Все время что-то читаю... Прочитанное хочется где-то фиксировать, делиться впечатлениями, ассоциациями, искать общее и разное. Я читаю фантастику, триллеры и просто хорошие книги. И оставляю на них отзывы...
Не знаете что почитать? Какие книги интересны? Попробуйте найти ответы здесь, в "Читалке"!

Сергей худиев биография родители


Сергей Худиев: Учителя смерти

Формулировка «права ребенка важнее, чем права родителей» была бы уместна, если бы ребенка могло спасти лечение, а родители от него отказывались. Но дело обстоит ровно наоборот. Что же, следует понимать, о чем говорят эти люди, когда заявляют о «правах человека».

Как сообщает ряд изданий, в частности британская The Sun, Европейский суд по правам человека отклонил прошение супругов Кристофера и Конни Гард с просьбой позволить им отправить своего тяжелобольного 10-месячного ребенка Чарли на экспериментальное лечение в США.

«Умертвить человека гораздо легче, чем с ним возиться»

Чарли страдает редким генетическим нарушением, жить ему, по прогнозам врачей из лондонской больницы Great Ormond Street Hospital, осталось очень немного, но в США есть врачи, которые проводят экспериментальное лечение этой болезни. Они ничего не берутся обещать, но родители Чарли собрали в интернете больше миллиона фунтов на то, чтобы увезти ребенка в Америку и попытаться вылечить.

Проблема в том, что ребенка им не отдают – и лондонские медики, и суды, в которые родители уже обращались, считают, что в таком лечении нет смысла и Чарли надо просто дать умереть.

Речь не идет о том, что ресурсы ограничены и неизбежно приходится принимать решение о прекращении попыток спасти жизнь ребенку. Ресурсов насобирали на 1,3 миллиона фунтов (около 1,7 миллиона долларов). Речь идет о том, что, по мнению как британских судов, так и ЕСПЧ, продлевать жизнь маленькому Чарли – значит причинять ему «существенный вред», и младенцу лучше умереть, чтобы прекратить страдания, связанные с его болезнью.

Что же, это весьма показательное проявление «культуры смерти», и оно знаменует очень глубокие сдвиги в ментальности политической и медийной элиты Запада.

Особенность «культуры смерти» – это ее тоталитарный характер (фото: Kim Petersen/Imagebroker/Global Look Press)

Любую культуру характеризует ее язык – и язык «культуры смерти» есть язык эвфемизма. Эвфемизм – это фигура речи, в которой мы произносим вместо чего-то отвратительно звучащего – и отвратительного по существу – что-то значительно более благообразное.

Например, не «убить», а «даровать милосердную смерть». Мол, совершилось не злодейское убийство, а акт милосердия.

Как писал об этом способе выражаться Г. К. Честертон: «Скажи им: «необходимо позаботиться о том, чтобы бремя долголетия в предыдущих поколениях, особенно у женщин, не приобрело чрезмерной и невыносимой тяжести, и тут могут быть оправданы определенные меры, как побудительного, так и, отчасти, даже принудительного характера», – и они будут сладко посапывать, как младенцы в колыбелях. Скажи им: «убей свою мать», – и они вздрогнут, проснутся и сядут прямо».

В интернете обоснованно считается дурным тоном обращаться к опыту Третьего Рейха, но такова уж история – широкая практика именования убийств делом милосердия сложилась именно там.

Эйхман, один из организаторов Холокоста, рассматривал свою деятельность как именно милосердную. Первоначально «право на смерть» от цианида получили тяжелораненые немецкие военнослужащие на фронте – и это подавалось как честь и милость.

Эйхман решил, что, поскольку Рейх в условиях войны не может за свой счет кормить всех интернированных евреев и они обречены на мучительную смерть от голода, то даровать им сравнительно быструю смерть от «Циклона Б» будет актом милосердия. Эйхман даже ставил себе в заслугу, что старался наладить процесс так, чтобы обреченным людям не причиняли излишних страданий. Правда, от виселицы его это не спасло.

В наши дни мы видим государство – более того,  цивилизацию, охватывающую целый ряд государств – которое устами своего верховного судебного органа заявляет, что лишить ребенка возможности альтернативного лечения есть акт милосердия. Более того, это реализация его прав.

Конечно, по масштабам тут еще очень, очень далеко до Эйхмана – но пристрастие к эвфемизмам носит столь же издевательский характер. Не допустить последней попытки спасения жизни – значит «предотвратить вред». Обеспечить гарантированную смерть – значит «защитить права».

Другая особенность «культуры смерти» – это то, что можно было бы назвать «расползаемостью». Она ведет себя как опухоль. Когда смерть объявляется «правом», случаев реализации этого «права» становится все больше, ограничений – все меньше. Этому есть очевидные причины – умертвить человека гораздо легче, чем с ним возиться.

Все успехи медицины были связаны с тем, что за жизнь пациента предполагалось бороться – понемногу, с огромными усилиями отпихивая смерть чуть дальше. Благодаря этому врачи научились спасать человеческие жизни в ранее безнадежных случаях. В результате этих усилий продолжительность жизни в развитых странах возросла, а младенческая смертность резко сократилась. Были открыты эффективные обезболивающие лекарства.

За всем этим стояла убежденность в том, что долг врача – и других людей, которые заботятся о больном – всеми силами стремиться к спасению жизни. Отказ от лечения там, где были хотя бы небольшие шансы помочь человеку, не говоря уже о намеренном лишении пациента жизни, рассматривался как чудовищно неэтичный, более того, криминальный поступок.

