось самым неприятным аспектом нашего паломничества.

Недди Нельсон (автосалочник): Как вы объясните тот факт, что в тысяча девятьсот шестьдесят восьмом году в штате Юта, возле Антелоп-Спрингс, палеонтолог-любитель Уильям Мейстер разбил кусок глинистого сланца, надеясь найти там ископаемых трилобитов, а вместо этого увидел окаменевший след человеческой обуви, оставленный пятьсот миллионов лет назад? И как другой окаменевший отпечаток обуви, обнаруженный в Неваде в тысяча девятьсот двадцать втором году, попал в горную породу триасового периода?

Эхо Лоуренс (автосалочница): Мы ехали в Миддлтон глубокой ночью, по каким-то долбаным полям, а Шот Даньян жал на кнопки радио, искал дорожные сводки. Чтобы услышать о бурной жизни, которая проходит мимо нас. Утренние или вечерние новости для заокеанских водителей. Пробки и заторы там, где еще «вчера». Скопления машин, смертельные исходы, крушения автопоездов на магистралях там, где уже «завтра».

Странно, блин, слышать, что кто-то погиб завтра. Будто прямо сейчас еще можно позвонить этому бедняге в Москву и сказать: «Сиди дома!»

Из передачи «Дорожные картинки» на «Авторадио»:

Если вы сейчас под Ричмондом и направляетесь на восток, к Мэдоузскому объезду, учтите, что из-за любопытства водителей движение замедлилось. Притормозите и вы, вытяните шею, чтобы хорошенько рассмотреть на дальней левой полосе аварию со смертельным исходом. Столкнулись два автомобиля: впереди «Плимут» цвета морской волны, модель «Роуд Раннер», семьдесят четвертого года с V-образным восьмицилиндровым чугунным двигателем объемом четыреста сорок кубических дюймов и четырехкамерным карбюратором. Салон с оригинальной белой отделкой. За рулем была знойная девица двадцати четырех лет от роду, со светлыми-тире-зелеными волосами и с классическим случаем перелома-тире-вывиха позвоночника в области атланто-затылочного сочленения при полном разрыве спинного мозга. Если выразиться проще, с переломом шеи.

Сзади шикарный двухдверный седан кремового цвета, модель «Нью-Йоркер-Брогам-Сент-Реджис» с хромированными декоративными накладками и неподвижными задними форточками. Классная тачка! Проезжая мимо, обратите внимание, что водителю было двадцать шесть лет, и у него самый обычный поперечный перелом грудины с двусторонними переломами ребер, причем ребра при столкновении с рулем проткнули легкие насквозь. Плюс, говорят ребята из «скорой», обширное внутреннее кровотечение.

Так что пристегните ремни и сбавьте обороты. Репортаж вела Тина Самсинг...

Эхо Лоуренс: Мы нарушили комендантский час и государственный карантин. И рванули в это захолустье. Я сидела впереди. Шот Даньян — за рулем. Недди Нельсон — сзади. Он читал какую-то книгу и рассказывал нам, что Джек-Потрошитель не умер, а отправился в прошлое, чтобы убить свою мать и сделать себя бессмертным, и теперь он президент США или Папа Римский. Это вроде сумасшедшей теории, что НЛО — на самом деле туристы из далекого будущего.

Шот Даньян (автосалочник): Наверное, мы поехали в Миддлтон, чтобы посмотреть на все места, о которых рассказывал Рэнт, и познакомиться с теми, кого он называл «своими». С его родителями, Айрин и Честером. Лучшим другом Боуди Карлайлом, они вместе учились. С разными фермерскими семействами — Перри, Томми и Эллиотами, — он нам про них все уши прожужжал, мы ведь почти все автосалки просто ездили по городу и трепались. Короче, со всякими деревенскими мудаками.

Хотели нарастить мясо на Рэнтовы истории. Что, не прикольно? Поехали мы с Эхо Лоуренс и Недди — Недди на заднем сиденье — в его «Кадиллаке-Эльдорадо». В машине, которую ему купил Рэнт.

Да, еще мы хотели положить цветы и всякое такое на могилу Рэнта.

Эхо Лоуренс: Шот жмет на кнопки радио и вздыхает:

А знаете, мы пропускаем классную Ночь Футбольной Мамы...

Это не сегодня, — говорит Недди. — Проверь календарь! Сегодня Ночь Начинающего Водителя.

Шот Даньян: На горизонте видна полоска света. Полоска набухает, превращается в бугор белого света, потом в полукруг, потом в круг. Полнолуние. Пропускаем классную Ночь Медового Месяца.

Эхо Лоуренс: Мы не слушали музыку, а рассказывали друг другу истории. Вспоминали, что говорил нам Рэнт о своем детстве. Все надо было собирать по кусочкам, выгребать из подвалов памяти. Каждый кидал в общий котел что-то свое, и так мы ехали дальше.

Шот Даньян: Нас притормозил местный шериф, и мы сказали правду: мы совершаем паломничество на родину Рэнта Кейси.

Ночами вроде этой, когда весь поселок спит, маленький Рэнт Кейси крутил свое радио. Сидел в наушниках. Он ловил дорожные сводки из Лос-Анджелеса и Нью-Йорка. Слушал о пробках и заторах в Лондоне. О задержках в Атланте. По-французски — о трех машинах, столкнувшихся в Париже. Учил испанский по выражениям вроде neumatico desinflado и punto muerto. Спущенные шины и пробка в Мадриде. Imbottigliamento — это пробка в Риме. Her roosterslot — пробка в Амстердаме. Saturation — пробка в Париже. Невидимый мир дорог как на ладони.

Эхо Лоуренс: Короче, ехать по захолустью между полночью и восходом рискованно. Полицейские врубают сирену просто от нечего делать. Миддлтонский шериф посветил на наши права фонариком и прочитал целую лекцию о большом городе. Мол, город и сгубил Рэнта Кейси. Все городские — убийцы. Это он про нас.

Этот шериф явно подключился к «пику» техасского рейнджера или какого-нибудь Джона Уэйна. Закольцевал его и так ходит. Подкрутите «пик» сержанта по строевой подготовке переживаниями судьи-убийцы, добавьте чувства добермана — и получится миддлтонский шериф. Стоит, квадратные плечи назад, пальцами пряжку оттопыривает. И качается на пятках туда-сюда.

Шот спросил:

— Кто-нибудь приезжал убить мать Рэнта?

Шериф был в ковбойских сапогах и в коричневой рубашке с латунной звездой, приколотой к нагрудному карману, в кармане ручка и темные очки, рубашка заправлена в джинсы. На звезде надпись: «Полицейский Бэкон Карлайл».

Короче, худшего вопроса Шот придумать не мог.

Недди Нельсон: Вот скажите, как в тысяча восемьсот сорок четвертом году физик сэр Дэвид Брюстер обнаружил металлический гвоздь в куске девонского песчаника возрастом больше трехсот миллионов лет?

Из путевых заметок Грина Тейлора Симмса: Если бы вы смогли увидеть Миддлтон с воздуха, по пути из Нью-Йорка в Лос-Анджелес, то подумали бы: как здесь живут? Вообразите себе замызганные диваны, забытые на верандах. Машины, оставленные у парадного входа. Дома, наполовину съехавшие с фундамента и подпертые шлакобетонными кирпичами. Под домами спят курицы и собаки. На первый взгляд вам покажется, что тут был потоп или землетрясение.

Недди Нельсон: А как вы объясните тот факт, что домохозяйка из Иллинойса, миссис С.В. Калп, разбила кусок угля и нашла внутри золотое колье?

Из путевых заметок Грина Тейлора Симмса: Несмотря на унылую атмосферу, эти маленькие городки очень сексуальны. Здесь остаются те, кто рано расцвел и похорошел. У молодых мужчин и женщин вырастают идеальные груди и мышцы, но, не зная, как этим лучше распорядиться, они заводят детей и женятся очень близко к дому. Поэтому лучшие гены сосредоточиваются в совершенно невероятных местах. Вроде Миддлтона. Там гнездятся безумно прекрасные идиоты и идиотки, которые рожают детей и вступают в долгую и уродливую взрослую жизнь. Венеры и Аполлоны. Провинциальные боги и богини. Если за всю свою нудную, скучную, пыльную историю община и произвела на свет нечто экстраординарное, так это Рэнта Кейси.

Эхо Лоуренс: «Чаще всего люди покидают маленький город, — говорил Рэнт, — чтобы мечтать туда вернуться. А другие остаются, чтобы мечтать оттуда уехать».

Рэнт хотел сказать, что несчастны все и везде.

Из путевых заметок Грина Тейлора Симмса: Кто главный в Миддлтоне, а в частности, в семье Кейси, особенно ярко проявлялось по праздникам. Во время пасхальных завтраков, обедов в День Благодарения и рождественских ужинов семейство делилось на два класса.

Взрослые ели из старого фарфорового сервиза, купленного много поколений назад, — тарелки ручной росписи с цветочками и золотой каймой. Дети сидели на кухне, даже не за столом, а за несколькими складными карточными столиками, составленными впритык.

Эхо Лоуренс: На кухне все было бумажное — салфетки, скатерть и тарелки, — чтобы все потом свернуть и отправить в мусорку. Перед тем, как преломить хлеб, взрослые произносили одну и ту же молитву: «Спасибо Тебе, Господи, за эту благословенную семью, за пищу и за нашу удачу».

Из путевых заметок Грина Тейлора Симмса: Стареющие члены семьи, которые еще сидели за детским столом, молились о сальмонеллезе. О рыбьих костях в трахее. Юные поколения, благочестиво складывая руки и склоняя головы, мечтали об обширных инсультах и инфарктах.

Эхо Лоуренс: Рэнт говорил: «Лучшее утешение в жизни — когда можешь обернуться через плечо и увидеть, что за тобой в очереди стоят те, кому еще хуже».

Шот Даньян: Перед автосалками наша команда ходила куда-нибудь ужинать; Грин Тейлор Симмс презрительно фыркал, глядя, как Рэнт ест в ресторане одной вилкой. Рэнт не был тупицей, просто он так и не продвинулся дальше пластма

Page 3

За глаза Грин прозвал его Гейкльберри Финном. Вроде как Гекльберри, только с подначкой.

Из путевых заметок Грина Тейлора Симмса: Мистер Даньян называет Рэнта Зубной феей.

Эхо Лоуренс: Вот послушайте. Около полуночи мы с Шотом Даньяном остановились на подъезде к их дому, перед почтовым ящиком, где было написано «Кейси». Дом стоял посреди поля, такой белый, с длинной верандой вдоль фасада, крутой крышей и мансардным окном прямо на веранду — это комната Рэнта с ковбойскими обоями.

Под стенами были всякие кусты и цветы, до самого забора, сплетенного из цепей, стриженый газон. За домом мы еле заметили коричневый сарай. Все остальное — пшеница, до плоского горизонта, вокруг «Кадиллака» Недди. А Шот все возился с радио, искал дорожные сводки.

Из радиопередачи «Дорожные картинки»: На всякий случай предупреждаем, не пропустите небольшую аварию на правой полосе западного шоссе из центра города. Все произошло у дорожной пометки номер шестьдесят семь. Автомобили со свадебными украшениями, к задним бамперам даже привязаны банки из-под консервов. Движение приостановилось, потому что водители глазеют на невест и женихов, которые кричат и бросаются друг в друга свадебным тортом. Будьте осторожны: на дороге молодожены и рисовые зерна...

Эхо Лоуренс: Шот заснул — прислонился к дверце и захрапел. А я все ждала знака, что Айрин Кейси жива и никакой таинственный незнакомец ее не задушил и не прирезал.

