Все время что-то читаю... Прочитанное хочется где-то фиксировать, делиться впечатлениями, ассоциациями, искать общее и разное. Я читаю фантастику, триллеры и просто хорошие книги. И оставляю на них отзывы...
Не знаете что почитать? Какие книги интересны? Попробуйте найти ответы здесь, в "Читалке"!

Сергей кильченко вдв биография


Конец войне

Вместо генерала Тихомирова командующим Объединенными силами назначили Константина Пуликовского. Год назад в Чечне погиб его сын, пехотный лейтенант. Погиб в бою, как и положено мужчине.

Командующий относился ко мне, как к родному. Да и вообще я не встречал такого душевного генерала, как он. Вот тут Коле Асташкину, корру «Красной звезды», дали полковника. Ему сообщили об этом в вертолете, во время перелета из гор на Ханкалу. Коля тут же открыл фотоаппаратный кофр и прильнул к бутылке водки. Вот это реакция. Впрочем, он пригласил журналистов на торжественный стол на ЦБУ. Когда собрались, во главу стола посадили Пуликовского. И новоиспеченный полковник начал стол оригинально:

– Товарищи! Здесь собрались мои самые близкие друзья (я его видел во второй раз в жизни). Товарищ командующий! Разрешите я вас поцелую!

Константин Борисович посидел с нами немного, и перед уходом я его попросил:

– Приходите ко мне завтра на прямой эфир.

– Во сколько?

– В восемь.

А рано утром меня уже толкали в бок:

– Вставайте! К вам командующий!!!

Отражение атаки боевиков на Ханкалу

Я не успел продрать глаза, в вагончик зашел Пуликовский.

– Что там с эфиром?

– Ааа…

– Без пяти восемь.

– Так вечером…

Командующий смотрел с недоумением:

– Сладков, ты же военный человек. Восемь – это утром. Двадцать – это вечером.

Выручил генерал ФАПСИ:

– Константин Борисович, Александр, пожалуйте завтракать.

А у меня как раз был повод поговорить. Дело в том, что иногда я выходил в эфир с «хрипушкой». Не с видеоматериалом, а по телефону. Тогда на экране давали мой портрет, и я вещал о событиях срочных, интересующих всю страну. Однажды во время прямого эфира в разговор с редакцией вклинился голос.

– Давайте проверенную информацию, давайте проверенную информацию!

Вот теперь я обратился за помощью. Все-таки Федеральное агентство правительственной связи, оно и технической разведкой ведает.

– Пожалуйте к столу.

Сели завтракать. А через пять минут приволокли лейтенанта. Красен, как помидор. Обжигаясь яичницей, он распекал и распекал его.

– Это же прямой эфир!

– Так точно.

– Я же ничего такого не говорил.

– Так точно.

Впрочем, настроение у меня было благостное. Я собирался в отпуск.

Представьте, на целый месяц. Обнялся с Пуликовским, взял сумку и пришел на госпитальную вертолетную площадку. С нее было легче всего улететь. Убитых и раненых эвакуировали каждый час, вертолеты у госпиталя садились всегда.

Я подошел к машине с заглушенными движками.

– Командир, когда полетим?

– Запретили.

– Это почему?

– Война.

– Какая новость. Я думал, она давно началась.

– Грозный боевики захватили.

– Вот ты… Опять!

Действительно. Все блокпосты были блокированы, Комплекс правительственных зданий окружен. Попробовали сунуться на Ханкалу, был бой у КПП. Отбились. Вокруг ЦБУ копали окопы. А ведь Ханкала казалась мне самым безопасным местом на земле. Вечером вокруг нашего лагеря рвались мины. Угрюмо сидя в вагончике, мы не уходили в окопы, пережидали налет.

С Вадимом Андреевым на Ханкале, август 96-го

А утром убили Ашлапова. Серега был моим дружком. Он, комендант Ханкалы, часто забегал к нам «на тарелку». В нашей компании был и главный хирург госпиталя Эльбрус Фидаров, седой, высокий, благообразный. Мы болтали, пили чай, жевали сухпай. А тут пришли офицеры Ашлапова.

– Убили.

– Где он?

– В госпитале.

Я побежал. Это было недалеко. Эльбрус плакал.

– Я ничего не смог сделать. Две пули попали в шею. Одна в сонную артерию. Его принесли уже мертвым.

– Покажи.

– Эльбрус завел меня в какую-то кладовку.

– А почему здесь?

– Морг забит.

Эльбрус пошелестел фольгой у одного из тел. Лицо Сереги было обычным, розовым. Только нос оцарапан, на нем запеклась кровь. Эльбрус снова заплакал.

Сергей Ашлапов за сутки до гибели

Тело Полковника Ашлапова отправляют домой. В фольге

– Я ничего не смог сделать…

– Ты же не Бог.

– Его принесли уже мертвым.

На следующий день все газоны вокруг госпиталя были завалены мертвыми и живыми. Доктора и санитары, перешагивая тела, сортировали их.

– Так, этого давай в приемный!

– Эти два уже холодные.

– Эй! Носилки сюда!

– Этого сразу в операционную!

А мы снимали у КПП. Батальон 205-й бригады готовился идти в город. Бойцы построились, и ротный настраивал их.

– Торопиться не будем! Надо квартал час брать – будем час, надо два – два часа долбить будем. На гранатометчиков обращать внимание в первую очередь.

Бойцы с закопченными лицами галдели в ответ:

– Да мы будем давить их!

– Наша задача – пробиться в Территориальное управление. Там десантники заблокированы. Будем освобождать.

Ротный настраивает своих солдат перед боем. Через несколько часов половина его ребят будут или ранены, или убиты

Все знали, что в городе уже сожгли два батальона, техника разбросана по обочинам, два комбата погибли. И эти вот пацаны, которые шли на подмогу, знали, что бой для них начнется через пару минут после того, как они пересекут КПП. Но там, в Чечне, громко провожали только на дембель. В бой уходили тихо и не всегда весело. Эти просто сели на броню и уехали.

А мы отправились в город со 166-й мотострелковой бригадой. Ее стянули со стороны Шалей. Другие полки шли из других районов Чечни, из ущелий и гор. И нам всем стало понятно, что в военном политическом смысле в республике не все так просто. А может, и во всей стране.

Мы ехали, шел дождь. Наша бээмпушка упиралась в задний борт «Урала», кузов которого завалили снарядами так, будто это все оставшиеся в группировке боеприпасы и последний грузовик, на котором это все возможно вести. Если в этот «Урал» попадет пулька, зажигательная, то бренный век всех его окружающих станет недолгим. Пока ехали по летному полю Ханкалы, наш механик-водитель пытался несколько раз поменять место в строю, отстать или уйти вперед. Но таких перегруженных «Уралов» в нашей длиннющей бронеколонне было натыкано множество, так что в плотном бою участь у всех была одинакова. Оставалось надеяться, что командир все просчитал грамотно и солдаты этот расчет выполнят. А солдаты у нас лучшие в мире. Они у нас умницы. Они и своему помогут, и врага прибьют, если дело случится в бою.