Однако в последние десятилетия, с широкой легализацией эвтаназии, отношение к долгу врача изменилось – жизнь пациента перестала рассматриваться как что-то безусловно ценное, что в любом случае следовало спасать. Более того, и общественное мнение, и законодатели во многих странах согласились с тем, что в некоторых случаях вполне законным и этичным для врача делом будет именно намеренно прекратить жизнь пациента.

Первоначально речь шла о каких-то сравнительно редких случаях, когда человек уже заведомо умирал, испытывал невыносимые страдания, которые невозможно было облегчить, и ясно выражал намерение уйти из жизни. Потом то, что стали называть «правом на смерть с достоинством», получили люди, вовсе не умиравшие и не испытывавшие невыносимых болей, а просто пришедшие в глубокое уныние. Уже тогда открыто заговорили не о праве, а об «обязанности умереть» для тех, чье беспомощное состояние является бременем для окружающих.

И вот мы наблюдаем следующий этап – принуждение к смерти. Сам ребенок согласия выразить не может, родители со многими слезами умоляют позволить ему пройти экспериментальное лечение, деньги на него уже собраны – но государство говорит «нет». А ЕСПЧ с ним соглашается.

Третья особенность «культуры смерти» – это ее тоталитарный характер.

Бюрократические структуры – и британские, и международные – считают, что у них несравненно больше прав на ребенка, чем у его родителей – и что именно они должны решать, умереть ему сейчас или предпринять еще одну попытку спасения.

Причем формулировка, с которой это делается, – «права ребенка важнее, чем права родителей». Что же, это была бы уместная формулировка, если бы ребенка могло спасти лечение, а родители по каким-то своим соображениям от него отказывались. Но дело обстоит ровно наоборот – родители добиваются возможности отправить его на лечение, а государство настаивает на том, чтобы он без него остался.

Что же, нам следует понимать, о чем говорят эти люди, когда заявляют о «правах человека».

Совсем не о том, что этим термином было названо еще лет двадцать назад. И не о том, что мы инстинктивно понимаем под этим словом. А о праве тоталитарного либерализма принуждать всех, до кого он доберется, к его «культуре смерти» – принципиально враждебной по отношению к семье, детству, жизни вообще.

Недавние требования ЕСПЧ к России отменить закон о запрете гей-пропаганды среди несовершеннолетних находятся строго в том же идеологическом контексте. 

Некоторые из читателей, возможно, отреагируют привычным образом – ах, у нас в России полно безобразий и неустройств, нам ли критиковать Британию и ЕСПЧ?

Ну, во-первых, если люди обращаются к вам с какими-то наставлениями и требованиями, как это делает ЕСПЧ (и западные элиты в целом), вы оказываетесь перед необходимостью как-то реагировать. А для этого важно понимать, кто именно претендует вести вас в светлое будущее и каковы убеждения этих людей.

А, во-вторых, нынешний тоталитарный либеральный монстр имеет примерно такое же отношение к традиционной Европе, «стране святых чудес», как Иосиф Сталин к преподобному Сергию Радонежскому.

Конечно, этот монстр еще не сожрал Европу – может быть, даже и вовсе не сожрет (вон в Америке дело было на мази – а американцы взяли и проголосовали не так, как от них требовалось). Но он уже набрал достаточно власти, чтобы показать, как он ее намерен использовать. 

И очевидная реакция на это – не давать ему власти. Здесь, в России, мы должны решительно отклонить притязания европейских либералов учить нас жизни. Потому что то, чему они учат, – это не жизнь, а смерть.

vz.ru

Интервью с Сергеем Худиевым

Сергей Худиев – православный публицист, писатель, блоггер. Принял Святое Крещение и присоединился к Русской Православной Церкви в 1991 году. Принимал участие в качестве эксперта по вопросам религии и духовности в различных телевизионных ток-шоу (таких как “Пусть говорят”, “Поединок” и др).

Автор книг “Об уверенности в спасении”, “Как доказать, что Бог есть”, соавтор книг ”Христианство: трудные вопросы” и “О вещах простых и ясных”.

Умная Россия: Что, по мнению Церкви, должны знать выпускники ВУЗов?

Сергей Львович: У меня нет полномочий говорить от лица Церкви в целом, но как православный мирянин я хотел бы высказать одно соображение. В образовании в нашей стране зияла – и до сих пор зияет – огромная дыра. Дело в том, что традиционно в истории человеческой цивилизации образование не сводилось к передаче практических знаний и навыков, которые позволяют человеку хорошо справляться со своей работой и кормить семью. Это хорошо и важно, но это недостаточно. Образование есть передача и чего-то другого, возможно, даже более важного – мудрости.

Если знания помогают достигать цели, то мудрость – правильно определять их. Американский специалист по вопросам управления Стивен Кови приводит хороший пример – представьте себе людей, прорубающихся через джунгли.  Опытные руководители могут прекрасно наладить работу, снабдить работников всем необходимым, и так далее. Но мудрый лидер – это тот, кто может залезть на дерево, осмотреться и крикнуть “Это не те джунгли!”.

Античному мудрецу Сократу принадлежат слова: “Непознанная жизнь не стоит того, чтобы быть прожитой”. Сократ противопоставлял жизнь, проводимую “в спячке”, жизни, построенной на осознанном стремлении к истине.