Недди Нельсон: Тогда скажите, как в тысяча девятьсот тринадцатом году антрополог Г. Рек нашел череп современного человека в отложениях раннего плейстоцена? Объясните, как такие же черепа обнаружили в слоях раннего плейстоцена и среднего плиоцена в Буэнос-Айресе и Рагаццони, в Аргентине и Италии, соответственно?

Шот Даньян: Мы обошли их зачуханное кладбище — куча сорняков, постриженных косилкой, — но могилу Рэнта не увидели. Что, не странно? Зато мы обнаружили в справочнике имя его лучшего друга, Боуди Карлайла, а потом в конце дороги нашли его трейлер. Весь в перекати-поле до самых окон, на дворе лает цепной питбуль. До восхода еще было очень долго. Мы даже не постучали в дверь.

Эхо Лоуренс: Да где там! Я так и не видела Айрин Кейси. Мы даже не постучали в дверь. Кто знает, может, она уже мертвая лежала.

Уоллес Бойер (биограф): Кто долго продавал автомобили, знает: уникальных людей не бывает. Любой чудак-одиночка родом из целого гнезда чудаков. Поезжайте в какую-нибудь занюханную деревню в Словакии, и даже Энди Уорхол покажется вам абсолютно нормальным.

Эхо Лоуренс: Короче, на рассвете этот захолустный шериф подъезжает к нашей машине и давай орать в мегафон, что мы, мол, нарушаем федеральный Закон о стандарте действий в экстренных ситуациях и комендантский час «Эй». Нам не хотелось оставлять миссис Кейси без присмотра, но Большой Вождь навел на нас пушку и говорит:

— А не забрать ли вас в участок для проведения маленького допроса...

Из путевых заметок Грина Тейлора Симмса: В Миддлтоне спящих собак все объезжают.

Боуди Карлайл (детский друг Рэнта): Зимой миддлтонские собаки собираются в стаи. Наши же, фермерские, — сбегают, только их и видели. Видеть не видим, зато по ночам слышим, как они воют и лают. Других собак так бросают из машин прямо на обочину. Чтоб отделаться. Городские думают, любой барбос на воле одичает и прокормится. На самом деле те просто зубами щелкают, пока с голодухи не сожрут какую-нибудь дрянь, которую не стали есть другие звери. А в этой дряни полно мушиных яиц. Так что почти все эти брошенные собаки мрут от глистов.

Остальные кучкуются, чтоб не замерзнуть. Ну, те, что не сдохли. Охотятся стаей на кроликов и чернохвостых оленей. Как зима, поймают добычу и воют там, где деревья, у реки. Наши собаки послушают-послушают — и к ним.

Даже самый лучший пес забывает свою кличку, зови не зови. Пропадает на всю зиму, будто сдох, а вой слышен. Как выпадет снег, от твоего любимца, от лучшего приятеля остается далекий вой оборотня в темноте. На холоде-то звуки разносятся на тысячу миль.

Самый страшный детский кошмар зимой — будто идешь ты домой, как солнце сядет, и вдруг слышишь собачью стаю. Они воют, огрызаются, звуки все громче и ближе. В темноте бродит ужас с миллиардом зубов и когтей.

Иногда находят загнанного стаей оленя. Череп — самое большое, что осталось. Все — и шкура, и кости — разгрызено на мелкие кусочки и растаскано. От кролика остается лапка в коме шерсти, шерсть и кровь повсюду. Одна кроличья лапка с кусочком мокрого мягкого меха, как на удачу.

Собака Кейси — та убегала в стаю каждую зиму, а однажды вообще не вернулась. По ночам запрыгнет на диван, смотрит в окно, уши навострит, слушает, как стаи рыщут. Охотятся. Мы их и не видим никогда, больше разговоров, чем дела. Это наполовину сказка. Наша страшилка. Где там наполовину, настоящая сказка. Что собаки, может, даже твои, сойдут с ума и начнут на тебя охотиться! Будут выслеживать тебя по дороге из школы. Бежать за тобой, красться по придорожным кустам. Твой собственный пес тебя нагонит и раздерет на клочки. Сколько ни кричи ему: «Фидо!», «Фу!», «Сидеть!» — пес, которого ты щенком учил не гадить дома и шлепал газетой, тот же самый Фидо сомкнет челюсти на твоем горле и вырвет его с мясом. И завоет над твоей агонией, и вылакает горячую кровь, толчками бьющую из твоего любящего сердца.

Шериф Бэкон Карлайл (детский враг Рэнта): Только не надо бить на жалость! Рэнт Кейси с начальных классов нарывался на ужасную смерть. От змей или от бешенства. А собаку Кейси звали Фас. Какая-то наполовину гончая, наполовину бигль, наполовину ротвейлер, наполовину бультерьер, наполовину все что хочешь. Это Честер Кейси дал ей такую кличку: Фас.

Эдна Перри (соседка): Если вам это интересно, Кейси звали друг друга по-разному. Айрин называла мужа Четом. Он ее — Рин, сокращенно от Айрин, и только в глаза. Никто больше так ее не называл. Рэнт говорил Честеру «папа». Айрин звала сына Бадди, а отец — Бастером. Рэнтом — никогда. Только Боуди Карлайл так его звал.

А еще говорят, Рэнт называл Боуди Жабой. Честно!

В общем, у всех друг для друга разные имена. Бастер был Рэнтом и Бадди. Честер был Четом и папой. Айрин — мамой и Рин. Так люди присваивают тех, кого любят, — дают им особенное имя. Хотят сделать их своей собственностью.

Шериф Бэкон Карлайл: То же самое, что выбросить собаку на дорогу. Худшее, что человек может сделать, — это себя распустить.

Эхо Лоуренс (автосалочница): Вот послушайте. Рэнт говорил: «Для каждого, кто тебя знает, ты разный».

А еще он говорил: «Ты есть только в глазах других».

Если б на его могиле что-то написать, больше всего он любил эти слова: «Твое завтрашнее будущее окажется не похоже на вчерашнее».

Шот Даньян (автосалочник): Бред! Вот его любимые слова: «Некоторые из нас рождаются людьми. Остальные идут к этому всю жизнь».

Боуди Карлайл: А я помню, Рэнт говорил: «Моложе, чем сегодня вечером, нам уже не стать».

Айрин Кейси (мать Рэнта): По воскресеньям Бадди ходил с бабушкой Эстер в церковь. В хорошую погоду мы с Четом надолго отвозили Бадди к ней. Маленький Бадди увидел, что ей пойти в церковь не с кем, и начал ходить с ней сам. От ее дома до церкви рукой подать. Старушка в нарядной шляпе и маленький мальчик с галстуком-бабочкой идут по дороге, держась за ручки, — так трогательно!

Однажды мы уже спели первый гимн, почитали Библию и наполовину прослушали проповедь, а Бадди с Эстер все не идут и не идут. Уже собирают пожертвования, и вдруг дверь церкви с грохотом открывается. Сначала такой топот по ступенькам у входа, потом большая дверь как распахнется — ручкой пробила дырку в стене. Все оборачиваются и видят малыша Бадди. Запыхался, стоит, упершись руками в колени, дверь за собой не закрыл, светит солнце, и дышит так тяжело, никак не отдышится. Весь лохматый, бабочки нет. Подол рубашки торчит наружу.

Преподобный Кертис Дин Филдс говорит:

— Будьте добры, закройте дверь.

А Бадди задыхается:

— Покусали!

Потом кое-как перевел дух.

— Бабушку Эстер покусали! Ей плохо, очень!

Стоят холода. Я думаю, может, собачья стая? Может, ее какой пес покусал? Ну, дикий какой.

Шериф Бэкон Карлайл: Вы уж меня простите, но ни один Кейси не заплатил за дыру, которую Рэнт проделал в стене церкви. Даже если поверить, что он не нарочно.

Айрин Кейси: Бадди говорит, Эстер укусил паук. По виду похоже, что «черная вдова». Бадди и бабушка шли на службу, и вдруг на полпути она встала. Замерла, выпустила его руку. Кричит: «Боже!» — и обеими руками срывает шляпку с головы, вырывает волосы со шпильками. Бадди говорит, с таким звуком, будто рвут газету напополам. У нее такая черная шляпка для церкви, круглая, черная, размером как банка порошка для ванны. Эстер швыряет ее на землю. И воскресными туфлями топчется по черному атласу. Черные туфли серые от пыли. Черное пальто все в клубах пыли. Сумкой болтает, другой рукой отгоняет Бадди. не трогай, мол.

На шляпке вырванные с корнем пучки седых волос.

Эстер туфлей переворачивает шляпку, они с Бадди садятся на корточки и смотрят.

Среди пыли и камешков, между смятой вуалью и скомканным атласом, дергая лапкой, лежит паук. Пыльный черный паук с красными песочными часами на животе.

Из полевых заметок Грина Тейлора Симмса (Историка): Местный паук «черная вдова», близкий родственник южноафриканской «черной вдовы», принадлежит к семейству пауков-тенетн

Page 4
... иков и селится в укромных местах вроде старой одежды или дворовых уборных. Пока канализацию не провели в дома, жертвы чаще всего страдали от укусов «черной вдовы» в ягодицы или гениталии. В наше время паук чаще кусает человека, оказавшись на коже при надевании обуви или перчатки.

Айрин Кейси: Бабушка Эстер кладет руки на темя, щупает кожу, перебирает завитки, пока не находит то, от чего рот у нее открывается, а глаза плотно зажмуриваются. Когда она открывает глаза, говорит Бадди, глаза его бабушки моргают и мокрые. Она достает из сумочки салфетку. Прижимает к голове. По словам Бадди, когда они посмотрели на салфетку, то увидели красное пятно свежей крови. Эстер ему говорит:

— Быстро, как только можешь, беги за папой!

Эстер Кейси встала на колено, потом села, потом легла прямо на пыльную обочину и повторяет:

— Быстрей, быстрей!

Эхо Лоуренс: Рэнт говорит, бабушка ему сказала:

— Беги быстрее, но если не успеешь, помни, что я тебя все равно люблю...

Кэмми Эллиот (детская подруга Рэнта): Убейте меня, если вру, потому что я не вру. Когда дул очень сильный ветер, миддлтонские собаки вообще с ума сходили. Как дунет, все мусорки на боку. Собаки балдеют.

В шестом классе девочкам рассказывают, что не растворяется в коллекторе. Весь женский мусор надо заворачивать в газету и зарывать поглубже в мусорку. Если ассенизаторы приедут вычищать твой коллектор и найдут лишнее, родителям придется раскошелиться.

Когда мусорку опрокидывает ветром, зависит от дома, конечно, но повсюду летят грязные прокладки. В ветреные дни у всех «праздники». Прокладки ходят по дороге целыми отрядами. Газетную обертку сдувает, и видна темная кровь, а на ней налипший песок и репей. И семена травы, как булавки в подушках. Прокладки вылетают из каждой перевернутой мусорки, уже не отряды, а целая армия, маршируют, куда ветер дует. Пока не натыкаются на изгородь. Или на кактус.

Шот Даньян: Рэнт слышал, как поблизости лают и грызутся собаки. Он не хотел оставлять бабушку, но она говорит: беги.

Кэмми Эллиот: Честно! Колючая изгородь на три проволоки вся в белой вате, как на Рождество. А подойдешь ближе, чем надо, — увидишь презервативы, которые нанизались на проволоку, как сдутые воздушные шары. Болтаются на ветру, зеленые, серые или голубые, и во всех что-то белесое.