Обстрел колонны 166-й бригады на входе в Грозный (поселок Мичуринский)

Танки уходят на штурм Грозного

И вот мы выехали из КПП, чуть постояли, кто-то пытался курить, укрываясь полой бушлата или капюшоном, а потом БМП, приседая на корму, словно моторные лодки-«казанки», дергались вперед и одна за другой повернули направо за развалины дач. Там мы поднялись и спустились с виадука, повернули налево и поперли в город. И вот только наша колонна вытянулась вдоль железнодорожных путей после развалин дач направо и мы спустились и вытянулись вдоль ЖД, собственно, тут же и попали в бой. Назовем это даже не боем, а перестрелкой. С правой стороны шла лесополоса, за ней – поле. А слева тянулся поселок Мичуринский, частные дома. Вот оттуда-то и начали по нам стрелять из автоматов, пулеметов, а может, и гранатометов. Суматоха началась такая, что всем пришлось спрыгнуть с брони в скользкую грязь. Бойцы стали выбирать удобные позиции, выпускали пару очередей туда, где им виделись боевики, потом перебегали, перекатывались – меняли позиции, как это и положено в бою. Кто-то кому-то что-то кричал, кто-то что-то показывал. В общем, броуновское движение началось.

Я запомнил одного нашего пулеметчика, он выглядел, как бандит Промокашка из фильма «Место встречи изменить нельзя»: в черной куртке, черной кепке, надвинутой на черный свисающий чуб. Он сидел на корточках в какой-то впадинке, ближе к домам, не прятался за броней, даже наоборот, сам периодически выпрямлялся и, не вынимая папироски изо рта, палил из пулемета, поворачивая его, словно пожарный гидрант, из стороны в сторону.

Потом стрельба чуть-чуть стихла. Переругиваясь, контрабасы, не теряя времени, вытягивали из карманов, как горсти семечек, патроны-рассыпуху и начинали набивать ими магазины своих «калашей».

Вадик по своей лености и по желанию побольше набить картинок (надо же, как много противоречий в одном операторе) остался лежать на броне. Кук попытался продемонстрировать жалость.

– Давай снимем его, что ли?

– Не вздумай! Сейчас рванет колонна, кто его будет ждать? Как его потом заталкивать?

– Что, думаешь, рванет?

– Пойду посмотрю, чего мы там встали.

Наша колонна уткнулась в другую, совсем маленькую. И мы не могли разъехаться. Я вышел на поляну размером с волейбольную площадку, а на ней сидели бойцы. Я сначала не понял, что это. Бойцы сидели на корточках близко друг к другу. Туловища они скрывали под плащ-палатками, а вверх торчали лишь шлемы. Впечатление было, что это темно-зеленая кожа, покрытая такого же цвета пупырышками.

– С-с! С-с-с!

Рядом поднялась и отделилась от поляны фигура:

– С-а! Саньньнь-нь!

– Андрюха! Ты!

Передо мной был офицер СпН ГРУ, бывший охранник командующего Тихомирова. Но теперь-то у нас был Пуликовский. Генералов поменяли, сменились, собственно, и охранники.

Андрей снял шлем, улыбнулся и закивал. Я увидел ручейки крови, которые вытекли из ушей. Кровь была бордовой, засохшей. Значит, под замес ребята попали не сейчас.

– Как там дела?

Андрей показал на трот, развел ладонями, извиняющиеся улыбнулся. Тронул за плечо ближайшего бойца. Тот сказал, но на меня даже не посмотрел:

– Да плохо там. Мандюлей нам выписали у кинотеатра «Родина». Вон броня с ранеными и убитыми, в пробку попали. Как их вести?

В автоброневой толчее юзала из стороны в сторону БМД. Вся-вся ее поверхность была прикрыта людьми. Кто-то держался сам, перекуривал. Кого-то держали. И тогда, может, они курили вдвоем. А многие были просто притянуты к броне стропами и висели в нелепых позах. Старший, теряя терпение, кричал:

– Ну сдайте назад немного!!!

– Да куда я сдам, там колонна жмется, щемят ее, обстреливают! Попробуй вот это дерево свалить!

Раздался хруст ствола, закричали в голос раненые, которых толстенными ветками прижимало к броне, молчали убитые, но БМД прорвалась к Ханкале. А в город пошла наша колонна. Позже мы мчались по обратной трассе на одном БТРе и на БМП. Военные лежали сверху и палили по Мичуринскому из всех стволов. Даже пушка БМП стреляла. К вечеру добрались.

После боя в Мичуринском. Я только что вернулся из Грозного

А в Грозном в это время происходило вот что… И вот здесь я должен остановить ваше внимание на двух персонажах. Это Константин Пуликовский, генерал, командующий Объединенной группировкой войск и сил на Северном Кавказе. Второй – Сергей Кильченко, старший лейтенант, командир парашютно-десантной роты.

Итак. Город был напичкан войсками. И это не просто слова. Бригада Минобороны, Бригада ВВ МВД России. Спецназы ВВ МВД России, СпН ГРУ, комендатуры, ОМОНы, СОБРы. Десантуры – море. Сводные отряды милиции. Были еще товарищи из ФСБ, далеко не в единичном экземпляре. И тут – бабах! Боевики взяли Грозный. Пришли и разобрали улицы и дороги, как лопаты в сарае, на День Ильича. Да нам же на всякой конференции предрекали скорейшую кончину всех боевиков вместе и по отдельности.

А тут в шесть утра шестого августа девяносто шестого (нумерология!) начались обстрелы всего нашего из всего ненашего. Крупного сражения вроде и нет. Укусы. На командном пункте к Пуликовскому:

– Товкоманд! Стреляют!

– Ну и вы стреляйте. Оружие есть?

– Есть.

– Боеприпасы, провизия?

– Есть.

Постепенно Пуликовский стал настораживаться. Доклады-то все шли квелые какие-то. А иногда и крикливые. «Помогите» да «Помогите». Ни данных о противнике, ни о себе. Там вроде сто боевиков зашли, там двести, ну и наших там сто. И нашелся только один лейтенант-десантник, мальчишка, Сергей Кильченко, который хоть как-то там шевелился в главном правительственном здании, которое он оборонял вместе с Краснодарским СООИ и батальоном внутренних войск. Сначала этот Кильченко ругался со своим батальоном, который стоял на Ханкале:

– Ты держись, когда сможем, придем!

– Не понял, а кто вас ко мне не пускает!

– Да не паникуй!

– Не паникую.

Тот самый Кильченко. Он заменил пятнадцать генералов

А в Грозном, на секундочку, одних только полковников восемьсот человек находилось, четырнадцать генералов и целый генерал-полковник одного силового министерства. Пуликовский возмущался:

– Вы же все офицеры! У вас такая сила в подчинении, солдаты, прапорщики! И вы думаете, кто-то вас должен защищать? Почему у вас на погонах «звездочки»? Должны быть лупы – такие эмблемы, если вы опера, сыскари. А в бою солдат ищет, крутит головой, где офицер, чтоб он в бой их повел, а тот не умеет!

Старший лейтенант решил отбиваться сам. Да вот попалась под руку связь ВЧ, закрытая, правительственная. И позвонил Кильченко из разбитого здания прямо Пуликовскому. И началась уже другая война. Со своими неожиданными выводами. Решениями. И последствиями. А Кильченко вскоре ушел со службы. Наверное, человек, один раз попробовавший, как стрелять короткими очередями в настоящем бою, никогда не захочет стрелять длинными. На полигоне.