Аристотель в своем знаменитом труде “Никомахова этика” рассуждает о том, что мы делаем любое дело с определенной целью, чтобы добиться какого-то блага; при этом многие цели носят промежуточный, подчиненный характер. Философ пишет, например, об искусстве ремесленника, который изготовляет конские сбруи: это искусство подчинено искусству наездничества, а то, в свою очередь, военному делу. Многие блага, которых мы добиваемся, желанны нам не сами по себе, а ради чего-то еще — например, люди зарабатывают деньги не ради самих денег, а ради того, что они могут на них купить. Но должна существовать — продолжает Аристотель — некая цель, желанная нам сама по себе, причем остальные цели желанны ради нее. Эту цель философ называет “высшим благом”, “аристон” по-гречески, или, в латинском варианте, вошедшем во многие позднейшие труды по философии, summum bonum.

В самом деле, приобретение профессии не является высшим благом — люди учатся ремеслу, чтобы зарабатывать деньги. Но деньги тоже не являются таким благом — они нужны только затем, чтобы покупать на них товары и услуги. Но являются ли эти товары и услуги высшим благом? Довольно трудно представить себе человека, на смертном одре сокрушающегося о том, что он чего-то не купил.Образование не обязательно должно прямо указывать человеку, в чем это благо состоит – но оно ввести его в мир этих вопросов, вопросов, на которое отвечает религия и философия. Образованный человек должен понимать, как люди осмысляли свое место в мире, как они отвечали на знаменитые три вопроса Иммануила Канта  «что я могу знать?», «что я должен делать?», «на что я могу надеяться?» И, конечно, он должен быть знаком с ответами, которые давала на эти вопросы Традиция, сформировавшая европейскую, в том числе, русскую, цивилизацию – Христианство.

Умная Россия: Как жить современному человеку, который хочет быть христианином?

Сергей Львович: Собственно, также, как человеку в любую другую эпоху – покориться Иисусу Христу как Господу и довериться Ему как Спасителю. В Христианстве есть, и это важно, определенный набор представлений о мире, правил поведения, обрядовых практик – но все это имеет смысл лишь постольку, поскольку отражает фундаментальную реальность нашей веры: живое, действенное, спасительное присутствие Воскресшего среди верующих в Него. Как провозглашает священник на Литургии, “Христос посреди нас”. И вот быть христианином, значит пребывать, в особого рода союзе со Христом, “во” Христе, как говорит Писание. Согласно Евангелию, мы пребываем во Христе через веру в Него как в Бога, Господа и Спасителя, веру, которая проявляется в Крещении, Евхаристии и хранении заповедей.

Вхождение в эту жизнь человека, который (как в свое время я сам) вырос вне Церкви и не знает, как к ней подступиться, начинается с молитвы – можно обратиться ко Христу напрямую, и попросить Его водительства и помощи.

Умная Россия: Можно ли объяснить современному человеку, на современном языке, что такое грех и что такое смерть?

Сергей Львович: У нас всех есть опыт греха – и нашего и чужого. Мы все совершали что-то, что разрушало доверие и приносило беду нам самим или другим людям, что-то, о чем нам приходилось сожалеть. Мы также сталкивались с грехами других людей, которые причиняли боль нам – так что опыт зла, своего и чужого, у нас, скорее, есть. В интернете люди постоянно предъявляют претензии тем или другим гражданам – и покаяние начинается с осознания того факта, что я не просто живу в окружении грешных людей, я и сам грешный человек и мне надо исправлять мою жизнь.

Смерть едва ли можно объяснить – ведь когда мы говорим “объяснить” мы часто имеем в виду что-то вроде “разложить по полочкам”, “удалить страх и тайну”, но смерть неизбежно глубоко таинственна. Перед лицом этой тайны мы не можем просто предложить какие-то разъяснения, которые ее, как тайну, рассеят.

Поэтому перед лицом смерти мы говорим другое – Христос Иисус умер, но и воскрес. Бог стал человеком в лице Иисуса Христа и вошел в нашу смерть, разделил с нами неизбежно предстоящий нам опыт умирания. И на нашем смертном одре Христос будет с нами, и Он встретит нас на той стороне, когда душа покинет тело. Но потом – после какого-то времени внетелесного существования – Бог воскресит нас в прославленных и преображенных телах, чтобы мы вошли в жизнь исцеленного и спасенного мироздания.

Поэтому, хотя мы можем глубоко скорбеть о смерти наших близких, и страшиться своей собственной, мы знаем, что с нами Тот, кто является Владыкой жизни и смерти, и что через нашу смерть он приведет нас к вечной жизни.

Умная Россия: Вы за то, чтобы православие преподавали в школе? Почему?

Сергей Львович: По целому ряду причин, назову только две. Во-первых, как я уже говорил, очень важно, чтобы человек мог задуматься о своем месте в мироздании, об источнике своих нравственных обязательств, чтобы у него был ответ на вопрос “а почему я должен…”. Общество, которое не может дать ответа на вопрос “а почему я должен…”, как наше, находится в большой опасности. Конечно, быть христианином или нет – дело личного выбора человека. Но у него должно быть, по отношению к чему совершать выбор, он должен иметь представление о традиции, лежащей в основе нашей культуры. Во-вторых, учитывая роль Православия в истории России, ее литературе, архитектуре, языке, всем, незнакомство с Православием ставит человека в положение иностранца в своей стране, который находится среди артефактов чужой и непонятной ему культуры. Это не вопрос личной веры – это вопрос образования.

Умная Россия: Как относитесь к священникам на мерседесах?