Болтаются на колючках прямо перед тобой, тонкие прокладки на каждый день и толстые, с крылышками, для «критических». Презики гладкие и ребристые. Причем бывают такие необычные, каких в местном магазине сроду не продавали.

Старая кровь, куски такие черные, как гудрон. Кровь бурая, как кофе. Или водянисто-розовая кровь. Или сперма, которая уже почти как водичка.

Многие, особенно мужчины, думают, что кровь — она всегда кровь. Но на целой миле изгороди не найдешь два похожих тампона.

Иногда попадаются лобковые волосы. Светлые, каштановые, седые. Стоит ветру дунуть хорошенько, все миддлтонцы повисают, как птички на телефонной линии. Как агитационная выставка на окружной ярмарке.

Шериф Бэкон Карлайл: Самое трудное, скажу я вам, было удержать собак дома. Можно было не видеть мутняшку и кровь на проволоке, и так понятно: мусорку опрокинуло. Собаки как бешеные, скулят, скребут лапами двери. Краску соскребают, коврики дерут, чтобы добраться до запаха, такого слабого, что только собака и учует.

На улицу они совсем не так просятся. Унюхивают, как эти резинки и бабьи затычки мотаются на жаре, и прям слюной исходят.

И не дай бог дверь открыть. Почти все сразу садятся на телефон, звонят, ругаются, просят кого-нибудь собрать.

Кэмми Эллиот: У нас места такие ровные, что видно все отовсюду. Нормальные люди стыдятся ходить возле секс-торнадо. Никто не хочет показывать остальным, как он собирает всякий срам, будто спелые помидоры.

Или все пойдут собирать свое — или никто.

Так что всегда все спорят. Все такие приличные, что никак не соберут грязь.

Мэри Кейн Харви (учительница): Если бы я не работала в школе, о, я бы столько вам порассказала! Бастер Кейси — исключительный молодой человек.

Шериф Бэкон Карлайл: Не забывайте, некоторые, и ФБР в том числе, считают, что бабушка Эстер была жертвой Рэнта номер один.

Мэри Кейн Харви: Бастер никогда не получал по литературе и письму выше «удовлетворительно», но казалось, он может построить целый мир из каких-нибудь палочек, камушков и горстки выученных слов. Это как трэмп-арт, поделки заключенных или моряков, которые трудятся над ними месяцами. Как настоящая модель Ватикана из спичек или Акрополь, склеенный из кусочков рафинада. Такие предметы искусства создаются из простых материалов почти без инструментов, но требуют огромных затрат внимания и времени. Памятники терпению.

Боуди Карлайл: Расскажу, чтобы вы поняли, как за Рэнтом в последнем классе все бегали.

Однажды вечером наши собаки завыли и давай скрести дверь. Как раз дул ветер, и не надо было солнца, чтобы понять: опять секс-торнадо.

Пришел Рэнт, стучит нам в кухонную дверь. Мама по телефону с кем-то ругается, а Рэнт машет мне: мол, выходи. Через плечо у него пустая холщовая торба.

Увидев торбу, мама мотает головой: нет, мол. Но я пинками отгоняю собак от двери и выхожу в темень за Рэнтом. Ветер треплет нам волосы, сдувает вбок воротники рубашек.

На изгороди болтается что-то белое, дикое, живое, как кролик в силках. И презервативы, как серые слюнявые языки. Рэнт снимает один, подносит почти к губам и нюхает. Говорит:

— Преподобный Кертис Дин Филдс. — Улыбается. — Я б эту вонь везде узнал!

Бросает презик в торбу. Потом берет прокладку с малюсенькой красной точкой. Красное пятно на белой подушке, при свете луны совсем черное. Рэнт нюхает пятно и хмурится.

Потом закрывает глаза и снова нюхает. Говорит:

— Да, Лу-Энн Перри, точно, только она опять взялась пить эти фторидные таблетки...

Протягивает мне: мол, понюхай, но я мотаю головой. Не дождавшись помощи от «порядочных», Рэнт собрал весь мусор и угадал каждый член и каждую щель.

Мэри Кейн Харви: В Миддлтоне молодежи фактически негде развиваться. Общественная жизнь сосредоточена на церковных или школьных мероприятиях. Каждые выходные в зале фермерской ассоциации проводят вечеринку, весной бывают танцы с призами, перед каникулами — ярмарка ремесел. На Хэллоуин каб-скауты, чтобы собрать денег, устраивают «дом с привидениями».

Боуди Карлайл: У Рэнта Кейси был нюх, как у собаки. Он, точно породистая гончая, мог выследить по запаху любого. Вечерами дома не сидел, и это его нюху только помогало. За ним в школе все бегали, потому он и знал, чье имя за каждым запахом. К двенадцатому классу эти таланты начали на него работать.

— Смотри сюда, — говорит Рэнт и показывает мне бе лую подушку с узеньким красным цветком посредине. Ма леньким, как фиалка. Даже не нюхая, он говорит: — Мисс Харви, учительница английского.

Ветер приносит вой невидимых собак, звуки нас обтекают.

Что это мисс Харви, он догадался по форме пятна.

— Получается отпечаток киски, — говорит Рэнт, об водя пальцем пятно. — В сто раз неповторимее, чем от печаток пальца.

Это пятно, говорит, вылитый поцелуй ее нижних губ.

Можно было не спрашивать, откуда Рэнт знает про нижние губы мисс Харви. Как другие рисуют следы животных, он мог нарисовать тебе поцелуи самых разных кисок — что здешних, что проездом. По тому, как был надет презерватив, Рэнт догадывался, с чьего он члена.

В окне кухни виднелся силуэт моей мамы. Она стояла у раковины, выставив локоть, рукой прижимала телефон к уху. Наверное, на нас смотрела. Скорее всего.

Рэнт снял еще одну белую прокладку с темным пятном. Понюхал, оглянулся на мой дом. Я его спрашиваю:

— Это кто? — и киваю на запекшуюся кровь. Новый отпечаток — цветок побольше, чем у мисс Харви. Подсолнечник по сравнению с ее фиалочкой. Рэнт открыл свою торбу и говорит:

— Выбрось из головы.

Нет, правда, говорю я и тянусь за прокладкой:

— Дай понюхать!

Рэнт бросает «подсолнечник» в торбу, идет дальше вдоль изгороди и говорит:

— Я почти точно знаю, что это твоей мамы.

Моя мама смотрит на нас. А по телефону с кем-то ругается.

Когда я гулял с Рэнтом Кейси, время часто останавливалось. В тот раз оно тоже застряло. Этот вечер вечно прокручивается у меня в голове: как над нами висели старые звезды, на которые загадывали желания тогда и загадывают сейчас. Какая была луна, точь-в-точь как сегодня.

Шериф Бэкон Карлайл: Пока Рэнт Кейси прибежал в церковь и мы подоспели к Эстер, ее уже нашли собаки. Старую Эстер, мать Айрин. Айрин осталась собирать ошметки.

Боуди Карлайл: Трахал Рэнт Кейси мою мать или нет, я так и не набрался смелости спросить.

4 — Фальшивые звезды

Эхо Лоуренс (автосалочница): Когда Рэнт еще не ходил в детский сад, но уже спал в обычной кровати, мать устраивала ему тихий час. Как только большая стрелка кухонных часов указывала на цифру «два», Рэнта заставляли идти наверх и лежать до трех, даже если он был не сонный. Рэнт клал голову на подушку и обнимал плюшевого зайца, которого называл Мишкой.

Попробуйте вспомнить, когда ваши родители впервые увидели, что вы не крошечная копия их самих. Что вы похожи на них, но лучше. Образованнее. Невиннее. А теперь вспомните, когда вы перестали быть их мечтой.

Если ярко светило солнце и на улице лаяли собаки, маленький Рэнт говорил:

Мишка хочет пойти поиграть...

Если Рэнт не устал, он говорил:

Но Мишка не хочет спать!..

Руби Эллиот (

Page 5
... соседка): Мы, девочки, которые учились вместе с Айрин Шелби, знаем, что Бастер Кейси мог вообще не родиться. Когда к ней примазался Честер, Айрин было не больше тринадцати, а в четырнадцать она родила. Если честно, Айрин была не в восторге, что в девятом классе у нее на животе растяжки и она кормящая мать.

Эдна Перри (соседка): Если что, я вам ничего не рассказывала, но до того, как появился Бастер, Айрин говорила, что хочет писать картины и делать статуи. Так и не решила какие. Она даже ходила к доктору Шмидту, чтобы избавиться от ребенка. Просила разрешения у преподобного Филдса. Тут еще ее собственная мать, Эстер Шелби, заявила, что ребенок станет дьявольским проклятием во плоти.

Эхо Лоуренс: Айрин целовала Рэнта в лобик. Садилась на край кровати и грозила пальчиком зайцу:

— Нам все-таки нужно поспать!

Говорила:

— Давай посчитаем звездочки, пока не захочется спать.

И заставляла его считать: одна... две... все наклейки-звездочки на потолке. Четыре, пять, шесть... Пятясь, выходила из комнаты и закрывала за собой дверь.

Руби Эллиот: Я не вру: Эстер сама родила Айрин почти в том же возрасте! И только Чет Кейси был за то, чтобы малыш Рэнт пришел в этот мир. Чет с Айрин поженились, но ей пришлось бросить школу. Сегодня, когда все знают, какую дорожку выбрал Бастер Кейси и какую он устроил эпидемию, понятно, что Айрин зря послушала Чета.

Эхо Лоуренс: Именно тогда, глядя невидящими глазами в потолок, Рэнт исследовал теплые глубины своей головы. Каждый день с двух до трех Рэнт лежал и ковырял в носу. Выуживая тянучие козявки, он катал их между пальцами, пока не почернеют. Черный шарик приставал то к одному пальцу, то к другому и не падал, сколько ни тряси рукой. Каждый слизистый шарик Рэнт приклеивал над подушкой, и белая стена покрывалась черными перчинками. Лепнина из соплей. Приплюснутые кругляши с петлями и завитками — отпечатками Рэнтова пальца. Сувениры из путешествий внутрь головы. Вечный портрет указательного пальца правой руки. Пятнистая радуга, пунктирная арка, которая росла вместе с рукой. Высохшие сопли у самой подушки были простыми черными точками, пыльными памятками о раннем детстве. Через сто дневных снов точки превратились в изюмины, прилепленные на всю длину руки Рэнта, если лежать на спине и не поднимать голову с подушки.

Потолок детской Айрин Кейси оклеила звездочками, которые в темноте светились зеленым.

Изголовье Рэнта было как негатив ночного неба. Липкие черные точки обозначали другие созвездия. До того дня Рэнт не видел разницы.

Эдна Перри: Скажу вам по секрету: первой, кому испортил жизнь этот маньяк Рэнт Кейси, стала Айрин. Первое светлое будущее, которое он уничтожил, было будущим его собственной матери.

Эхо Лоуренс: В тот день, когда Рэнт перестал быть ангелом, мать подтыкала ему одеяло. Наклонившись, она поцеловала Бадди, чтобы тому снились сладкие сны. Круглое личико малыша утопало в подушке. Длинные ресницы трепетали на розовых щечках.

На старых фотографиях Айрин Кейси очень хорошенькая. Не просто молодая, а хорошенькая, какими бывают, когда лицо разглаживается, а кожа вокруг глаз и губ расслабляется. Такой красивой выходишь, только если любишь того, кто тебя снимает.

Мать Рэнта — красивая молодая мама, прикосновение мягких губ за ушком. Шепот: «Спи крепко!», теплое дыхание с привкусом сигарет. Конфетный запах шампуня. Цветочный аромат крема. Она дышит ему в ухо:

— Ты мамино сокровище! Ты мой ангелочек! Так говорят почти все матери, пока они с ребенком единое целое.