Следующая глава

military.wikireading.ru

Мы живем одним днем. 7 ВДД в Грозном. Дом Правительства 1995 г.

 Когда в конце 1994-го резко обострилась обстановка на Северном Кавказе, боеготовность едва начавшей обживаться в Причерноморье десантной дивизии оставляла желать лучшего: некомплект солдат срочной службы, почти полное отсутствие боевой подготовки. В полках не набиралось и трех умеющих стрелять наводчиков-операторов. Главной задачей было выжить: казармы - и те достраивали сами. Все круто изменилось с обострением обстановки в Чечне. «Без нас там обойдется едва ли», - сразу решили в штабе дивизии. Со всего соединения был собран полнокровный батальон, усиленный разведротой, артиллерией и другими необходимыми на войне «спецами». Начался интенсивный процесс боевой подготовки под руководством замкомдива полковника Александра Протченко. Все топливо дивизии направлялось в распоряжение батальона. Три недели беспрецедентных тренировок были прерваны сигналом «Сбор!»      13 января эшелон с усиленным батальоном новороссийцев прибыл в Грозный. Не успели разгрузиться, как Протченко вызвали в штаб, «нарезали» кусок города и подвели черту: «Чтоб к утру взяли!»      Полковник возразил: пока не проведет разведку, пока не сделают все, что положено по Боевому уставу, его десантники не тронутся с места.      Наутро, выбрав два полуразрушенных здания на окраине города, начали в учебном плане отрабатывать захват домов и бой в городе. Только на третьи сутки, окончательно убедившись, что действия по захвату зданий обрели четкость и слаженность, Александр Иванович дал команду: «Вперед!» Двух человек потеряли новороссийцы в те адские январские дни 1995-го. А сколько могли!      7 марта Протченко сменил начальник штаба дивизии полковник Владимир Шаманов. Около месяца относительного затишья - воевали в основном артиллерия и разведка - было опять же посвящено интенсивной боевой подготовке. Результат сказался в первой же крупной боевой операции. Поначалу поставленная перед батальоном задача казалась невыполнимой. Дорогу в горы, как глухие ворота, запирал огромный цементный завод. Перед ним река и поселок. Неприкрытые рекой подходы к раскинувшемуся на километры комплексу были хорошо заминированы. Завод уже дважды пытались взять мотострелки. Оба штурма приносили только потери. Новороссийские десантники взяли завод за четыре часа, не потеряв ни одного человека.    

В горах и в окружении

     Май 1995-го. Война шагнула в горы. Новороссийцев бросают под Сержень-Юрт - на подмогу наступающим мотострелкам и морпехам. Боевики, понимая, что к нашим обязательно подойдет помощь, ждали ее в засадах на дорогах. Десантники пошли по лесным горам. Ударили внезапно. В разгар боя открыли огонь и боевые машины. Дудаевцы бежали.      Подрывая и вырубая деревья, больше суток тащить технику по непролазной горной «зеленке» - такое могли придумать, наверное, только десантники.      Потом проявивших себя в горных боях новороссийцев начали применять в качестве вертолетных десантов.      В ходе одной из таких операций, оседлав свою горку, группа майора Сергея Харчука заняла оборону. И вскоре оказалась на дороге, по которой из Бамута потянулась помощь Шатою. Трое суток около двух сотен дудаевцев атаковали на окопы десантников то с одной, то с другой стороны. Три десятка наших стояли насмерть. Когда стороны изматывали себя боем, начиналась словесная перебранка. Потом перестрелка возобновлялась вновь. Сжимая кольцо окружения, боевики подбирались все ближе. У десантников, понимали они, закончатся, наконец, патроны. И они действительно были уже на исходе. Когда же на глазах у десантников боевики сбили прилетевший с боеприпасами вертолет, впору было вовсе отчаяться. Но десант продолжал драться, опровергая аксиому военной науки, отводящей окруженным роль обреченных. А по горам тем временем уже второй день на помощь шла бронегруппа. Когда дважды раненный майор Евгений Родионов наконец довел боевые машины до места боя и десантники соединились, бандитам пришлось спасаться самим.      Именно высаженные с вертолетов новороссийские десантники во главе с подполковником Аркадием Егоровым и майором Алексеем Романовым брали и главный горный оплот сепаратистов - Шатой.     

Когда и десанту горько

     Январь 1996-го. Батальон ульяновских десантников по горной дороге шел на Шатой. Впереди три БМД новороссийских разведчиков - они хорошо знали эти места и взялись провести ульяновцев. Прикрытия, которые должен был обеспечить один из мотострелковых полков, как выяснилось потом, не было. Зато была засада, готовая расстрелять батальон. Шедшая по склону вершины дорога круто заворачивала в гору. Слева - покрытый «зеленкой» склон, справа - обрыв. На первой машине - командир разведроты старший лейтенант Виктор Гнып. На второй - в ста метрах сзади - начальник разведки сводного батальона 7-й вдд майор Евгений Родионов. Почувствовав что-то неладное, Родионов остановил машину и пешком подошел к Гныпу. В этот момент боевики открыли огонь. Шесть часов два десятка десантников мужественно сражались с находящимися на господствующей высоте и численно превосходящими их бандитами. Родионов погибнет сразу, раненный в голову Гнып, сбросив окровавленный шлем, будет еще полчаса руководить боем и давать целеуказания наводчику-оператору своей БМД прямо с башни под шквальным огнем. Предприняв две попытки пройти обрывом к Родионову, находящийся на третьем БМД старший лейтенант Мирзатоев будет контужен, но все-таки вынесет тело товарища. Это будут самые страшные потери 7-й дивизии на первой чеченской войне - четверо погибших в одном бою.      Весна. Горная кампания, взятие Бамута - последнего бастиона боевиков. Окружая с гор это превращенное в крепость село, новый командующий группировкой Минобороны генерал-майор Владимир Шаманов «по знакомству» наметил своим самый дальний и трудный маршрут. Не останутся десантники без работы и после. Высаживаясь с вертолетов, они будут прочесывать горы в поисках спрятанных баз дудаевцев. Война неизбежно клонилась к концу. Трагедия произойдет в начале августа 1996-го. Просочившись в охраняемый силами МВД Грозный, уцелевшие боевики, собравшись в уже точно последнюю банду, за два дня почти полностью овладеют городом. Из армейских частей в Грозном в это время будет лишь одна - состоящая из недавно прибывших по замене солдат рота 7-й вдд и Тюменского Батальона Оперативного Назначения ВВ МВД в/ч 6715      Захватить здание правительства боевики попытаются одним из первых. Охранявшие его солдаты-новороссийцы и Тюменцы вступили  в бой и отбились,. Ночью дудаевцы повторили атаку, но лишь устелили подступы к зданию своими телами. По 4-5 штурмов отбивали каждый день. Особенно трудной была ночь с 7 на 8 августа, когда боевики вывели на прямую наводку два захваченных танка. Взяв гранатометы, Кильченко с солдатами под огнем пробрался на крышу соседнего здания и уничтожил танки. Только когда на четвертый день, применив огнеметы, боевики подожгли здание, Кильченко пойдет на прорыв. И выведет роту, за все время не потеряв ни одного человека. За этот бой и командирский подвиг капитана Сергея Кильченко представят к званию Героя России. Представление затеряется. Потом его повторят еще несколько раз. Но про офицера забудут... Кому-то, видно, покажется неэтичным давать Героя за проигранную войну. Хотя капитан Кильченко войну не проигрывал. Он победил в своем бою. Выжил сам и сохранил живыми всех своих солдат. Только вот мужество десантников не спасло страну от общей трагедии.      С горьким чувством новороссийцы покидали Чечню. Трудно было понять, почему армии тогда так и не позволили уничтожить бандитов в Грозном.        