Сергей Львович: За более чем двадцать лет своей церковной жизни я таких не встречал, так что у меня и не возникало необходимости к ним как-то относиться. Я лично знаю пару десятков священников – и мерседесов за ними не замечал. Это, конечно, не значит, что священников на мерседесах нет – это просто значит, что войдя в Церковь, Вы скорее всего на них не наткнетесь. А если наткнетесь – просто не идите к ним, не поддерживайте их своими пожертвованиями, найдите достойных пастырей, это не так уж и сложно. Ведь когда Вы ищете врача или учителя, Вы отлично знаете, что бывают и негодные врачи и учителя. В таком случае, Вы просто не идете к негодному врачу или учителю, и все.

Умная Россия: Каковы условия “церковного служителя”? Оклад? Льготы?

Сергей Львович: Этого я просто не знаю, не могу сказать.

Умная Россия: Что, по вашему мнению, является стимулом для обращения людей в веру?

Сергей Львович:  Стимулы могут быть самые разные – кто-то приходит к Богу в глубоком горе, кто-то, наоборот, в радости, кто-то – очень спокойно, просто ища истину. Некоторых людей убедили доводы, других поразила красота. У Бога есть свой, особенный путь для каждого человека, связанный с его уникальными личными особенностями и уникальным личным опытом.

Умная Россия: Как,  по-вашему, люди сумели разрушить веру, и что необходимо сделать, чтобы ее восстановить?

Сергей Львович: Веру разрушили через идолопоклонство – потому что коммунистическая идеология была именно формой идолопоклонства. Идолопоклонство не обязательно предполагает какую-то религиозность, оно может быть и атеистическим, его суть в том, что центром, смыслом, спасением и оправданием своей жизни человек полагает не Бога, а кого-то или что-то другое – великого Сталина, светлое будущее, бессмертные идеи основоположников и т.д. Это такой суррогат, забивающий то место, где должна быть вера во Христа.

Вера восстанавливается через личное обращение – это всегда очень личный выбор. “Не знаю, как люди вокруг меня, а я буду служить Господу”. Если Вы обращаетесь, Бог может действовать через Вас, как-то влиять на остальных. Но главное, чего ищет Бог – это наше вечное спасение. На небесах великая радость о каждом обращенном – даже если потом он никак не повлияет на общество, в котором живет.

Умная Россия: Главное – вера? Вероисповедание имеет значение?

Сергей Львович: Мы обретаем жизнь вечную не через смутное признание того, что Бог есть – Христос послал Апостолов к людям, которые вовсе не были атеистами, у них уже была религия. Мы обретаем вечную жизнь пребывая во Христе – через веру в Него и установленные Им Таинства, которые совершает Церковь. Поэтому пребывать во Христе – значит пребывать в каком-то конкретном церковном сообществе. У нас, в России, Церковь Христова представлена Русской Православной Церковью. Поэтому, уверовав во Христа, естественно к ней и присоединиться.

stavroskrest.ru

Сергей Худиев: Об одной чрезвычайно ядовитой идее

Можно спорить о том, было ли присуждение первого места на «Евровидении» украинской певице Джамале с песней про депортацию крымских татар в 1944 году политически мотивированным или стало объективной оценкой ее способностей.

Как и в прошлом году, кто-то скажет, что Том Нойвирт, более известный как Кончита Вурст, получил первое место по причине своих выдающихся вокальных данных и непревзойденного артистизма, а кто-то возразит, что тут сыграла роль идеология, которую западные политические элиты усиленно забивают в глотку и своим согражданам, и всему миру.

«Человек может быть виновен только в результате своих личных действий или бездействий – но не в результате принадлежности к этнической группе»

Мне представляется более важной реакция в нашей стране. Заходя в социальные сети, я тут же обнаруживаю подробные рассказы о том, как крымские татары сотрудничали с нацистами и какие творили злодеяния – так что нечего тут попрекать нас депортацией.

Что же, увы, люди иррациональны. Люди в целом склонны к экономии мыслительных усилий. Большинство людей любых национальностей и политических симпатий реагируют быстро, эмоционально и совершенно предсказуемо. Это делает их чрезвычайно удобными объектами манипуляции. Такова человеческая природа.

Чтобы перестать реагировать автоматически и начать думать, просчитывать варианты, оценивать свои возможные слова и действия с точки зрения их уместности, оправданности и целесообразности, нужно приложить усилия – чего мы обычно склонны избегать.

Но приложить такие усилия все-таки нужно. Участь людей, которыми легко манипулировать, обычно незавидна. Они, увы, часто служат расходным материалом для тех, кто четко знает, чего они хотят и как они намерены этого добиться.

Втягиваться в обмен «историческими обвинениями» – значит быть марионетками на их ниточках (фото: Sergii Kharchenko/ZUMA/Global Look Press)

В чем состоят интересы России в отношении крымско-татарского народа? В том, чтобы крымские татары были довольными и лояльными гражданами страны, имели хорошие отношения с другими ее гражданами и все вместе жили в добрососедстве и мире.

В чем состоят интересы врагов России? В том, чтобы эти отношения были как можно более плохими, чтобы крымские татары имели как можно больше жалоб и огорчений на своих русских соседей и на Россию в целом и чтобы их тем удобнее можно было использовать для дестабилизации обстановки в Крыму.

Кому в этой ситуации помогают те, кто отождествляет крымских татар с коллаборационистами времен войны? Только противникам России. Почему это простое соображение так легко упускается из виду?

По ряду причин и в значительной степени под влиянием одной чрезвычайно ядовитой идеи, которую, однако, люди часто склонны принимать как само собой разумеющуюся. Это идея коллективной и наследуемой вины – и, соответственно, коллективных и наследуемых претензий. 