— Ты мамин самый лучший человечек...

В тот миг, еще до мертвых коровьих глаз, укусов гремучих змей и эрекций на уроке, именно в тот миг Рэнт и его мать в последний раз настолько близки. Так любят друг друга.

Тот миг... Конец всего, что хотелось бы продлить навечно.

Доктор Дэвид Шмидт (миддлтонский врач): По моему мнению, оба Кейси были довольно плохими родителями. Я не раз наблюдал, что многие молодые люди считают своих детей чем-то вроде розыгрыша. Или наказания. А ребенок просто есть. Он не отделан хромом, на нем нельзя разъезжать по дорогам. Он не даст вам работу в кабинете с кондиционером.

Чет Кейси считал ребенка одновременно худшим врагом и лучшим другом.

Эхо Лоуренс: И вот мать Рэнта наклоняется над кроватью. Одной рукой она убирает волосы с лобика малыша. На нее смотрят ярко-зеленые глаза, огромные на детском личике. Его глаза считают ее звезды.

Хорошенькая молодая мама Рэнта встает, чтобы пойти на кухню, или в сад, или к телевизору, но замирает. Не разгибаясь, она смотрит на стену над подушкой, сощуривается, напрягает глаза. Ее губы приоткрываются. Серые глаза моргают, моргают, впериваются в стену, красивый остренький подбородок тонет в шейных складках. Мать Рэнта тянет руку, чуть выставив палец вперед, чтобы что-то сковырнуть ногтем. На гладкой коже между бровей появляется бороздка.

Рэнт крутится в постели, выгибает спину, чтобы увидеть, куда смотрит мама.

Мать спрашивает:

— Что это?..

Она стучит ногтем по черному комку, кусочку чего-то мягкого, похожего на раздавленный изюм. Комок отстает от стены и падает на подушку рядом с Рэнтом. У его лица крошечный черный отпечаток пальца.

Мать Рэнта обводит глазами всю арку черных точек, целый рой слизистых клякс, которые спиралью сходятся к голове ее ангелочка.

Как говорил Рэнт: «Некоторые из нас рождаются людьми. Остальные...»

В некотором смысле все одинаковы. Присмотрись — и увидишь высохшие сопли. Мы все находили что-то клейкое под сиденьями и столами.

Преподобный Кертис Дин Филдс (пастор миддлтонской христианской общины): Маленький Рэнт? Не было греха, который он бы не мог совершить. Нет, Бадди вырос таким грешником, что грехов его хватило на всю семью.

Эхо Лоуренс: Этот миг был из тех, что длятся всю жизнь. Он промелькнул перед Рэнтом за секунды до смерти. Время замедлило ход, притормозило, замерло. Стало одиноким островком в огромном мутном океане детства.

Миг, растянутый в годы, сморщенное, искаженное лицо матери. Кожа пропала, остались лишь мышцы. Губы задрались, истончились, обнажили зубы и розовые десны. Веки задергались, задрожали, пальцы иссохли и скрючились, как когти. В этот вечный миг красивая молодая женщина, наклонясь над постелью Рэнта, обратила к сыну новое лицо старой карги и прохрипела:

-Ты...

Карга сглотнула, трепыхнув тощим кадыком. Потрясла дряхлыми когтями перед пятнистой стеной.

-Ты...

Рэнт, лежавший на спине, изогнулся, чтобы посмотреть на свою гордость, на свою коллекцию.

Со всеми такое бывало: когда родные впервые понимают, что ты растешь не таким, как они.

Фальшивые звезды Айрин против настоящих соплей Рэнта.

Его гордость и ее стыд.

Лоуган Эллиот (детский друг Рэнта): Я не вру. В детстве Кейси не делал ничего особенного. Ну, разве только вырывал корни и сжигал мосты.

Шот Даньян (автосалочник): В такие моменты ты словно неудачный эксперимент, от которого родители никогда не открестятся. Утешительный приз. А сами мать и отец — это бог, причем настолько тупой, что не создал ничего лучшего, чем ты.

Ты растешь и становишься ходячим доказательством, что родители не идеальны. Их несостоявшимся шедевром.

Эхо Лоуренс: Мать выпрямилась и посмотрела на маленького Рэнта с высоты собственного роста. Она сказала низким и чужим голосом, который потом всю жизнь отдавался у Рэнта в ушах:

— Ты мерзкое маленькое чудовище!

В тот день Рэнт перестал быть для матери «Мишкой». И по-настоящему появился на свет. Родился.

Первым делом в новой жизни Рэнт заснул.

Из полевых заметок Грина Тейлора Симмса (Историка): На следующий День Благодарения после того, как «черные вдовы» закусали бабушку Эстер, Айрин Кейси перестала сидеть на кухне, хотя следующей на очереди за взрослый стол была Хетти, прабабушка Рэнта. Очередность была не менее четкая, чем записи имен и дат жизни в семейной Библии.

Шот Даньян: Что, жутко? К вечеру бабка Хетти начинает ерзать и чесаться. Лисья горжетка, которую она надевает по всякому торжественному случаю, две или три лисьи шкуры с набитыми головами и лапами приколоты вокруг шеи — так вот, эта гребаная горжетка полна блох.

Жутко — не то слово. На старого человека ветер дунет, и он готов. Перелом бедра. Пчелиный укус. Ложка тунца с душком. Блохи, как «черные вдовы», еще одна неотъемлемая часть счастливой жизни на лоне природы. Не знаю кто — бурундуки, сурки, суслики, кролики, овцы или белоногие мыши, — но какие-то зверюги нанесли им блох. Сначала у бабушки Хетти болит горло и голова. Потом — живот. Потом начинается сильная одышка. Час в больнице, и она умирает от пневмонии.

Из полевых заметок Грина Тейлора Симмса: Последняя эпидемия чумной палочки Yersinia pestis, переносимой крысами, имела место в Лос-Анджелесе в 1924-м и 1925 гг. Оказалось, распространение инфекции было вызвано повсеместным уничтожением колоний луговых собачек, для чего в колонии вводили животных, зараженных чумой. К тридцатым годам 98 процентов местной популяции луговых собачек вымерли, а оставшиеся 2 процента до сих пор являются бессимптомными носителями бубонной чумы.

Эхо Лоуренс: Он часто просыпался от собственного крика. В кошмарах, как рассказывал Рэнт, он видел вуальку бабушки. Черное кружево вдруг начинало шевелиться, шляпа оживала, разрывала себя на клочки, черные нити ползли по щекам и кусали бабушку Эстер. Она кричала. Еще в этих кошмарах Рэнт слышал, как лают собаки, но никогда их не видел.

Шериф Бэкон Карлайл (детский враг Рэнта):

Page 6

Шот Даньян: Такие милые пушистики из фильмов о природе. Каждый год около двадцати человек сталкивается с чумной мешетчатой крысой или бурундуком. Их лимфоузлы раздуваются, как шары, пальцы на руках и на ногах чернеют, и они умирают. Люди, конечно. Не пушистики.

Эхо Лоуренс: А вы спросите у Айрин Кейси о стене в комнате Рэнта. Она ведь в конце концов все заклеила обоями. Для нее сухие сопли вреднее асбеста.

Даже когда Рэнт вырос и стал жить в отдельной квартире, стену над его кроватью лучше было не трогать.

Айрин Кейси (мать Рэнта): Насколько я помню, мы действительно оклеили спальню Бадди обоями, когда ему исполнилось два или три года. Там были ковбои, которые стреножили лошадей, и кактусы, все это на коричневом фоне, чтобы не было видно грязи. Ужасно темный рисунок, но для комнаты мальчика практичный.

А если вы про козявки на стене — этого больше не повторилось. Бадди был прелестным ребенком. Настоящим ангелочком! Мы наклеили ему на потолок звезды, которые светятся в темноте, и его маленькие ковбои скакали под звездами. Да, про козявки все правда, но остальное... Я бы никогда не назвала своего ребенка чудовищем или дьявольским проклятием.

И Бадди не стал бы об этом рассказывать.

Боуди Карлайл (детский друг Рэнта): За несколько недель до Пасхи руки миссис Кейси начинали вонять уксусом. Хуже, чем осенью, когда ставили маринады. На плите у миссис Кейси постоянно кипела вода. Сначала — чтобы сварить яйца. Потом — чтобы их выкрасить. В эту воду она добавляла уксус и резала всякое барахло, чтобы был цвет.

Кейси, хотя и жили в деревне, кур не держали. Худшее, что в наших краях можно сказать о людях, — что они покупают яйца. А миссис Кейси покупала. Причем только белые, леггорновские, и в основном на Пасху.

Если открыть сетчатую дверь на кухню Кейси — тр-р-р... бэмс! — увидишь, что миссис Кейси сидит, облокотившись на стол. Очки для чтения сползли на кончик носа. Голова откинута. Посреди стола белая свеча, толстая, как церковная, с ароматом ванили. Вокруг пламени образовалось прозрачное озерцо растопленного воска. Миссис Кейси макает в этот воск вышивальную иглу, а в другую руку берет белое яйцо. Зажимает яйцо между указательным пальцем и большим, чтобы можно было его крутить, и пишет растопленным воском на скорлупе.

Хочешь, не хочешь — засмотришься.

Из полевых заметок Грина Тейлора Симмса (Историка): Молодежь украшает свой дом зеркалами. Старики — картинами. А жители деревенских общин, по моему скромному наблюдению, демонстрируют свои поделки — сомнительные результаты наличия некоторого свободного времени, узкоспециальных моторных навыков и недорогих материалов.

Боуди Карлайл: Эти узоры были невидимы, как секретные письма, и только миссис Кейси знала, где на белом яйце нет белого воска.

На плите бурлят кастрюли, из каждой свой запах вперемешку с уксусом. Лук. Свекла. Шпинат. Вонючая краснокочанная капуста. Черный кофе. В каждой кастрюле свой цвет: желтый, красный, зеленый, синий, коричневый. Все выкипает и разваривается. Обеда нет.

Она скосила глаза на кончик носа и так внимательно смотрит на воск, что рот открывается. А рот у нее каждый день в году накрашен алой помадой. И вот она, не глядя на нас, говорит:

— Если жуете смолу, выплевывайте. Над плитой лежат крекеры!

Мы — это я с Рэнтом.

Если проторчать на кухне подольше, миссис Кейси могла рассказать, как воск не дает яйцу закраситься. У ее локтя лежали яйца, сваренные вкрутую. Они казались белыми, а на самом деле были раскрашены, то есть размечены. Когда смотришь, как миссис Кейси рисует на яйцах, забываешь, что снаружи тебя ждет муравейник. Или дохлый енот. Или коробка спичек.

Даже если хочешь обедать, обо всем забудешь!

Из полевых заметок Грина Тейлора Симмса: Любопытно, что столь многие культуры занимаются требующим высокой концентрации, но эфемерным искусством как духовным ритуалом, молитвой или медитацией.

Боуди Карлайл: И вот однажды миссис Кейси облокотилась о стол, окунает иглу в воск, в другой руке держит яйцо и, не глядя на нас с Рэнтом, говорит:

— Берите по яйцу или кыш отсюда! А то я нервничаю. Миссис Кейси дала нам по игле и холодному крутому яйцу и наказала не трясти стол.

— Сначала придумайте что-нибудь, — говорит.

И показала, как окунать кончик иглы в свечу и подносить прозрачную капельку воска к скорлупе магазинного леггорновского яйца.

— Рисуйте иглой то, что вы придумали, — говорит. Капля за каплей. Белое на белом. Невидимый узор. Секрет.