iwanyouchooseblogspotcom.blogspot.com

Десантная «семёрка» — ровесница Победы

Десантная «семёрка» — ровесница Победы Днём прославленного соединения считается 26 апреля. Семьдесят лет назад в этот день 322-й парашютно-десантный полк, на базе которого потом сформировалась дивизия, был награждён орденом Кутузова. Как значилось в наградном указе — за образцовое выполнение заданий командования. Кровопролитная Балатонская операция стала не только боевым крещением десантников части, но и великой мерой их мужества и воинского подвижничества. Три дня после победного салюта в Москве десантный полк ещё не выходил из боёв с эсесовскими частями. За последний месяц войны полк шесть раз был отмечен благодарностями Верховного Главнокомандующего, а более двух тысяч его десантников награждены орденами и медалями. — Северный Кавказ стал для «семёрки» не просто регионом дислокации, а испытанием на боеспособность и преданность десантным традициям, — отметил командующий ВДВ генерал-полковник Владимир Шаманов. — 2,5 тысячи десантников соединения за доблестную службу на Кавказе награждены орденами и медалями, а подвиги восемнадцати из них отмечены Золотой Звездой Героя России. Испытание Кавказом 13 января 1995 года эшелон с усиленным батальоном новороссийских десантников под командованием гвардии полковника Александра Протченко прибыл в Грозный. И началась кавказская боевая эпопея «семёрки», на многих эпизодах которой обучается уже не одно поколение офицеров ВДВ. Именно таким образцом науки побеждать стали действия батальонной тактической группы, которой руководил начальник штаба 7-й дшд гвардии полковник Владимир Шаманов. Дорогу в горы нашим войскам запирал цементный завод, превращённый боевиками в крепость. Неприкрытые рекой подходы к заводу были обстоятельно заминированы. Два штурма мотострелками результата не дали. Десантники взяли «крепость» за четыре часа хитроумным охватом, не потеряв ни одного человека. Образец ведения боя в горах с превосходящими силами противника показала группа десантников гвардии майора Сергея Харчука. Трое суток около двух сотен боевиков атаковали круговую оборону трёх десятков десантников, оседлавших важнейшую дорогу. Эффективные способы применения вертолётных десантов под командованием гвардии полковника Юрия Эмма, гвардии подполковника Аркадия Егорова, гвардии майора Алексея Романова в горах Чечни и Дагестана тоже лежат сегодня в основе обучения солдат «крылатой пехоты». Успешное сочетание на той войне стремительного манёвра и стойкой обороны батальона гвардии майора Сергея Костина тоже легло наглядным уроком в десантную науку побеждать. Как и бой в Грозном роты гвардии капитана Сергея Кильченко. Четыре дня дрались десантники в окружении и прорвались к основным силам без потерь. Северный Кавказ стал для «семёрки» не просто регионом дислокации, а полномерным испытанием на боеспособность и преданность десантным традициям. Тактическая группировка «семёрки» в числе последних частей вышла с территории контртеррористической операции на Северном Кавказе, став, по сути, надёжным боевым формированием горного предназначения. Это особое боевое качество новороссийских десантников проявилось и в ходе операции по принуждению Грузии к миру. В том августе части дивизии составили основу действующей на абхазском направлении группировки российских войск. На пике боевой подготовки Эстафета боевых дел продолжается. О сегодняшних буднях прославленного десантного соединения «Красной звезде» рассказал его командир гвардии полковник Роман Бреус. — Роман Александрович, чем живёт славная «семёрка» на семидесятом году своей истории? — 7-я Краснознамённая ордена Кутузова II степени гвардейская десантно-штурмовая дивизия (горная) находится на пике боевой подготовки и постоянной готовности к выполнению любой поставленной задачи. Количество ежегодных учений и боевых стрельб в составе подразделений сегодня измеряется уже не десятками, а сотнями. Немалая их часть проходит на незнакомой местности в разное время суток. Личный состав соединения получил уверенные навыки действий и в составе морского десанта. В ходе подобных мероприятий нами отрабатываются не только различные тактико-боевые задачи, но и совершенствуются маршевая подготовка десантников, их навыки в переброске частей на большие расстояния воздушным, морским, железнодорожным транспортом. По итогам 2014 года соединение признано одним из лучших в Воздушно-десантных войсках. Лидерами нынешнего учебного года стали воинские коллективы под руководством офицеров Романа Ювакаева, Алексея Разгулина, Сергея Чамеева, Дмитрия Асессорова. Количество ежегодных учений и боевых стрельб в составе подразделений сегодня измеряется уже не десятками, а сотнями. Немалая их часть проходит на незнакомой местности в разное время суток. Сегодня наши подразделения отрабатывают учебные задачи только во взаимодействии с артиллерией, авиацией, подразделениями боевого обеспечения. Особое внимание уделяется обобщению боевого опыта и применению его на практике. Это, к примеру, проявилось на совместных с белорусскими союзниками батальонных тактических учениях с боевой стрельбой и десантированием личного состава. Учитывая высокий уровень подготовки десантников соединения, нам, как и прежде, доверяется проведение испытаний новейших и перспективных образцов техники и вооружения, которыми оснащаются Воздушно-десантные войска. — Можно об этом подробнее? — Конечно. Это новые средства связи, автоматизированная система управления (АСУ) «Андромеда-Д», которая в режиме реального времени позволяет управлять войсками не только на поле боя, но и из удалённых на сотни километров командных пунктов. На вооружение наших десантников поступили малые беспилотники. Полностью обновлён парк колёсной техники соединения. Десантирование личного состава проводим на новых парашютах. Другие новинки техники и вооружения наших войск можно будет увидеть на нынешнем параде Победы в Москве. — ВДВ динамично развиваются в векторе профессионализации. А как этот процесс идёт в «семёрке»? — Процесс идёт под пристальным вниманием командующего ВДВ генерал-полковника Владимира Шаманова. По его инициативе в дивизии завершено формирование новой части — разведывательного батальона на контрактной основе комплектования. Парашютно-десантные батальоны наших десантно-штурмовых полков тоже имеют профессиональную основу. Министром обороны поставлена задача — в боевом строю дивизии иметь восемьдесят процентов контрактников. И мы близки к её выполнению. На вооружение наших десантников поступили малые беспилотники. Полностью обновлён парк колёсной техники соединения. Десантирование личного состава проводим на новых парашютах. — У профессионализации военной службы есть ещё и организационная сторона… — Безусловно. Первыми в Вооружённых Силах мы приняли в эксплуатацию новый типовой военный городок с парковой зоной на 820 машин. В нём созданы комфортные условия для жизни и обучения десантников. Идут насыщенные динамикой занятия на новых универсальных спортивно-тренажёрных комплексах «Боец» и «Старт», учебно-тренировочном комплексе «Атлант» с 25-метровым бассейном, в двух новых учебных корпусах. Развивается и наша школа полевой выучки — полигон Раевская. В ближайшее время его территория позволит проводить тактические учения с боевой стрельбой сразу двух батальонов. Эффективным элементом боевой подготовки стала и горная полоса, которая позволяет десантникам в условиях, максимально приближенных к боевым, отрабатывать элементы передвижения в горно-лесистой местности, преодоления водных преград и ведения огня по вертикали с использованием альпинистского снаряжения. Не забыта и бытовая составляющая новостроек — современный банно-прачечный комплекс, полковой и батальонный медпункты, столовая для личного состава. Ведётся строительство принципиально нового полевого лагеря с собственной инфраструктурой, централизованным отоплением зимой и кондиционированием воздуха летом. — От всей души поздравляем нашу дивизию — ровесницу Великой Победы — с замечательным юбилеем! — Спасибо! Пользуясь случаем, хочу через «Красную звезду» поздравить всех ветеранов дивизии с нашим юбилеем и заверить их, что славные боевые традиции будут продолжены успехами сегодняшних гвардейцев соединения на благо нашего Отечества! Об этом сегодня сообщает Военное обозрение . Десантник, Гвардия, Соединение, БОЕВ, Сергей