Чудовищная несправедливость депортации крымских татар (а это была именно чудовищная несправедливость) состоит в коллективности и неизбирательности наказания.

Правосудие – и в этом его отличие от произвола и тирании – подвергает людей преследованиям только за их личную вину, установленную должным судебным разбирательством.

Кто сотрудничал с Гитлером и особенно отличился при этом зверствами, безусловно, заслуживал наказания по закону. Лично. В индивидуальном порядке.

Подвергать какого бы то ни было человека наказанию за то, что он принадлежит к той же этнической группе, что и преступники, – это беззаконие. Ну, представьте себе, заехали вы в Европу, а вас хвать – и повязали за преступления русской мафии.

Коллаборационисты были среди многих народов СССР, в том числе среди русских, и вменять, например, русским в вину действия власовцев было бы более чем странно.

Человек может быть виновен только в результате своих личных действий или бездействий – но не в результате принадлежности к этнической группе. 

Еще хуже, когда вина объявляется наследуемой – когда считается, что ныне живущим соседям можно предъявлять претензии по поводу их давно умерших соплеменников. Когда людям, спокойно живущим по соседству, начинают внушать, что между ними, оказывается, не дорожка, которую они пересекали, заходя друг к другу в гости, а горы трупов и реки крови, и они друг другу, на самом деле, вечные враги со времен царя Гороха.

Именно такая – коллективная и наследуемая – ответственность предполагается в обмене обвинениями «русские нас депортировали из родных мест и захватили наши дома» – «это потому что татары выступили на стороне Гитлера».

Вина за исторические злодеяния не является коллективной, их совершали конкретные люди, а не народы. Она также не является наследуемой – ни вас, ни ваших соседей не было на свете, когда они совершились.

За них бессмысленно как платить и каяться, так и предъявлять счета к оплате. Надо жить, исходя из интересов ныне живущих, а не приносить нынешнее поколение в жертву прошлому.

А возгревание взаимных исторических претензий – это инструмент абсолютно циничных и, безусловно, крайне злонамеренных людей. Втягиваться в обмен «историческими обвинениями» – значит быть марионетками на их ниточках.

vz.ru

Сергей Худиев: Неудивительно, что русские всегда победоносны

Черчилль отказывался сдаваться Вермахту. Тереза Мэй с аналогичным пафосом отказывается сдаваться одному телеканалу и еще каким-то троллям в интернете, которых, она уверена, направляют из Кремля.

Как сообщает The Guardian, Европейский союз собирается потратить 1,1 миллиона евро на «противодействие российской пропаганде».

Как сказал председатель европейского совета Дональд Туск: «Мы должны быть очень осторожными, бдительными, а также честными, если хотим помочь нашим партнерам, мы должны быть очень внимательны к угрозе изнутри Европейского союза».

Эта новость пришла на фоне других информационных стычек – ряд европейских лидеров сильно обеспокоились кознями русской пропаганды, власти США принудили телеканал Russia Today к статусу «иностранного агента», Дума ответила на это принятием закона о статусе «иностранного агента для СМИ», что ЕС и США тут же сочли наступлением на свободу слова.

Британский премьер Тереза Мэй даже заявила, что «информационное оружие» России ни много ни мало «угрожает мировому порядку, от которого мы все зависим».

Но Терезу Мэй не запугать. По ее словам: «У меня очень простое послание для России. Мы знаем, что вы делаете. И у вас ничего не выйдет. Потому что вы недооцениваете жизнеспособность наших демократий, упорную притягательность свободных и открытых обществ и преданность западных наций союзам, которые нас связывают».

Эта мужественная и возвышенная речь вызывает ассоциации со знаменитой речью Черчилля – «мы будем биться на море и будем биться на суше; будем биться на холмах и будем биться на улицах – и мы никогда не сдадимся», с той лишь разницей, что Черчиллю противостояла самая могущественная в то время военная машина в мире, уже на тот момент подмявшая под себя почти всю Европу.

В то время как самая могущественная (с огромным отрывом) военная машина наших дней – это НАТО, объединяющее те самые «западные нации», от имени которых говорит Мэй, машина, которой никто в известной нам части Вселенной не может угрожать, и менее всего Россия.

Черчилль отказывался сдаваться Вермахту. Тереза Мэй с аналогичным пафосом отказывается сдаваться одному телеканалу и еще каким-то троллям в интернете, которых, она уверена, направляют из Кремля.

Если «мировой порядок», о котором она говорит, может погибнуть от информации, которой люди обмениваются в интернете, – это говорит нам нечто важное о состоянии этого порядка. А также об «упорной притягательности свободных и открытых обществ».

В самом деле, какие выводы я, наблюдая эту эпическую битву со стороны, могу сделать из предоставленной мне информации?

Видные представители западного мира – его политики, его знаменитости, его пресса – настойчиво уверяют меня, что западный мир может рухнуть от... чего бы вы думали? От свободного обмена информацией. Поэтому его срочно нужно спасать, принимая меры против этой информации, объявляя RT иностранным агентом и разыскивая «русских троллей» в социальных сетях, чтобы принять против них решительные меры.

Но как же тогда нам понимать «свободу и открытость», которую поминает в своей героической и воодушевляющей речи Тереза Мэй?

Как нас учили, одним из столпов свободного общества является свобода слова – и свободная конкуренция на рынке информации. СМИ, которые позволят себе лгать своей аудитории, будут немедленно разоблачены другими СМИ и утратят доверие читателей и зрителей. В результате они либо будут вытеснены с рынка, либо, если кто-то решит их упорно поддерживать финансово – как коммунистическую прессу в западных странах в эпоху СССР – окажутся в крайне маргинальном положении, так что подавляющее большинство аудитории будет смотреть на них как на забавную диковину.