Рэнт ей:

— А ты мне скажи! Я не могу придумать, что нарисовать.

А мать ему:

— Что-нибудь придумается.

Из полевых заметок Грина Тейлора Симмса: И словенские писанки, и песчаные мандалы тибетских буддистов объединяет то, что внимание художника полностью сосредоточивается на объекте. Несмотря на эфемерность результата, сам процесс помогает выйти за пределы времени.

Боуди Карлайл: Рэнт, я и миссис Кейси сидим за кухонным столом, склонившись над свечой, крошечное пламя которой тонет в солнечном свете, и рисуем то, что знаем только мы. Никому не хочется есть. Был бы только воск и яйцо в руках. Несмотря на запахи всякой вкусной зелени из кастрюль. Мы даже не вздрогнули, когда сетчатая дверь открылась — тр-р-р... бэмс! — и в кухню зашел мистер Кейси.

Что на обед? — спрашивает он.

А ты разве сегодня не поел в столовой? — говорит миссис Кейси, скосившись на яйцо.

Рэнт замер и перестал брать из свечи воск. Не шевелится, не дышит.

А я — я рисую на своем яйце восковой день: солнце с лучами, дерево, мой дом, облачко в небе, и все это знаю только я.

Мистер Кейси говорит:

Айрин, не делай этого с парнем.

Миссис Кейси ему:

Ты же сказал, что поешь в столовой.

Мистер Кейси подходит к плите, сует нос в каждую кастрюлю и говорит:

— Не порть его.

Не отрываясь от своего яйца, от невидимой тайны, миссис Кейси переспрашивает:

Что-что не делать? Рэнт ничего не рисует.

Мистер Кейси говорит:

Не порть парня, ему жениться!

И тянется к миске с яйцами, что стоит у ее локтя. Яйца чисто-белые, но на самом деле расписанные ее тайными письменами за все утро. Невидимое искусство.

— Не эти! — говорит миссис Кейси, поднимая глаза и глядя на него поверх очков.

Но два яйца уже исчезли, пропали в руке мистера Кейси.

Тогда миссис Кейси как закричит, громко-громко, будто на улице:

— Не эти!!!

Мистер Кейси отворачивается к окну и — стук, стук, стук! — стучит яйцами о край раковины, чтобы их почистить.

А я — я рисую в небе невидимую восковую птицу, которая пролетает над моим домом. И на дереве ставлю малюсенькие капельки воска — яблоки.

В тот полдень я впервые почувствовал, что время остановилось. Рэнт и его мама застыли, вокруг серный запах яиц, уксуса и переваренных овощей, проходит неделя, лето, сотня дней рождений. Мы сидим, а солнце в окне над кухонной раковиной стоит целый век. Даже настенные часы затаили дыхание. Мистер Кейси ел яйца, глядя из окна. В его тени пламя свечи стало видимым. Скорлупки, воняющие серой, он бросает прямо в слив. Съедает эти два яйца, и сетчатая дверь — тр-р-р... бэмс! — закрывается.

Тогда солнце шевельнулось и поплыло к оконной раме. Время снова пошло. И все часы затикали.

Шериф Бэкон Карлайл (детский враг Рэнта): Не надо объявлять Чета Кейси негодяем за преступления его сына. Как я понимаю, с рождения мы никого не любим. Любовь — это навык, который надо освоить. Как собака учится не гадить дома. Или как талант, который ты развиваешь или не развиваешь. Или мышца. Если ты не научился любить кровную родню, ты никогда не полюбишь по-настоящему. Никогда и никого.

Боуди Карлайл: Когда миссис Кейси деревянной ложкой положила первое яйцо в краску, мы впервые за весь день увидели секретные картинки друг друга.

Она опустила мое яйцо в кастрюлю с вареной краснокочанной капустой, которая воняла уксусом и газами, а достала его голубым. Как небо. Если не считать тех мест, где воском были нарисованы яблоня с яблоками, дом, облачко и солнце на небе. Мой дом, куда я хотел вернуться до того, как придет мистер Кейси.

Свое яйцо миссис Кейси положила в кастрюлю с вареной свеклой и достала красным. Как кровь. Если не считать восковой росписи, сложной, как паутина или кружевной тюль. Только это не тюль, а какие-то слова. Красивые, как стихи в «валентинках». Слишком красивые, чтобы читать.

Мать Рэнта берет в ложку его яйцо и спрашивает:

В какой цвет?

В зеленый, — говорит Рэнт.

В зеленый так в зеленый, — говорит она и кладет яйцо в кастрюлю с разбухшим скользким шпинатом.

Когда миссис Кейси достает яйцо из кастрюли, оно какое-то полосатое. Расчерчено на квадратики.

Рэнт трогает яйцо пальцем. Потом еще раз. Берет с ложки. Ухватив его с одного конца, опускает другой в кастрюлю с вареным луком. В желтую краску.

Рэнт поднимает желто-зеленое яйцо в полоску. Белые восковые линии похожи на линии на школьном глобусе.

Красивый ананас, — говорит миссис Кейси.

Это не ананас, — поправляет ее Рэнт.

Наполовину зеленое, наполовину желтое, расчерченное на квадратики. Рэнт поднимает его, зажав пальцами, и говорит:

— Это осколочная граната МК-2.

Начинена, говорит, гранулированным тротилом. Дальность броска — до ста футов. Радиус рассеивания осколков — тридцать три фута. Чугунный корпус с бороздами для улучшения дробления при разрыве. Р

Page 7
... адиус убойного действия — семь футов.

Рэнт кладет «гранату» на кухонное полотенце, где сушатся яйца, мое — синее, его мамы — красное. И говорит:

— Давайте таких побольше наделаем!

Эхо Лоуренс (автосалочница): По рассказам Рэнта, сад безраздельно принадлежал его матери. Газон — отцу. Айрин узнавала время по цветам. После крокусов — тюльпаны, незабудки, ноготки, львиный зев, розы, красоднев, рудбекия и подсолнух. После шпината — редис, салат и ранняя морковь. Для Честера Кейси одна неделя — это время между стрижками газона. Один час — пора передвигать разбрызгиватель. Мы все живем по разным часам и календарям.

Однажды на Пасху, рассказывал Рэнт, его мать спрятала яйца в тюльпанах и розовых кустах. Дала ему корзинку и говорит:

— Счастливой охоты, Бадди!

У Рэнта на руке до сих пор остался шрам, где паук его укусил.

Боуди Карлайл: Утром на Пасху Рэнт сует руку под какой-то цветок или куст и отдергивает. Его глаза — чпок! — выпучиваются: на руке сидит паук. Рэнт сшибает его, но кожа уже покраснела. Вены потемнели, набухли, укус жжет и дергает.

Рэнт с плачем бежит на кухню жаловаться. Пальцы уже распухли и затвердели, рука как бейсбольная перчатка.

Мистер Кейси бросает взгляд на сына: одна рука толстая и красная, в другой болтается розовая пасхальная корзинка, щеки все мокрые. И говорит:

— Замолкни!

Шот Даньян (автосалочник): Рэнт очень хорошо помнил, как по дороге в церковь умерла его бабушка Эстер. Как ее зубные протезы прикусили язык.

Боуди Карлайл: А миссис Кейси — та в ванной наводит марафет.

Мистер Кейси шлепает Рэнта по заду, обтянутому лучшими воскресными брюками, и говорит не приходить домой, пока не найдет все яйца.

Рэнт все мотает распухшей рукой, хнычет, что это «черная вдова», что он сейчас умрет. Плачет, больно, мол.

Отец разворачивает его за плечи и выталкивает во двор.

— Когда принесешь все яйца, позовем тебе врача! — Мистер Кейси закрывает перед ним сетчатую дверь и до бавляет: — Если поторопишься, может, руку не отрежут!

Шериф Бэкон Карлайл: Рэнт всегда говорил: надо уезжать, выбираться отсюда и искать себе новую семью. Но я думаю, это невозможно. Если не можешь принять родных со всеми их недостатками, ни один чужой тебя не устроит. Рэнт научился только бросать семью.

Боуди Карлайл: Рэнт весь нарядный: галстук-бабочка, белая рубашка, черные лакированные туфли, поясок.

Обычная, даже скучная охота за пасхальными яйцами превратилась в гонки со смертью. Детские ручонки раздвигают цветы, ломают стебли. Ноги топчут петунии. Давят зеленую бахрому моркови. Рэнт чувствует, как с каждым стуком сердца яд из руки перекачивается ближе к мозгу. Боль от укуса почти пропала, онемела кисть, потом и вся рука.

Мать выходит на улицу и видит, как Рэнт сопит, уткнувшись носом в компостную кучу, в которую превратил ее сад. На лице — паутина из слез и грязи.

Эхо Лоуренс: Так его и оставили. Сели в машину и поехали на пасхальную службу.

Опять тот же миг. Конец того, что хотелось бы продлить навечно.

Боуди Карлайл: Рэнт так и не нашел остальных яиц. Родители приезжают домой, а он показывает им те три, что уже были в корзинке. И все. За весь день — три яйца и паучий укус. Зато рука съежилась до нормального размера.

Из-за этого самого паука, из-за этой «черной вдовы», Рэнт подсел на яд.

Даже сама миссис Кейси, которая долго бродила среди своих помятых и вырванных цветов, не нашла ни единого яйца. В это лето ее саду пришел безвременный конец. А через неделю — газону мистера Кейси.

Эхо Лоуренс: Вот смотрите. Рэнт рассказал мне, что нашел все яйца и сложил в коробку, которую спрятал в каком-то сарае. Каждую неделю он тайком приносил два-три яйца и прятал в какой-нибудь ямке, как раз перед тем, как его отец собирался стричь газон. А яйца уже стали черными, противными и тухлыми до невозможности.

Когда его отец натыкался на такое яйцо газонокосилкой, взрывалась бомба и все заливала вонью. Лезвия косилки, траву, ботинки и штаны отца. Разрисованные гранаты Рэнта стали минами. Газон и сад — зонами поражения. Рэнт говорил, у них во дворе выросли настоящие джунгли. Все стены в черных вонючих брызгах, а трава такая высокая, что веранды не видно, будто в доме никто не живет.

Боуди Карлайл: Часть яиц он покрасил в серый с красной полоской, как гранаты АВС-М7А2 со слезоточивым газом, а остальные — в салатовый с белым верхом, как дымовые AN-M8.

Миссис Кейси перелила всю краску в бутылки. Алые и желтые, синие и зеленые бутылки — вот все, что осталось от ее сада. Чтобы краска не выцвела на солнце, миссис Кейси спрятала ее подальше в шкафчик над холодильником.

Весь год Рэнт воровал разноцветную краску. До самого Рождества он выуживал из грязного белья отцовские трусы и капал туда пипеткой чуть-чуть желтого.

Каждый раз, помочась сидя, мистер Кейси мотал членом, чтобы стряхнуть последнюю каплю. Даже промокал бумажкой. Но каждую неделю у него в трусах появлялись желтые пятна. Когда Рэнт перешел на красный, его отец чуть не умер от страха.

Эхо Лоуренс: Уже взрослым Рэнт любил сачковать с работы, закапав в глаза красной пищевой краской. Говорил начальнику — конъюнктивит. Ну, знаете, воспаление глаз. Чтобы получить больничный на неделю, капал желтым, мол, гепатит. А высший пилотаж — это когда Рэнт приходил на работу и ждал, чтобы его цветные глаза увидели другие. Тогда шеф сам заставлял его идти домой.

Рэнт забирал меня, и мы ехали искать себе команду.