www.postsovet.ru

Обратная сторона войны

– Товарищ командующий, к вам шаолиньские старики!

– Откуда?

Огромный боец-десантник в шлеме и бронежилете извиняюще развел руками.

– Из Шаолиня.

– Может, из Шалей? Шалинские старики?

Перед Шамановым стояли два дяди в шляпах, с бородками и в брюках, заправленных в носки. Довершали их наряд калоши.

– Товарэщ генерэл, старикэ собранэ. Кэк вэ просэлэ.

– Иду.

Командующий группировкой минобороны вышел к столу.

– Товарищи!

Стол стоял прямо на земле. Перед ним под навесом на лавках сидели человек сорок старцев. Седые, бородатые. Некоторые ради встречи с генералом надели красные турецкие тюрбаны с черными кисточками.

– Обстановка складывается очень непростая…

Старики слушали, уперев подбородки в ручки палок, внимательно, не отвлекаясь. Шаманов уговаривал. Шаманов объяснял. Шаманов грозил, стуча по столу кулаком, на котором подпрыгивал вверх полевой телефон ТА-57. Наконец он гаркнул:

– Все понятно?!

Старики сидели. Ни один даже не кивнул. Шаманов прокричал:

– Понятно или нет??!!

Старики безмолвствовали. Генерал вопрошающе посмотрел на коменданта.

– А они, товкомандующий, не понимают по-русски.

Видимо, всю злость Шаманов истратил во время своего выступления, поэтому продолжил весьма спокойно:

– Переведи.

Комендант кивнул, и генерал продолжил:

– А что, отцы, бандиты в Шалях есть?

Те, как по команде, закрутили головами.

– Тогда я еду в село.

Отцы радостно закивали. А военные вокруг засуетились. Вся штука в том, что даже дети знали: в Шалях полно боевиков, и если заезжать туда, так надо на танках, и со всех сторон. И вот такие шамановские поездки могли закончиться очень плачевно. Это понимал не только я. Пока генерал шел к своему «уазику», начальник авиации, пробегая мимо меня, уже кричал кому-то:

– Поднимай вертолеты!

Перед тем как сесть, Шаманов кивнул мне:

– Едешь?

– Не-не. Я здесь.

Дело в том, что я уже участвовал в таких мероприятиях. Полгода назад.

Было у нас договорное село. Автуры. Федеральные силы в него не заходили и боевики.

И вот тут приехали к Шаманову из Автуров два мужика.

– Как без военкомата в районе? Давайте организуем.

– А у вас боевики в селе есть?

– Нет.

– А баня есть?

– Нет.

– Тогда поехали к вам в баню.

И вот поздно вечером набились в «уазик»: Шаманов, командир местного полка Володя Яковлев, главный чекист Курчалоевского района Саня, и мы – Вадик, Кукушкин и я.

Доехали, попарились, потом сели за стол. Шаманов распределял должности:

– Ты будешь военным комиссаром. Ты – замом.

Через минуту мы услышали звуки возни в сенях. Чеченцы дрались. Мы не мешали. Мало ли какие у них законы. Потом они явились в комнату, генерал поинтересовался:

– Ну, что там у вас?

– Да тут несправедливость! У меня высшее образование, а я зам. Он, пастух, – комиссар.

Генерал быстро поменял их должностями. На улице светало, и я вышел во двор. Выглянул за ворота. А там везде сновали бородатые. В черных беретах, с оружием – боевики. Шаманову новость не понравилась. Он построил военкоматчиков.

– Как будем выезжать?

Получилось все просто. Мы сели в «уазик» во дворе, свободно проехали по улицам и явились в штаб группировки. Спасибо вам, грязные стекла. Командир полка, который с нами был, Володя Яковлев, впоследствии стал начальником Суворовского училища в Екатеринбурге. Саша – начальник райотдела ФСБ – попал в плен. Я его видел в августе в госпитале на Ханкале. Он походил на скелет и никого не узнавал.

– Выживет?

– Навряд ли. Необратимые процессы пошли. Чрезвычайное истощение.

А в Шалях все произошло по тому же сценарию. Генерал запрыгнул в «уазик» и без препятствий прокатился по всему селу. Видать, Шаманов имел от Господа индульгенцию.

Невезучий БТР

Кажется мне, что вот так же, как генерал Шаманов совершал свои… Как же назвать эти действия… Назовем их бросками дружбы. Так и Борис Ельцин был способен на многое. Умел батюшка удивить.

Во всяком случае, в моем модуле на Ханкале в один из майских дней девяносто шестого года зазвонил обыкновенный ТА-57. Что это? Военно-полевой телефонный аппарат образца пятьдесят седьмого года. И там раздался голос все того же нашего главного редактора «Вестей» Михаила Пономарева.

– Сладков?

– Я!

– Так!

– Так, Михаил Александрович.

– Эээ… К вам летит… Ну, ты сам знаешь.

– Догадываюсь, примерно. А нельзя ли уточнить?

– Сам!

– Да у нас, Михаил Александрович, столько «самов»! Вот для меня – вы и есть самый «Сам».

– Короче. Летит президент.

– Может, не стоит так откровенно…

– Значит, так, тебе задание: снять его!

– А как? А куда он прилетит, на «Северный», на «Ханкалу»?..

– Тихо! Ты там покумекай, разберись. С ним едет еще одна съемочная группа. А ты давай, сопроводи в автономном режиме.

– Это как, из-за забора, что ли?!

– Из-за забора!!!!! Из-за забора… Пожалуй, так, если хочешь.

– Так мне тут быстро «третий глаз» на лбу нарисуют!

– Какой глаз, что ты ерничаешь?

– Да так, пулькой, ребята из охраны… Да не суть. Все сделаем!!!

Ну что же делать, пошел на ЦБУ. Там суета. Но если надо решить задачу, лучше не бродить по коридорам с глупыми вопросами: «А приехал? Кто? Едем туда? Нет?» Я просто зашел к Шаманову и спросил:

– А вы никуда нынче не собираетесь?