Как у нас смотрят, например, на аккаунт в «Живом Журнале», продвигающий идеи Чучхе и восхваляющий северокорейское руководство. Люди, конечно, читают и иногда даже делают перепост, чтобы посмеяться, но никаких мер по борьбе с северокорейской пропагандой и влиянием идей Чучхе на неокрепшие умы никто не считает нужным предпринимать.

Паника по поводу вражеской пропаганды как раз верный признак несвободного общества, где политическая элита стремится ограничить доступ граждан к информации. Сама демонстрация такой паники подрывает доверие к западной политической и медийной элите намного эффективнее, чем это могли бы сделать годы целенаправленной пропаганды.

Как было бы воспринято аналогичное по степени пафоса выступление какого-нибудь высокопоставленного российского чиновника?

Мол, вражеские тролли обложили меня в «Твиттере», но пусть враг знает – я не сдамся без бою! Все неприятности в моей зоне ответственности вызваны кознями западных СМИ – и западных троллей, которые пускают подрывные слухи в Сети!

Трудно сомневаться, что это было бы воспринято – и внутри страны, и на том же Западе – с крайней иронией, как грубая и неуклюжая попытка прикрыть свою некомпетентность.

Боюсь, что и кампанию по борьбе с «русской пропагандой» трудно воспринимать иначе как попытку прикрыть систематические управленческие провалы ссылками на внешнего врага.

В самом деле, возьмем два примера.

Референдум о независимости Шотландии. Лондон сумел мобилизовать пробританский электорат, пойти на какие-то компромиссы, и в итоге сепаратистам дали провести референдум – и его проиграть. Лондон без какого-либо насилия успешно переиграл своих оппонентов, русские тролли как-то не отметились.

Попытка референдума в Каталонии. Мадрид посылает (с полного невозражения ЕС) полицию, чтобы произвести избиения и аресты (где-то в это время Янукович роняет скупую слезу), референдум сорван, однако напряженность сохраняется, поздравлять Мадрид с победой трудно, и тут, как сообщает министр обороны Испании Долорес де Коспедаль, «было ясно, что множество сообщений в социальных сетях вокруг каталонского кризиса приходит с русской территории, хотя явная связь с этим правительством и не была доказана».

«Русская пропаганда», а также «русские тролли», как и «русские хакеры», похоже, являются на сцене только в определенных условиях – когда западным политикам надо прикрыть свои провалы. Поэтому неудивительно, что русские всегда победоносны. 

Все это было бы смешно. Но падение качества управления в США и ЕС настолько, что для оправдания этого на помощь постоянно приходится звать русских диверсантов и вредителей, – это, скорее, плохая новость для всех.

Люди, обладающие таким могуществом и несущие такую ответственность, могли бы быть и несколько мудрее.

vz.ru

Сергей Худиев: Синдром перепуганного патриота

Нашим западникам, которые «вместе со всем мировым сообществом» поддерживали киевские власти, не раз приходилось сталкиваться с крайне враждебной реакцией людей, которым они выражали горячие симпатии. В чем причина?

Как стало известно, на Украине среди прочей подрывной литературы запретили книгу Бориса Акунина «История Государства Российского».

Сам писатель неоднократно высказывался в поддержку украинских властей (например, на вопрос «чей Крым?» отвечал: «Ну, конечно, не российский. О чем тут говорить? Это нарушение международного права»), высказывал свое резко критическое отношение к «режиму Путина», выражал стыд за заключение Олега Сенцова и надежду на то, что он будет освобожден после падения режима.

Другое событие в том же ряду – известный журналист Сергей Пархоменко, ведущий «Эха Москвы», поместил у себя в Фейсбуке очень теплый, сентиментальный пост про свое пребывание во Львове, описав и город, и его жителей с большой симпатией.

В комментарии явились во множестве (сотни, судя по числу лайков под комментариями) горячие украинские патриоты, которые обнаружили у Пархоменко «шовинистическое мурло» и наименовали его «прозомбированным прокремлевским россияном и быдлом» и «кремлевским пропагандоном». Кто знаком с творчеством Сергея Пархоменко, тот оценит иронию.

Комментаторы также твердо решили, что его дед, работавший профессором во Львовском университете, не мог быть никем иным, как агентом КГБ, и является для («сознательных») украинцев таким же оккупантом, как представители Третьего рейха, а также выражали сожаление, что во Львове самому Пархоменко «не дали пенделя».

В интересах Украины привлекать своих симпатизантов в других странах (фото: кадр из видео)

Конечно, это далеко не первый раз. Нашим западникам, которые «вместе со всем мировым сообществом» поддерживали текущие киевские власти, уже приходилось сталкиваться с крайне враждебной реакцией людей, которым они выражали горячие симпатии.

Это выглядит, на первый взгляд, психологически непонятным – обычно люди, особенно полагающие себя в опасности, охотно принимают поддержку и утешение.

Это выглядит также крайне контрпродуктивно политически: ну не глупо ли – отталкивать своих симпатизантов? Симпатизанты приходят в уныние, «ватники» язвительно насмехаются – мол, пришел мальчиш-плохиш к буржуинам, а его выгнали пинками.

Это явление социальной психологии еще ждет своего исследователя, но нам стоит попробовать дать ему хотя бы поверхностный анализ.

В чем причина такого поведения? Это люди, пережившие личные страдания, у которых враги сожгли родную хату? Про всех знать наверняка невозможно, но у большинства это явно не так.