Боуди Карлайл: Мистер Кейси потратил уйму денег, чтобы вылечить инфекцию мочевого пузыря, которой у него никогда и не было. Съел столько антибиотиков, что весь год не мог нормально сходить по-большому.

Эхо Лоуренс: Перед гибелью Рэнт дал мне вареное яйцо. Сказал, что на скорлупе что-то написано воском, но прочитать это невозможно, потому что воск белый и яйцо белое. Если с ним что-то случится, сказал Рэнт, я могу покрасить яйцо и прочитать послание.

Теперь яйцо такое старое, что я боюсь его трогать. Если скорлупа треснет, будет такая вонища, что меня выселят.

Боуди Карлайл: Уже после того, как Рэнт уехал в город и погиб, приезжали фэбээровцы, устроили мне допрос с пристрастием. Вы бы видели, как у них глаза загорелись, когда я рассказал о пасхальных фанатах!

Айрин Кейси (мать Рэнта): Зимой после того лета, когда Чет перестал стричь газон, все собачьи стаи валялись у нас во дворе. Втирали в шерсть эту вонь. Те же самые, что разорвали бабушку Эстер. Не понимаю, как может нравиться такая гадость! Вонища мерзкая до ужаса, а звери ею будто гордятся.

6 — Зубная фея

Боуди Карлайл (детский друг Рэнта): Можете смеяться, но одно лето палочка лакрицы стоила у нас пять золотых долларов. А пластмассовый водяной пистолет — пятьдесят.

Весна Зубной феи поставила всю миддлтонскую экономику с ног на голову.

А начиналось все так. Однажды в субботу Рэнт приходит в скаутском галстуке и говорит моей матери: мы, мол, уходим на целый день собирать старые банки из-под краски. Чтобы получить значок за сбор вторсырья.

Мы с Рэнтом тогда были «галстучными» скаутами. Если родители могли купить тебе только желтый галстук на шею, ты считался каб-скаутом низшего ранга. У других мальчиков, из семей побогаче, была темно-синяя форменная рубашка. У совсем богатых — и рубашка, и брюки. У Милта Томми был настоящий скаутский нож в ножнах, скаутский ремень с латунной пряжкой и компас, который пристегивается к ремню. А еще наградная лента, вся в значках. Он носил ее на каждое собрание.

Бренда Джордан (3 детский друг Рэнта): Только никому не говорите! Когда мы с Рэнтом Кейси встречались, он рассказывал мне об одном чужаке. Когда его бабушка Эстер лежала на дороге при смерти, к ним откуда ни возьмись подъехал этот чужак. Пообещал присмотреть за Эстер, да еще посоветовал Рэнту, где найти золото. На вид обычный человек, такой высокий и старый.

Еще этот старикан сказал, что он настоящий отец Рэнта и приехал к нему из города. Сказал, Честер Кейси ему никто.

Боуди Карлайл: Сколько мы ни пыхтели, чтобы заслужить красивый значок, он все равно стоил пять долларов. Такие суммы были не для нас с Рэнтом.

И мы пошли по окрестным фермам с тачкой. Стучались в двери, спрашивали: можно забрать ржавые банки со старой, высохшей краской? Скаутский проект по сбору металлолома, говорит Рэнт, и люди улыбаются, рады сбыть с рук всякий хлам. Так до вечера, пока мы не натаскали в сарай Рэнта целую кучу банок.

Рэнт снимает отверткой одну металлическую крышку. Внутри остатки розовой краски от спальни, которую давным-давно перекрасили. Забытые цвета комнат, перешедших другим хозяевам. Никаких неожиданностей: везде обычная засохшая краска. Вдруг под одной из крышек Рэнт находит скомканную газету. В некоторых комках — что-то твердое. Мы начали их разворачивать и обнаружили старые бутылочки. Черно-синие стеклянные бутылочки и баночки от крема и лекарств.

Газета на ощупь мягкая, как фетр на бильярдном столе, и не белая, а желтая. Там написано о преступлениях, призванных покончить со всеми преступлениями, о войнах и эпидемиях, которые объявляют концом света. Что ни год, то конец света.

Хартли Рид (владелец магазина «Придорожный»):

Одна девочка — Джорданов — принесла целую горсть золотых монет. Почти все — доллары с головой Свободы тысяча восемьсот девяносто седьмого года выпуска. Я потом узнал, что она камнем расколотила бабушкины вставные челюсти, а на выпавшие зубы выменяла, как это дети называли

Page 8
... , «деньги от Зубной феи». Отдала мне монеты и унесла домой кукольный дом по спецзаказу из каталога «Уокерс».

Боуди Карлайл:В банках из-под краски оказалась куча монет. Золотых и серебряных, плотно упакованных, чтобы не звенели. На некоторых — орлы, которые дерутся со змеями. На других — красивые девушки или старики. Девушки стоят и почти голые, а от стариков видны только лица в морщинах.

Рэнт назвал тех, кто спрятал эти деньги, золотыми жуками. Потому что они не доверяли правительству и банку. Не доверяли соседям, семье и даже собственным женам. Старые одинокие скопидомы, сказал Рэнт. Накопили золота и серебра и умерли от сердечного приступа, не успели никому рассказать свою главную тайну.

Еще он сказал, что мы золото не воруем, потому что владельцы давно умерли, а их законные наследники не заслужили любви стариков и не узнали о заначках. Пиратские сокровища. Банки с краской, которые стоят по полкам в гаражах, ржавеют в сараях и валяются в кузовах брошенных автомобилей.

Оказывается, Рэнт заранее знал, что там будут деньги. Не в каждой банке, но будут. Он знал об этом давно, но собирать банки не стал, пока не придумал, как объяснить, откуда на нас свалилось такое богатство. Чтобы два «галстучных» скаута, которые не могут купить себе даже скаутский значок, тратили золотые и серебряные деньги, отчеканенные сто и больше лет назад.

Хартли Рид: Спрос и предложение! Никто не заставлял детей тратить деньги под дулом пистолета. Они могли покупать, что захотят. Вполне естественно, когда возрастает спрос, растут и цены. Когда каждый ребенок в деревне просит вишневую шипучку, цена на шипучку обязательно поднимется.

Боуди Карлайл: Инфляция — вот как Рэнт собирался отмыть наши пиратские сокровища. Мы начали спрашивать у всех пятиклассников, начиная с самых близких приятелей: у кого зуб шатается? Если у кого-то выпадал зуб — хрусть! — мы давали ему серебряную или золотую монетку и говорили: скажи, дала Зубная фея. В пятом классе почти все догадываются, что Зубная фея — вранье, но родители этого не говорят.

Каждые выходные мы собираем банки из-под краски. Заходим на фермы подальше, где еще больше бесхозных денег.

И каждую неделю мы раздаем еще больше золота и серебра и говорим детям: скажите, что это от феи за молочный зуб.

Почти все уже понимали, что Зубной феи нет, и все-таки мамы и папы не хотели признаваться, что наврали про Зубную фею, Санта Клауса и остальных. Мы врем родителям, они врут нам, но никто не хочет признаваться.

Пятиклассники на нас с Рэнтом не доносили, потому что не хотели, чтобы деньги у них забрали, и надеялись получить еще.

Все увязли в одном и том же вранье.

Можно заставить врать уйму народу, если у них есть свой шкурный интерес. А когда все говорят одну и ту же неправду — это уже правда.

Ливия Рошель (учительница):Я в том году как раз работала в пятом классе. Девочка Эллиотов принесла мне золотую монету и спросила, сколько на нее можно купить шоколадных рулетиков. Мы прочитали про монету в библиотеке. Оказалось, это «голова Свободы» тысяча восемьсот пятьдесят восьмого года выпуска. На верхней стороне — женский профиль, слово «Свобода» вместо короны, а вокруг — тринадцать звезд.

В книге было написано, что монета стоит пятнадцать тысяч долларов.

Я испугалась, что девочка украла монету, и спросила, откуда она ее взяла. А девочка Эллиотов говорит, что монету оставила Зубная фея взамен зуба, который у нее выпал. И показывает мне дырку. Обычный молочный зуб.

Боуди Карлайл: За премоляры мы давали пять долларов золотом. За моляры — десять. Сайлас Харлан утверждал, что за каникулы лишился двенадцати резцов, девяти клыков и шестнадцати зубов мудрости. На самом деле старшие школьники продавали свои зубы пятиклассникам за половину денег. Кто-то пытался всучить лошадиные зубы, собачьи, даже коровьи, сжеванные по самый корень. Рэнт Кейси стал настоящим зубным специалистом. Мог отличить серебряную пломбу от ртутной амальгамы. Целый, но сломанный зуб от спиленной верхушки. Рэнт складывал зубы у себя в комнате сначала в банках из-под супных консервов, потом в жестянках из-под сигар, потом в обувных коробках, потом в больших магазинных пакетах. Миддлтонский музей зубов.

Благодаря нам обогатился весь пятый класс, и теперь наше с Рэнтом богатство не вызывало подозрений. За каждую отданную золотую или серебряную монету мы оставляли себе по две. У Рэнта получилось в два раза больше, потому что он свои не тратил.

Когда по деревне стали ходить такие деньги, наши траты казались вполне разумными. При новом уровне жизни — даже обычными.

Капитаны брали взятки и пускали на подачу даже самых отстойных игроков. Учителя начальной школы тайком хватали сотни в обмен на отличный табель. Нянек подкупали чистым серебром, чтобы не заставляли идти спать и давали смотреть кино после полуночи.

Ливия Рошель: Мистер Рид из магазина был только рад продавать им конфеты! Вот вам еще один яркий пример: магазин убрал отдел «Подарки для леди» и расширил отдел игрушек и товаров для хобби так, что тот уперся прямо в мороженые полуфабрикаты. Целый год половину магазина занимали шоколадные батончики, пневматические ружья и куклы. За новым печным фильтром приходилось ездить за тридевять земель, зато у нас в магазине было семнадцать видов ракет и хлопушек.

Боуди Карлайл: Мы поняли, что люди готовы продать что угодно кому угодно, если им достаточно заплатить. В Миддлтоне произошла инфляция. Дети, избалованные подарками от Зубной феи, не горели желанием косить газоны. Пустые бутылки, которые обычно собирали и сдавали, теперь валялись на дорогах и никого не интересовали.

У нас это назвали «подхалимской» теорией процветания: детки разбогатели, а взрослые лебезят, юлят и подлизываются, чтобы деньги у них выманить.

Задним числом я скажу, что мы с Рэнтом вызвали местное возрождение, экономический бум. Дети купили новые велосипеды, а владелец магазина «Придорожный» наконец заасфальтировал парковку. Осенью все пошли в школу в ковбойских сапогах из кожи ящерицы. На ремнях — пряжки в стиле родео, все в бирюзе. На руках часы, да такие тяжелые, что некоторых детей набок перетягивали.

Второй бум пришел на Рождество, когда Санта Клаус взялся набивать чулки пятиклассников, не важно, хорошо они себя вели или нет, золотом и серебром.

Ливия Рошель: Я пыталась донести до учеников, что реальность — это договор. Все вещи, от бриллиантов до жевательной резинки, имеют ценность лишь потому, что все мы с этим согласны. Законы вроде ограничения скорости — законы потому, что большинство согласно их соблюдать. Я пыталась убедить детей, что золото стоит гораздо больше, чем та дребедень, на которую они его тратят, но передо мной были словно индейцы, которые продавали земли своих предков за бусы и безделушки.

Да, дети Миддлтона подстегнули нашу экономику. Через неделю девочка Эллиотов начала тайком есть конфеты на уроке. К старшим классам ее лицо стало похоже на котлетный фарш.