Он посмотрел на меня внимательно.

– Вообще-то сегодня по воздуху «замок» и по земле «стоп-колеса». Но я буду на «Северном».

– И мне б туда надо.

– Через полчаса на площадке возле ЦБУ.

– Да мы не успеем собраться!!!

– Через пятнадцать минут.

– Буду.

Вообще-то наша съемочная бригадка не приспособлена для работы в пулах, особенно президентских. Во-первых – внешний вид. Мы больше подходим под описание старых кавказских солдат пера Василия Потто, нежели на опрятных корреспондентов. А во-вторых, пул – это общение, это внутренние доверие, взаимопомощь. А я тут и не знаю, кто из себя что представляет. Вертолет выгрузил нас – меня, Вадика и Кука – у аэропорта «Северный» со стороны рулежки. И, перепрыгнув Вышку, исчез. Видимо, увез генералов в 205-ю бригаду Минобороны.

Я помню, этим же составом нас назначили в пул Черномырдина, чтоб снимать его во время посещения МАСКА. Да, Виктор Степанович как дал гари! Мы за ним еле успевали. Вот тебе и пул. Тут и физподготовка необходима, кроме экстерьера и связей.

Командиров полков построили. Мы балагурили, пока у выхода на рулежку не начался какой-то шум. Я же репортер, должен подоспеть первым. Ну, все так и есть, как я и предполагал, – наши солдатики кого-то били. Жестоко, прикладами. А этот «кто-то», как регбист из схватки, рвался на воздух. И вы знаете, ему удалось. Он был чрезвычайно в поту, в белой рубашке, в растрепанном галстуке, полненький, чуть похожий на покойного артиста Евгения Леонова. Едва поправив запотевшие очки, он накинулся на меня:

– Вы кто такой?!

– Корреспондент программы «Вести» Александр Сладков. Со мною моя группа.

– Я (ей-богу, имени не помню? – Авт.)!!! Пресс-служба президента России!!! Вы что здесь делаете?!

– Сам не знаю. Скоро третий год.

– Почему вы не на месте съемки?

– А куда идти-то, я и не знаю.

– За мной!

Эх, ребята… Как хорошо, что тебя путают с теми, на кого ты хочешь равняться, кем хочешь быть. Мы быстренько пробежали мимо различных «рексов», одетых во все черное. Попили компотика, выданного официанткой. И как раз прилетел Борис Николаевич и все остальные съемочные группы. Я дернул своего коллегу и приятеля Олега Сафиуллина за рукав:

– Где были-то?

– Ты же знаешь всякие загогулины. Вот сейчас приземлился на первой же горке и на броне БТРа подписал Указ об окончании войны.

Конец войне

Вместо генерала Тихомирова командующим Объединенными силами назначили Константина Пуликовского. Год назад в Чечне погиб его сын, пехотный лейтенант. Погиб в бою, как и положено мужчине.

Командующий относился ко мне, как к родному. Да и вообще я не встречал такого душевного генерала, как он. Вот тут Коле Асташкину, корру «Красной звезды», дали полковника. Ему сообщили об этом в вертолете, во время перелета из гор на Ханкалу. Коля тут же открыл фотоаппаратный кофр и прильнул к бутылке водки. Вот это реакция. Впрочем, он пригласил журналистов на торжественный стол на ЦБУ. Когда собрались, во главу стола посадили Пуликовского. И новоиспеченный полковник начал стол оригинально:

– Товарищи! Здесь собрались мои самые близкие друзья (я его видел во второй раз в жизни). Товарищ командующий! Разрешите я вас поцелую!

Константин Борисович посидел с нами немного, и перед уходом я его попросил:

– Приходите ко мне завтра на прямой эфир.

– Во сколько?

– В восемь.

А рано утром меня уже толкали в бок:

– Вставайте! К вам командующий!!!

Отражение атаки боевиков на Ханкалу

Я не успел продрать глаза, в вагончик зашел Пуликовский.

– Что там с эфиром?

– Ааа…

– Без пяти восемь.

– Так вечером…

Командующий смотрел с недоумением:

– Сладков, ты же военный человек. Восемь – это утром. Двадцать – это вечером.

Выручил генерал ФАПСИ:

– Константин Борисович, Александр, пожалуйте завтракать.

А у меня как раз был повод поговорить. Дело в том, что иногда я выходил в эфир с «хрипушкой». Не с видеоматериалом, а по телефону. Тогда на экране давали мой портрет, и я вещал о событиях срочных, интересующих всю страну. Однажды во время прямого эфира в разговор с редакцией вклинился голос.

– Давайте проверенную информацию, давайте проверенную информацию!

Вот теперь я обратился за помощью. Все-таки Федеральное агентство правительственной связи, оно и технической разведкой ведает.

– Пожалуйте к столу.

Сели завтракать. А через пять минут приволокли лейтенанта. Красен, как помидор. Обжигаясь яичницей, он распекал и распекал его.

– Это же прямой эфир!

– Так точно.

– Я же ничего такого не говорил.

– Так точно.

Впрочем, настроение у меня было благостное. Я собирался в отпуск.

Представьте, на целый месяц. Обнялся с Пуликовским, взял сумку и пришел на госпитальную вертолетную площадку. С нее было легче всего улететь. Убитых и раненых эвакуировали каждый час, вертолеты у госпиталя садились всегда.

Я подошел к машине с заглушенными движками.

– Командир, когда полетим?

– Запретили.

– Это почему?

– Война.

– Какая новость. Я думал, она давно началась.

– Грозный боевики захватили.

– Вот ты… Опять!

Действительно. Все блокпосты были блокированы, Комплекс правительственных зданий окружен. Попробовали сунуться на Ханкалу, был бой у КПП. Отбились. Вокруг ЦБУ копали окопы. А ведь Ханкала казалась мне самым безопасным местом на земле. Вечером вокруг нашего лагеря рвались мины. Угрюмо сидя в вагончике, мы не уходили в окопы, пережидали налет.

С Вадимом Андреевым на Ханкале, август 96-го

А утром убили Ашлапова. Серега был моим дружком. Он, комендант Ханкалы, часто забегал к нам «на тарелку». В нашей компании был и главный хирург госпиталя Эльбрус Фидаров, седой, высокий, благообразный. Мы болтали, пили чай, жевали сухпай. А тут пришли офицеры Ашлапова.

– Убили.

– Где он?

– В госпитале.

Я побежал. Это было недалеко. Эльбрус плакал.

– Я ничего не смог сделать. Две пули попали в шею. Одна в сонную артерию. Его принесли уже мертвым.

– Покажи.

– Эльбрус завел меня в какую-то кладовку.

– А почему здесь?

– Морг забит.

Эльбрус пошелестел фольгой у одного из тел. Лицо Сереги было обычным, розовым. Только нос оцарапан, на нем запеклась кровь. Эльбрус снова заплакал.

Сергей Ашлапов за сутки до гибели

Тело Полковника Ашлапова отправляют домой. В фольге

– Я ничего не смог сделать…

– Ты же не Бог.

– Его принесли уже мертвым.

На следующий день все газоны вокруг госпиталя были завалены мертвыми и живыми. Доктора и санитары, перешагивая тела, сортировали их.