Тут что-то другое, и можно обратить внимание на то, что явное большинство комментаторов, обличающих «кремлевского» Пархоменко, да и вообще проявляющих в Фейсбуке неукротимый украинский патриотизм, носят русские имена и фамилии, да и по-украински говорят с некоторым трудом – мне доводилось видеть сетевую стычку между критически настроенной к Майдану женщиной, которая писала по-украински, и яростным адептом Майдана, который отвечал ей по-русски.

На такое поведение, среди прочего, влияет то, что можно было бы назвать «синдромом перепуганного патриота». Перепуганного не внешними врагами, а другими патриотами, перед которыми он боится показаться недостаточно патриотичным.

Это не обязательно продуманная стратегия – это то, как люди склонны действовать подсознательно, выбирая линию поведения, которая выглядит наиболее безопасной (или даже выгодной).

Это как с теми трудящимися, которые глубоко и искренне ненавидели троцкистско-бухаринских выродков, потом на короткое время возненавидели «врачей-убийц», а потом разненавидели их обратно, когда стало ясно, что дело свернули.

Нам легко их порицать – мы не жили в тех условиях – но так уж склонны вести себя люди, которые чувствуют себя уязвимыми.

Они стараются подчеркнуть ненависть к врагам – и тут, как сказал поэт: «Це знають ще у яслах малі діти, що лучше перебдіть, ніж недобдіти». Лучше выказать избыток ярости к врагам, чем недостаток. Лучше лишний раз пнуть симпатизанта, чем случайно забыть пнуть противника.

«Русскоязычные украинские патриоты» оказываются наиболее уязвимы для такого синдрома, потому что являются по происхождению «финно-монголами», их родной язык – это «язык оккупанта», их предков «привезли на место выморенных голодом украинцев» и вообще им время от времени замечают, что они национальное меньшинство и гости на чужой земле.

Им приходится очень старательно доказывать, что они – свои.

Яростная ругань русских по происхождению и языку людей в адрес «москалей» – часто даже прямо «русских» – обращена не к москалям как таковым, а к своим. Это демонстрация лояльности, отчаянная попытка быть принятыми.

И тут стремление отдельного человека доказать, что он – истинный патриот и должен восприниматься в качестве такового, никак не связано с интересами сообщества в целом.

Конечно, в интересах Украины (как государства) было бы привечать своих симпатизантов в других странах – и в России особенно. Но люди не думают об интересах государства – яростный патриотизм такого рода призван обеспечивать личные, а не коллективные интересы.

Отталкивать симпатизантов, настраивать против себя нейтралов, ободрять противников, конечно, глупо и вредно для своей стороны в целом, но может быть самоочевидной линией выживания для отдельных людей.

Стоит, однако, заметить, что ничего специфически украинского в такой реакции нет.

Похожая реакция – хотя заметно слабее выраженная – встречается и с другой стороны. Когда некоторые люди, ранее поддержавшие Майдан, начинают выражать сомнения и тяжкие раздумия по поводу его результатов, они сталкиваются с грубыми насмешками и враждебностью, им предъявляют претензии за всю войну и совершенные в ее ходе преступления, даже если они лично в них никак не участвовали.

Это тот же самый синдром – «а вдруг я покажусь недостаточно яростным и неукротимым?», желание играть темного, но преданного партии человека.

Наши же либералы оказались побочными жертвами социальной стихии – и им не стоит обижаться на людей, которые просто хотят приспособиться и выжить. Им, пожалуй, стоит перейти от приверженности сторонам к приверженности принципам – и перестать считать любые силы, враждебные российскому руководству, силами добра.

vz.ru

Сергей Худиев: Горе тем, у кого нет дивизий

В Египте, Ираке, Сирии экстремисты убивают христиан за то, что они – христиане. Почему либеральный Запад старается не видеть такие масштабные и вопиющие нарушения прав человека? Этому можно назвать целый ряд причин.

Пока христианский мир празднует Воскресение Христово, христиане Египта оплакивают своих убитых близких после недавних взрывов в церквях. Раненые медленно пытаются вернуться к жизни.

«В либеральной картине истории есть место для христиан-угнетателей, но никак не для христиан-жертв»

Недавние теракты в Египте – и реакция на них – еще раз обратили внимание на одну сторону ближневосточного, и, в частности, сирийского хаоса, который остается не только незамеченным, но старательно незамечаемым.

В Египте, Ираке, Сирии и далеко за пределами Ближнего Востока экстремисты убивают христиан за то, что они – христиане.

Об этом пишут, конечно, на специализированных христианских ресурсах, но наиболее влиятельные медиа стараются это деликатно не замечать или хотя бы снизить остроту проблемы, если игнорировать ее невозможно.

ВВС, сообщая о взрывах, говорит, что «многие полагают», что христианство подвергается преследованиям. Не очень понятно, чем еще, кроме акта намеренного преследования за веру, является убийство христиан в церкви во время церковного праздника – но такое словоупотребление обычно для западных медиа вообще. Они избегают прямо называть вещи своими именами.

Почему либеральный Запад старается не видеть такие масштабные и вопиющие нарушения прав человека? Этому можно назвать целый ряд причин.

Первое, что бросается в глаза, – преследования христиан не помещаются в западную картину происходящего.

Главное повествование, которое предлагают западные политики и медиа, – про то, как «народ» в поисках «свободы и достоинства» восстает против «репрессивных режимов» и «кровожадных диктаторов».