Эхо Лоуренс (автосалочница): Самое ужасное, что, кроме Рэнта, почти никто и не знал, на что шли некоторые, чтобы заполучить это золото.

Мэри Кейн Харви (учительница): Дети рассказывали мне, что одна женщина продает ледяные стружки с вишневым сиропом в бумажном конусе, две порции за золотой доллар. Я часто наблюдала, как ребята два раза куснут лакомство, а остальное бросают прямо в траву на площадку.

Незаработанные деньги тратятся очень быстро.

Бренда Джордан: В каждую семью Зубная фея приходила по-разному. Эллиоты — те заворачивали выпавший зуб в салфетку и клали под подушку. Наутро в салфетке находили денежку. Перри — те кидали зуб в стакан, наливали воды до половины и ставили на кухонный подоконник. Утром на месте зуба оказывались деньги. У Хендерсенов был такой же ритуал, как у Эллиотов, только салфетка кружевная и называлась «зубным платочком». Перри всегда брали один и тот же стакан, красивый, хрустальный, и называли его «зубным стаканом». В моей семье зуб клали в воду и ставили на ночь на прикроватный столик. А окно открывали так, чтобы оставалась щелка, через которую могла залететь фея.

Один-единственный раз я чуть не выдала Рэнта Кейси. Я тогда поменяла свой зуб в стакане на серебряный доллар Моргана тысяча восемьсот девяносто седьмого года. А утром нашла обычный четвертак, современный. Я поняла, что мои родные подменили деньги, а серебро взяли себе, но надо было притворяться довольной.

Кэмми Эллиот (детский друг Рэнта): Взрослые врут, что есть Зубная фея. Дети врут им в ответ. Все знают, что все врут. Потом взрослые продают несмышленышам гелиевые шары по сто баксов. Взрослые воруют у детей, а торговцы обдирают их самих. Жадность на жадности сидит.

Вот вам крест: в то лето миддлтонцы перестали друг другу верить. С тех самых пор ничье слово не имеет ценности. Все считают друг друга обманщиками. И все равно улыбаются и делают реверансы.

Шот Даньян (автосалочник): На этот День Благодарения на очереди за стол взрослых — бабушка Рэнта, Бел. За ней — дядя Клем. Потом — дядя Уолт и тетя Пэтти. Рэнт рассказывал, его мама стояла и считала на пальцах: четыре, пять, шесть родственников должны умереть, пока она сможет поесть как взрослая.

Еще не кончился обед, как бабушку Бел залихорадило. Жар сто пять по Фаренгейту, а жалуется на озноб. Плюс к этому головокружение, усталость, боли в мышцах. Рэнт говорил, бабушка Бел не могла вздохнуть. Оказалось, в легких водянка — почки уже не работали. На полпути к больнице бабушка Бел перестала дышать.

Эхо Лоуренс: Как выяснилось, бабушка Бел умудрилась подцепить смертельный вирус. Он называется «хантавирус» и передается, как сказал Рэнт, «белоногим оленьим хомяч

Page 9

А бабушка Бел хоть и пожилая дама, но красила губы красной помадой и пудрила нос.

Рэнт говорил, полиция проверила тальк в пудренице Бел, и, конечно, он наполовину состоял из мышиного дерьма. Молотых сушеных какашек каких-то полевых грызунов. Целая пудреница этой гадости. Тайна раскрыта. Вроде как.

Шот Даньян: Только не спешите объявлять Рэнта Кейси этаким серийным убийцей-натуропатом: пауки, блохи, мыши и пчелы. Хотя можно сказать и так...

Боуди Карлайл: На небольшую часть своего золота я купил синюю скаутскую форму, нож, ремень и компас. Поскольку Милт Томми ходил в шестой класс и сокровищ от феи ему не досталось, я заплатил ему сто золотых баксов за ленту со всеми наградными значками. От «За оказание первой помощи» до «За проявленную гражданскую совесть».

Люди действительно готовы продать все, если цена их устроит.

И еще я понял, что купленная за деньги награда не стоит ни шиша.

Боуди Карлайл (детский друг Рэнта): Рэнт потратил свое золото всего один раз: взял тачку и пошел на мясоконсервную фабрику Перри.

Преподобный Кертис Дин Филдс (пастор миддлтонской христианской общины): Каждый год в зале фермерской ассоциации устраивали «дом с привидениями»: развешивали старый промасленный брезент, воняющий дизельным топливом, и получался очень темный туннель, через который надо было проходить. Причем туннель поворачивал направо и налево, петлял и кружил, чтобы запутать ребенка и заставить идти подольше. Дети собирались в начале лабиринта, и Рэнт проводил их по одному. Внутри были всякие аттракционы. На дальнем конце — праздник с конкурсом карнавальных костюмов, тортами и конфетами. Однажды делали «пиньяту».

В туннеле было темно, хоть глаз выколи, а вспышками освещалось что-нибудь страшное. В конце — темнее всего; а Рэнт еще и завязывал детям глаза. Потом совал их руку в большую миску с вареными рожками, перемешанными со сливочным маслом, и говорил: «Это мозги». Давал пощупать виноград с кукурузным маслом или облупленные яйца и говорил: «Это вырванные глаза». В наше время дети совсем не пугаются. Когда ребенок в темноте сует руку в теплую воду с желатином и слышит «Это свежая кровь...», ему уже не хватает воображения испугаться.

Луэлла Томми (соседка): В конце туннеля с привидениями, где устроили праздник, дети едят торт и играют в «Утю-Утю». И в «Передай апельсин». Некоторые дети просят салфетку, чтобы вытереть руки, потому что трогали поддельные мозги, легкие и всякие страхи. Другие ребята просто вытирают руки о свою или чужую одежду.

Маленькая девочка Эллиотов выходит из туннеля, руки по локоть красные. Прямо багровые. И плачет. Сама в костюме ангелочка, с бумажными крылышками на проволоке из старых вешалок и нимбом с золотыми блестками. Трет глазки, размазывает красное по лицу. И, всхлипывая, говорит:

— Рэнт Кейси положил мне в руку настоящее живое сердце!..

Я сказала ей:

— Нет, милая, оно было не настоящее! Поплевала на салфетку, чтобы вытереть ей мордашку, и говорю:

— Это был просто помидор без шкурки!

Сначала я даже испугалась, что девочка так разнервничалась. Встаю на колени, вытираю ей личико бумажной салфеткой, а бумага рвется. Тут я замечаю, какое все клейкое, вся юбка склеилась. И в черных точках. Это свернувшиеся кусочки. Это не красная краска. И еще запах. Кроме вони старого брезента и креозотного запаха, как от шпал на жаре, я слышу сладковатый запах то ли календулы, то ли детского горшка... Запах тухлого мяса.

Глевда Хендерсен (соседка): Боже, боже! Все дети — у кого пальцы, у кого руки по запястье, у кого по локоть и даже выше — в крови. Измазаны все костюмы: пиратов, фей, бродяг — все измазаны. Все в крови, уже не красной, она запеклась и почернела. Дети трогали торт и запачкали кровью ванильную глазурь. Оставили кровь на черпаке для фруктового пунша и на апельсине, с которым играли в «Передай апельсин». А после «Свистящих крекеров» все крекеры были в бурых отпечатках.

По бетонному полу из черного туннеля тянется много-много маленьких отпечатков кроссовок и сандалий, клейких и кровяных следов. Лоуэлл Ричардс, учитель старших классов, берет у кого-то фонарик и идет разбираться.

Шериф Бэкон Карлайл (детский враг Рэнта): Это хуже, чем самые ужасные снимки с места преступления, какие показывают полицейским!

Луэлла Томми: Люди говорили, когда родился Бадди, Айрин Кейси принесла домой и заморозила свой послед. И мне сначала подумалось, что Бадди развесил там экспонаты: «Повешенный», «Призрак», «Взгляд в ад» и «Плацента Айрин Кейси»...

Слава Богу, я ошиблась — но ненамного.

Полк Перри (сосед): Догадайся я, что Рэнт Кейси задумал, ни за что не продал бы этому хулигану глаза! А вышел верный знак, что из мальчика вырастет убийца.

Лоуэлл Ричардс (учитель): Рэнт Кейси в темноте берет за руку мальчика Хендерсенов и кладет в разные миски. Я высвечиваю фонарем кровь, густую как пудинг. Легкие с бойни: свиные и бычьи, серые, комковатые. Скользкие серые мозги, перемешанные и помятые. Кишки и почки вывалены прямо на пол.

В салатнице покачиваются глаза разных размеров. Коровьи, свиные, лошадиные, все таращатся в потолок, все в кровавых отпечатках пальцев. И эти кошмарные отходы нагреваются и начинают вонять — почки, мочевые пузыри и целые противни кишок.

Полк Перри: Говорят, там творился настоящий ужас. Повсюду — отрезанные языки.

Лоуэлл Ричардс: Я смотрю и вижу, как Рэнт Кейси открывает ладонь мальчика Хендерсенов и кладет в нее что-то блестящее и темное со словами: «Это сердце...»

Огромное сердце мертвой коровы.

А мальчик хихикает, глаза у него завязаны, и сжимает рукой сердце. Из отрезанных сосудов сочится кровь.

Боуди Карлайл: Жутковато, конечно, но мы превратили зубы в золото, а золото — в глаза. Все в жизни — либо плоть, либо деньги, и нельзя иметь и то, и другое сразу. Это как быть одновременно живым и мертвым. Невозможно. Приходится выбирать.

Шериф Бэкон Карлайл: Ну, Кейси есть Кейси. Он, конечно, сделал вид, что все не нарочно. Мол, он думал, что так и делают «дом с привидениями». Мол, столь уважаемые и высокочтимые столпы общества, как взрослые скаутмастеры, не стали бы обманывать маленьких детей. Так все Кейси умеют — прикинуться дурачками. Сказал, что дети всегда с нетерпением ждут, когда им дадут потрогать мозги и легкие. А трогать тухлые макароны, говорит, совсем не страшно. Его послушаешь, так наш обычный, дедовский «дом с привидениями» из винограда и пищевых красок покажется чем-то стыдным и неправильным.

Лоуэлл Ричардс: Рэнт Кейси не был злым мальчиком. Он всего лишь искал вокруг что-то настоящее. В наше время дети растут оторванными от мира, они подключаются к чужим жизням и переживают эмоции других людей. Приключения с чужого плеча. Мне кажется, Рэнт хотел, чтобы у всех было хоть одно настоящее приключение. Вместе, всей общиной. Чтобы это всех объединило.

Когда вся деревня смотрит один и тот же старый фильм или подключается к одному «пику», этого мало. А вот когда дети пришли домой в костюмах, измазанных кровью, и неделю под ногтями у них чернело и волосы воняли, — разговоров было! Радости большой я не заметил, но зато все начали общаться и поняли, что они вместе.

В Миддлтоне случилось то, чего не было никогда и нигде.

Шот Даньян (автосалочник): Рэнта бесили не только искусственные переживания. Еще эти фермерские дети, которые разоделись солдатами, принцессами и ведьмами. Торт с искусственным запахом ванили. Урожай, которого уже давно не бывает. Фруктовый пунш фабричного изготовления. Ритуал ублажения духов или что там еще за дерьмо принято делать на Хэллоуин. И люди, которые его соблюдают без всякого понятия. Рэнта бесила вся эта долбаная фальшь.

Из полевых заметок Грина Тейлора Симмса (Историка): Африканцы не верят в Зубную фею. Вместо феи у них Зубная мышь. В Испании — ratoncito Perez. Во Франции — La Bonne Petite Souris. Крошечный волшебный грызун, который крадет зубы и взамен оставляет мелкие деньги. У некоторых народов выпавший зуб нужно прятать в змеиной или крысиной норе, чтобы его не нашла ведьма. В других культурах дети бросают зуб в горящий костер, а потом, когда пепел остынет, ищут в нем монетки.