– Так, этого давай в приемный!

– Эти два уже холодные.

– Эй! Носилки сюда!

– Этого сразу в операционную!

А мы снимали у КПП. Батальон 205-й бригады готовился идти в город. Бойцы построились, и ротный настраивал их.

– Торопиться не будем! Надо квартал час брать – будем час, надо два – два часа долбить будем. На гранатометчиков обращать внимание в первую очередь.

Бойцы с закопченными лицами галдели в ответ:

– Да мы будем давить их!

– Наша задача – пробиться в Территориальное управление. Там десантники заблокированы. Будем освобождать.

Ротный настраивает своих солдат перед боем. Через несколько часов половина его ребят будут или ранены, или убиты

Все знали, что в городе уже сожгли два батальона, техника разбросана по обочинам, два комбата погибли. И эти вот пацаны, которые шли на подмогу, знали, что бой для них начнется через пару минут после того, как они пересекут КПП. Но там, в Чечне, громко провожали только на дембель. В бой уходили тихо и не всегда весело. Эти просто сели на броню и уехали.

А мы отправились в город со 166-й мотострелковой бригадой. Ее стянули со стороны Шалей. Другие полки шли из других районов Чечни, из ущелий и гор. И нам всем стало понятно, что в военном политическом смысле в республике не все так просто. А может, и во всей стране.

Мы ехали, шел дождь. Наша бээмпушка упиралась в задний борт «Урала», кузов которого завалили снарядами так, будто это все оставшиеся в группировке боеприпасы и последний грузовик, на котором это все возможно вести. Если в этот «Урал» попадет пулька, зажигательная, то бренный век всех его окружающих станет недолгим. Пока ехали по летному полю Ханкалы, наш механик-водитель пытался несколько раз поменять место в строю, отстать или уйти вперед. Но таких перегруженных «Уралов» в нашей длиннющей бронеколонне было натыкано множество, так что в плотном бою участь у всех была одинакова. Оставалось надеяться, что командир все просчитал грамотно и солдаты этот расчет выполнят. А солдаты у нас лучшие в мире. Они у нас умницы. Они и своему помогут, и врага прибьют, если дело случится в бою.

Обстрел колонны 166-й бригады на входе в Грозный (поселок Мичуринский)

Танки уходят на штурм Грозного

И вот мы выехали из КПП, чуть постояли, кто-то пытался курить, укрываясь полой бушлата или капюшоном, а потом БМП, приседая на корму, словно моторные лодки-«казанки», дергались вперед и одна за другой повернули направо за развалины дач. Там мы поднялись и спустились с виадука, повернули налево и поперли в город. И вот только наша колонна вытянулась вдоль железнодорожных путей после развалин дач направо и мы спустились и вытянулись вдоль ЖД, собственно, тут же и попали в бой. Назовем это даже не боем, а перестрелкой. С правой стороны шла лесополоса, за ней – поле. А слева тянулся поселок Мичуринский, частные дома. Вот оттуда-то и начали по нам стрелять из автоматов, пулеметов, а может, и гранатометов. Суматоха началась такая, что всем пришлось спрыгнуть с брони в скользкую грязь. Бойцы стали выбирать удобные позиции, выпускали пару очередей туда, где им виделись боевики, потом перебегали, перекатывались – меняли позиции, как это и положено в бою. Кто-то кому-то что-то кричал, кто-то что-то показывал. В общем, броуновское движение началось.

Я запомнил одного нашего пулеметчика, он выглядел, как бандит Промокашка из фильма «Место встречи изменить нельзя»: в черной куртке, черной кепке, надвинутой на черный свисающий чуб. Он сидел на корточках в какой-то впадинке, ближе к домам, не прятался за броней, даже наоборот, сам периодически выпрямлялся и, не вынимая папироски изо рта, палил из пулемета, поворачивая его, словно пожарный гидрант, из стороны в сторону.

Потом стрельба чуть-чуть стихла. Переругиваясь, контрабасы, не теряя времени, вытягивали из карманов, как горсти семечек, патроны-рассыпуху и начинали набивать ими магазины своих «калашей».

Вадик по своей лености и по желанию побольше набить картинок (надо же, как много противоречий в одном операторе) остался лежать на броне. Кук попытался продемонстрировать жалость.

– Давай снимем его, что ли?

– Не вздумай! Сейчас рванет колонна, кто его будет ждать? Как его потом заталкивать?

– Что, думаешь, рванет?

– Пойду посмотрю, чего мы там встали.

Наша колонна уткнулась в другую, совсем маленькую. И мы не могли разъехаться. Я вышел на поляну размером с волейбольную площадку, а на ней сидели бойцы. Я сначала не понял, что это. Бойцы сидели на корточках близко друг к другу. Туловища они скрывали под плащ-палатками, а вверх торчали лишь шлемы. Впечатление было, что это темно-зеленая кожа, покрытая такого же цвета пупырышками.

– С-с! С-с-с!

Рядом поднялась и отделилась от поляны фигура:

– С-а! Саньньнь-нь!

– Андрюха! Ты!

Передо мной был офицер СпН ГРУ, бывший охранник командующего Тихомирова. Но теперь-то у нас был Пуликовский. Генералов поменяли, сменились, собственно, и охранники.

Андрей снял шлем, улыбнулся и закивал. Я увидел ручейки крови, которые вытекли из ушей. Кровь была бордовой, засохшей. Значит, под замес ребята попали не сейчас.

– Как там дела?

Андрей показал на трот, развел ладонями, извиняющиеся улыбнулся. Тронул за плечо ближайшего бойца. Тот сказал, но на меня даже не посмотрел:

– Да плохо там. Мандюлей нам выписали у кинотеатра «Родина». Вон броня с ранеными и убитыми, в пробку попали. Как их вести?

В автоброневой толчее юзала из стороны в сторону БМД. Вся-вся ее поверхность была прикрыта людьми. Кто-то держался сам, перекуривал. Кого-то держали. И тогда, может, они курили вдвоем. А многие были просто притянуты к броне стропами и висели в нелепых позах. Старший, теряя терпение, кричал:

– Ну сдайте назад немного!!!

– Да куда я сдам, там колонна жмется, щемят ее, обстреливают! Попробуй вот это дерево свалить!

Раздался хруст ствола, закричали в голос раненые, которых толстенными ветками прижимало к броне, молчали убитые, но БМД прорвалась к Ханкале. А в город пошла наша колонна. Позже мы мчались по обратной трассе на одном БТРе и на БМП. Военные лежали сверху и палили по Мичуринскому из всех стволов. Даже пушка БМП стреляла. К вечеру добрались.

После боя в Мичуринском. Я только что вернулся из Грозного

А в Грозном в это время происходило вот что… И вот здесь я должен остановить ваше внимание на двух персонажах. Это Константин Пуликовский, генерал, командующий Объединенной группировкой войск и сил на Северном Кавказе. Второй – Сергей Кильченко, старший лейтенант, командир парашютно-десантной роты.