Преследования христиан не помещаются в западную картину происходящего (фото:Stringer/Globallookpress)

Такой «восставший народ», конечно, заслуживает всяческой поддержки со стороны западных друзей свободы, а Россия во главе с «плохим парнем» Путиным находится на неправильной стороне истории, помогая «кровожадному диктатору» Башару Асаду.

Но если приглядеться к происходящему, можно обнаружить совсем другую картинку – не «народ» против «диктаторов», а воинствующие джихадисты против всего, что в регионе было еще светского, европейского, способного защитить права религиозных меньшинств.

Там, где «народ» при прямой помощи Запада был «освобожден», мы увидели распад любой государственности, хотя бы отдаленно достойной такого названия, и геноцид меньшинств – прежде всего, христиан, хотя и не только их.

Но заметить этого слона в комнате – значит поставить под удар все западное описание событий. А огромная политическая и медиамашина, в которой каждый на своем месте знает, что ему следует говорить, чтобы успешно делать карьеру, не может просто взять и развернуться.

Вторая причина носит очень простой, грубый и прагматический характер. Ближневосточные христиане не обладают ни военной или экономической мощью, ни политическим влиянием.

Говорят, что в свое время Сталин насмешливо спрашивал, «а сколько дивизий у Папы Римского?» Вот с дивизиями, с деньгами, с властью у христиан этого региона дело обстоит плохо.

У Саудовской Аравии, например, есть и деньги, и дивизии, и контроль над стратегически важным регионом, и поэтому к ее интересам и желаниям будут относиться с уважением. А у христиан – нет. В комбинациях политиков, которые просчитывают баланс сил, они обладают очень, очень малым весом.

Горе тем, у кого нет дивизий. Или хотя бы денег. Их способность к лоббированию – то есть знакомство с нужными людьми в Вашингтоне, Лондоне и других столицах – тоже находится на очень низком уровне. Политики просто не видят смысла обращать на них внимание.

На третью причину указывает колумнист «Дейли Телеграф» Тим Стэнли. По его словам, «причина, по которой (Запад не желает вовлекаться в борьбу за права христиан), состоит в том, что Запад не хочет идентифицировать себя как христианский...

Наш дух стал настолько слабым, наша культура настолько пустой, что мы с трудом замечаем, что права, демократия, религиозный плюрализм – все то, чем мы пользуемся в нашей части мира, не было изобретено вчера, но является частью исторического, глобального развития христианского социального прогресса.

Мы забыли, кто мы такие... Неудивительно, что когда мы видим, как страдают члены нашей религиозной семьи, мы не понимаем, что несем за них ответственность».

Четвертая причина – это враждебность самого либерализма к христианству.

Разумеется, эта враждебность очень далека от того геноцидального насилия, которое мы видим со стороны ИГИЛ* и других радикальных движений. Она доходит максимум до разорения христианских предпринимателей по суду за отказ участвовать в гей-мероприятиях.

Но на уровне идеологии такая враждебность демонстрируется постоянно – либеральные издания вроде Haffington Post были гораздо более возмущены словами вице-президента США Майка Пенса о том, что он не обедает наедине ни с одной женщиной, кроме своей жены, чем кровавыми терактами против христиан.

Майк Пенс, удаляясь от тесного общения с посторонними женщинами, выказал себя «экстремистом», «фундаменталистом», «высокомерным христианином» и навлек на себя великую ярость либеральных СМИ. К экстремистам, которые устраивают теракты в церквях, они относятся, конечно, безо всякого одобрения, но гораздо спокойнее.

Казалось бы, люди, которые торгуют женщинами как рабынями, а гомосексуалистов подвергают лютым казням, должны бы гораздо больше возмущать либералов, феминисток и борцов за права сексуальных меньшинств, чем христиане, которые просто предпочитают общество своих законных жен, а гомосексуалистам высказывают чисто словесное неодобрение.

Но в уже сложившейся либеральной картине истории место врагов прогресса и свободы, угнетателей женщин и меньшинств уже занято – и это христиане.

И в эту картину совершенно не вписывается, что христиане могут быть жертвами несправедливости гонений и сами нуждаться в сочувствии – или даже защите. Сочувствие принадлежит правильным жертвам – например, юноше, который считает себя девушкой и которого интолерантные соученики не пускают в женскую раздевалку. 

В либеральной картине истории есть место для христиан-угнетателей, но никак не для христиан-жертв.

В этой атмосфере большинство политиков или представителей медиа просто не видят, как заступничество за гонимых и истребляемых ближневосточных христиан могло бы помочь их карьере – а вот помешать ей оно может.

Однако у нас, в России, большинство этих факторов не работает. Это не наш заговор молчания, у нас нет причин в нем участвовать.

Напротив, у нас есть причины постоянно указывать на ложность картины мира, стоящей за политическими усилиями Запада. У нас есть причины постоянно подчеркивать то, что западные лидеры предпочитают замалчивать – их предыдущая деятельность только раздула пожар экстремизма и терроризма и привела к геноциду христиан в Ираке, а успешное продолжение их действий неизбежно приведет к аналогичному геноциду в Сирии.

Конечно, они это понимают. Они не идиоты. Но не могут же они вслух сказать «да, мы поощряли и поощряем геноцид и преследования людей по религиозному признаку». Они договорились молчать об этом, потому что им так удобнее.

Но России как раз удобнее говорить это вслух и снова и снова ставить западных политиков, медиа и публику перед неудобной для них реальностью. И не надо бояться прослыть защитниками христиан. В этом нет ничего неправильного.

vz.ru


Смотрите также