Поверив в Санта Клауса, в Пасхального кролика и наконец в Зубную фею, Рэнт Кейси понял, что эти мифы — не просто красивые сказки и обычаи, призванные развлекать детей либо контролировать их поведение. Каждый из этих обычаев предлагает ребенку поверить в невозможное в обмен на вознаграждение. Каждый представляет собой все более сложное испытание, которое развивает веру и воображение. Первое испытание — поверить в волшебного человека и получить в награду игрушку. Второе — поверить в волшебное животное и получить за это лакомство. Последнее испытание — самое сложное, и вознаграждение самое абстрактное: поверить в летающую фею, которая приносит деньги.

Человек — животное — фея.

Игрушки — сладости — деньги.

Происходит нечто любопытное: вера и доверие переносятся с сияющей волшебной феи на невзрачные потертые монеты. От прозрачных крылышек мы переходим к пятицентовикам... десятицентовикам... и четвертакам.

Так ребенка по мере роста побуждают проявлять все новые чудеса воображения и веры. Начиная с Санты в раннем детстве и заканчивая Зубной феей, когда появляются взрослые зубы. Выражаясь проще, начиная с детской веры в то, что все возможно, и заканчивая абсолют

Page 10
... ным доверием к национальной валюте.

Шот Даньян: «Бесило» — не то слово. Вся фальшь и реальность смешались: дешевые конфеты стали на вес золота. Золото стоит как сахар. Макароны выдают за мозги, а взрослые клянутся, что Зубная фея — настоящая. И даже такой странный всеобщий бред, как Санта Клаус, дает половину годового дохода от розничной продажи. Какой-то мифический толстый козел — двигатель всей экономики. Нет, это еще хуже.

В тот вечер Рэнт Кейси, пусть еще маленький, просто хотел чего-то настоящего. Даже если настоящее — это вонючая кровь и кишки.

Из полевых заметок Грина Тейлора Симмса: Каждая праздничная традиция — это стимул когнитивного развития, сложная задача для ребенка. Несмотря на то что большинство родителей не осознают эту функцию, они все равно ее выполняют.

Рэнт также понимал, что от того, как ребенок расстанется с иллюзиями, зависит, как он сможет использовать приобретенные навыки.

Ребенок, который не получил стимула в виде Санта Клауса, возможно, так и не научится пользоваться воображением. Для него будет существовать лишь буквальное и осязаемое.

Ребенок, которого грубо лишили иллюзий сверстники или другие дети в семье, осмеяли его веру и фантазию, может принять решение никогда ни во что не верить — как в осязаемое, так и в неосязаемое. Не доверять и не изумляться.

Ребенок же, который отказывается от иллюзий, связанных с Санта Клаусом, Пасхальным зайцем и Зубной феей самостоятельно, получает самые важные навыки. Он познает силу своего воображения и веры и научится создавать собственную реальность. Он станет собственным авторитетом. Он будет определять природу своего мира. Собственное видение. И силой своего примера он сможет создавать реальность для других: тех, кто не умеет воображать, и тех, кто не умеет доверять.

Преподобный Кертис Дин Филдс: Как бы ни был деревянный пол обработан, хоть воском, хоть лаком, он все равно держит запах: Светлый кедр, зашпунтованные доски, как у нас в зале фермерской ассоциации, — и до конца лета по запаху было слышно, что произошло. Жара. Едва одного ребенка — Доррис Томми, кажется, — стошнило тортом, как от вони стало выворачивать остальных.

Дэнни Перри (детский друг Рэнта): Там была сплошная кровь и рвота, весь пол словно в клейком ковре. Кровь и рвота. Говорят, именно тогда Бастера Кейси прозвали Рэнтом. Потому что каждый ребенок сгибался и кричал то же самое. «Рэ-э-энт!» И вот вам ванильный торт с глазурью. «Рэнт!» И выблевывают фиолетовый фруктовый пунш.

Миддлтонец, если заболеет или перепьет и мучается тошнотой, до сих пор говорит: «Кажется, ко мне идет Рэнт».

Боуди Карлайл: До того, как уехать в город, Рэнт отдал мне двадцать четыре галлоновых молочных бидона, доверху полных зубов. От крошечных детских до дедовских, вытащенных из сундуков и заветных коробочек. По моим подсчетам, в чемоданах, которые он потащил в город, были одни золотые монеты.

Эти бидоны Рэнт назвал Миддлтонским зубным музеем.

8 — Работа с клиентами

Уоллес Бойер (продавец автомобилей): Хороший продавец перво-наперво вручает клиенту визитку. Здоровается, представляется и тут же дает визитку, потому что исследования показали: девяносто девять процентов покупателей пользуются визиткой продавца как поводом уйти из салона. Даже если им не нравитесь ни вы, ни ваши машины, большинству покупателей неловко, что они отняли у вас время. Визитная карточка смягчает эту неловкость. Так что, если хотите поймать клиента, дайте ему визитку сразу, как только представитесь, и он никуда не денется.

Психологи, которые изучают поведение людей, утверждают, что за первые сорок три секунды знакомства мы определяем доход человека, возраст, интеллект и степень нашего к нему уважения. Поэтому умный продавец носит приличные костюмы, не скребет в затылке и потом не нюхает ногти.

Одно серьезное исследование, проведенное в Лос-Анджелесе в тысяча девятьсот шестьдесят седьмом году и с тех пор не раз подтвержденное, гласит: пятьдесят пять процентов общения людей основано на языке тела: как мы стоим, на что опираемся, как смотрим друг другу в глаза. Еще тридцать восемь процентов — это тон голоса, скорость, с какой мы говорим, и громкость. А самое удивительное — только семь процентов информации передается со словами.

Главный талант хорошего продавца — умение слушать.

Это называется «вести» клиента: подстраивать свое дыхание под его дыхание; если он постукивает ногой или барабанит пальцами, делать то же самое с той же скоростью. Если он чешет за ухом или вытягивает шею, подождите двадцать секунд и повторите. Прислушивайтесь к его словам и наблюдайте, как движутся его глаза в разговоре. Почти все клиенты получают информацию через зрительный канал, поэтому они почти всегда смотрят вверх. Влево вверх, если что-то вспоминают, и вправо вверх, если говорят неправду. Другие обучаются через слуховой канал, и они обычно смотрят из стороны в сторону. Самая маленькая группа познает мир через движение или осязание. Эти в разговоре будут смотреть вниз.

Визуалы скажут: «Посмотрите» или «Я вижу, о чем вы». «Это невообразимо!» или «Увидимся позже». Эхо Лоуренс из таких: вечно меряет тебя взглядом.

Клиенты-аудиалы говорят: «Послушайте», «Звучит неплохо» или «Скоро поговорим». Например, Шот Даньян. В глаза почти не смотрит, но быстрой оживленной речью можно его заинтересовать.

А кинестетики скажут: «Я держу руку на пульсе». Или «Есть контакт», или «Состыкуемся позже». Вот как мальчик Недди Нельсон: всегда стоит слишком близко и вечно трогает тебя и похлопывает, чтобы убедиться, что ты слушаешь.

Если продавец правильно «ведет» клиента, он перенимает способ получения информации — визуальный, аудиальный или осязательный. То есть в разговоре направляет взгляд вверх, в сторону или вниз. Ваша цель — найти точки соприкосновения. Не все любят бейсбол или даже рыбалку, но каждый без ума от самого себя.

Вы — ваше главное хобби. Вы специалист по самому себе.

Хороший продавец всего лишь смотрит вам в глаза, повторяет ваши движения, кивает, смеется или хмыкает, показывая свой интерес (эти звуки и жесты называются вербальными знаками внимания). Продавец дает вам понять, что он в таком же восторге от вас, как вы сами. И тогда у продавца и клиента возникает общая страсть: клиент.

Есть еще масса приемов: скрытые команды, преодоление возражений, «горячие кнопки», вопросы-привязки, добавочные и контрольные вопросы... И это далеко не все. Любой хороший продавец скажет: прежде чем подумать, много ли вы знаете, клиент хочет убедиться, что вы к нему неравнодушны.

А самый лучший продавец умеет притворяться, что он к вам очень-очень неравнодушен.

9 — Рыбалка

Боуди Карлайл (детский друг Рэнта): Теплая шерсть — мои пальцы натыкаются на что-то живое. Рэнт подзуживает: суй глубже. Рука жирная и скользкая. Я уже обгорел, но валяюсь в песке и шарю в норе, даже не прохладной, а холодной. В темной норе какого-то зверя. Может, скунса. Или мешетчатой крысы, или койота. Рэнт смотрит мне в глаза:

— Нащупал?

Я вслепую касаюсь спутанных корней полыни, гладких камешков, а потом... хм-м-м... шерсти животного. Мягкие волоски отодвигаются в глубь норы.

Рэнт приказывает:

— Тяни руку за ним.

Порывом ветра уносит комок жирной фольги из-под мясного рулета, испеченного миссис Кейси. Мы с Рэнтом мяли пряный фарш, пока он не забился под ногти и пальцы не стали скользкими. Сейчас моя рука исчезла в земле, вытянулась, как я и не ждал. Я пытаюсь снова нащупать чью-то шкуру, а под ней дрожащее сердце. Оно бьется почти так же часто, как мое.

Лу-Энн Перри (детская подруга Рэнта): Говорят, если Рэнту нравилась девочка, он ее целовал. А мальчиков брал на «рыбалку». И то, и то — испытание.

Боуди Карлайл: В жару почти все шли к реке удить рыбу, а Рэнт — в другую сторону.

Он брел по пустыне все утро, потом ложился на бок прямо так и по локоть запускал руку в какую-нибудь грязную дыру. И ему было наплевать, что там за тварь — скорпион, змея или луговая собачка. Рэнт шарил в этой темени наобум и надеялся на худшее.

Раз та «черная вдова» на Пасху его не убила, Рэнт решил найти средство покрепче. «Меня же привили от дифтерии и кори, — часто говорил он. — А гремучка — моя прививка от скуки».

Укус водяного щитомордника он называл «прививкой от работы по хозяйству».

В половине случаев гремучие змеи забывают впрыснуть яд, когда кусают. Рэнт говорит, в книгах пишут, что гремучки и щитомордники боятся тебя больше, чем ты их. Тело, которое излучает уйму тепла, вот что видят змеи. Что-то огромное и горячее — и змея вынуждена раскрывать свои складные клыки и — хап! — вонзать их тебе в руку.

Ничто Рэнта так не бесило, как укус всухую. Боль без яда. Прививка без лекарства. Все его руки и ноги были покрыты двоеточиями без красных рубцов — пустыми укусами.

Вместо обычной рыбалки Рэнт отправлялся за дом, мимо бочки для сжигания мусора, мимо машинного сарая, через поля люцерны, где поливочные машины — тик-тик-тик — расстреливают водяными очередями жаркое солнце. После люцерны открывался целый горизонт лоховины — мохнатой, с длинными серебристыми листьями. За ней — горизонт сахарной свеклы. За свеклой — другие посадки. А за всем этим — проволочная изгородь, облепленная шарами перекати-поля, которые стремятся попасть внутрь. На колючей проволоке болтаются прокладки и презервативы, полные миддлтонской спермы и крови.

А потом остается еще горизонт. Три горизонта от задней веранды Кейси, и ты в пустыне. Рэнт называл свои походы за укусами «рыбалкой».

Айрин Кейси (мать Рэнта):

knigogid.ru


Смотрите также