Итак. Город был напичкан войсками. И это не просто слова. Бригада Минобороны, Бригада ВВ МВД России. Спецназы ВВ МВД России, СпН ГРУ, комендатуры, ОМОНы, СОБРы. Десантуры – море. Сводные отряды милиции. Были еще товарищи из ФСБ, далеко не в единичном экземпляре. И тут – бабах! Боевики взяли Грозный. Пришли и разобрали улицы и дороги, как лопаты в сарае, на День Ильича. Да нам же на всякой конференции предрекали скорейшую кончину всех боевиков вместе и по отдельности.

А тут в шесть утра шестого августа девяносто шестого (нумерология!) начались обстрелы всего нашего из всего ненашего. Крупного сражения вроде и нет. Укусы. На командном пункте к Пуликовскому:

– Товкоманд! Стреляют!

– Ну и вы стреляйте. Оружие есть?

– Есть.

– Боеприпасы, провизия?

– Есть.

Постепенно Пуликовский стал настораживаться. Доклады-то все шли квелые какие-то. А иногда и крикливые. «Помогите» да «Помогите». Ни данных о противнике, ни о себе. Там вроде сто боевиков зашли, там двести, ну и наших там сто. И нашелся только один лейтенант-десантник, мальчишка, Сергей Кильченко, который хоть как-то там шевелился в главном правительственном здании, которое он оборонял вместе с Краснодарским СООИ и батальоном внутренних войск. Сначала этот Кильченко ругался со своим батальоном, который стоял на Ханкале:

– Ты держись, когда сможем, придем!

– Не понял, а кто вас ко мне не пускает!

– Да не паникуй!

– Не паникую.

Тот самый Кильченко. Он заменил пятнадцать генералов

А в Грозном, на секундочку, одних только полковников восемьсот человек находилось, четырнадцать генералов и целый генерал-полковник одного силового министерства. Пуликовский возмущался:

– Вы же все офицеры! У вас такая сила в подчинении, солдаты, прапорщики! И вы думаете, кто-то вас должен защищать? Почему у вас на погонах «звездочки»? Должны быть лупы – такие эмблемы, если вы опера, сыскари. А в бою солдат ищет, крутит головой, где офицер, чтоб он в бой их повел, а тот не умеет!

Старший лейтенант решил отбиваться сам. Да вот попалась под руку связь ВЧ, закрытая, правительственная. И позвонил Кильченко из разбитого здания прямо Пуликовскому. И началась уже другая война. Со своими неожиданными выводами. Решениями. И последствиями. А Кильченко вскоре ушел со службы. Наверное, человек, один раз попробовавший, как стрелять короткими очередями в настоящем бою, никогда не захочет стрелять длинными. На полигоне.

Page 2

Вертеп не вертеп, но есть у нас в Таджикистане своя малина. В Душанбе. Место проживания, пропитания и тусни. Это гостиница «Таджикистон», в просторечье «Таджичка». Здесь живут все, кто надо. Все те, кто нужен нам, репортерам. По делу. В арендованных номерах размещены штаб-квартиры подразделений ООН, Красного Креста, Врачей без границ. Сюда съезжаются командированные военные, в том числе иностранные, сотрудники многочисленных зарубежных организаций, какие-то авантюристы-коммивояжеры и вообще подозрительные личности и персонажи. Запросто в лифте можно встретиться с чопорным генералом-индусом в аляповатом камуфляже и в чалме с кокардой или оказаться рядом за завтраком с толпой шумных британцев. Но самое главное, наша гостиница – это Мекка для журналистов всего мира, приезжающих откусить свою порцию от таджикского информационного пирога.

На улице июнь, жара, жизнь здесь кипит круглосуточно. И я варюсь в этой жизни второй месяц. Главарь нашей банды, вернее, старший телевизионной группы, – Алексей Самолетов. Он командирован сюда из Новосибирска, там он руководит корпунктом «Вестей». Смуглый, узкоплечий, жилистый, уверенный в себе репортер с абсолютно неуемным характером. У Лехи шило в одном месте, и оно, видать, загнано по самую ручку. Настоящая репортерская ищейка, Самолет всегда держит нос по ветру: где отхватить информацию, что снять. И он заражает нас своим оптимизмом. Меня, репортера-стажера ТВ, Светку Соколову, корреспондента «Вестей», и оператора Саню Ломакина. Светка – высокая и красивая, тоже, кстати, неуемная. Саня – плотный, спокойный и бородатый. Я? Я худой: нос, уши, кадык. Еще недавно – офицер Вооруженных сил, теперь – начинающий журналист.

Вернемся к гостинице. Чтоб прописаться в «Таджичке», нужно, как минимум, появиться в фойе. Выстоять очередь и получить железный отказ. Но вы не торопи́тесь ретирова́ться. Смело сгружайте свой скарб рядом с большой длинной стойкой и ждите. Вот! Вот один из сотрудников отделился: то ли деньги меняет, то ли говорит с кем-то по телефону – атакуйте! Полунамеки, дружеские подмаргивания – это ваш арсенал. Все, снова станови́тесь в очередь. Может быть, номера за первые сутки будут стоить чуть-чуть дороже, не беда, зато они теперь у вас есть. Остается пару раз подняться на лифте, перемещая багаж, пройти длинным коридором по старым вытоптанным ковровым дорожкам и заселиться.

Актерская юность Самолетова. В роли Павки Корчагина

Вас интересует сервис? Его нет. Обед-ужин по номерам не носят. Массаж не делают, сауны нет. Бассейна тоже. Есть внизу фонтан, но он не работает.

Связь? Вы можете позвонить в Москву, выстояв муторную очередь у стойки регистрации.

И то если повезет, если сотруднику гостиницы будет не лень крутить пальцем в телефонном диске минут по двадцать подряд. Но! Гостиница – кладезь информации. Если ты не слепой и не глухой. Смотришь, военные наблюдатели засуетились, крутятся вокруг своих джипов, загружают их водой, сухими пайками – это знак. Наш шарабан уже наготове, можно рвануть следом, снять какую-то интересную встречу, событие. А может, стреляли нынче где, тоже картинка будет не лишней. Случаются и знакомства полезные, скрепленные алкоголем. Скажем, с ребятами из Куляба, чекисты таджикские, приехали оттянуться. Попили вместе, а там можно и к ним в гости заглянуть, с камерой и микрофоном. Пленных покажут? Хорошо. Снять дадут? Еще лучше.

Если вы, проснувшись в «Таджичке», утром желаете поправить здоровье после бурного ужина – добро пожаловать в бар на второй этаж. Плутоватого вида бармен Рузи́ выдаст вам взамен кучки помятых сомонов пару баночек теплого голландского пива: «Извини, брат, холодильник не работает». Там же можно попить сомнительной консистенции кофе или еле заваренный чай. Бутерброды лучше не брать. Засохшая колбаса встанет в пищеводе колом – намучаетесь. Желаете подкрепиться плотнее? Это вам в город, в гостинице ресторан до вечера не работает. Европейской кухни поблизости нет. Рядом есть забегаловка, там в небольшую кису́ (чашку) вам нальют жирную шурпу, с картошкой и мясом, наложат клейкий плов. Подадут компот в немытом граненом стакане. Все готовится в огромных казанах на огне прямо здесь. Толстый довольный повар в грязно-белом фартуке, он же раздатчик пищи, примет от вас все ту же кучку мятых самонов. Если хочется чего-нибудь вкусненького – пожалуйста, рядом рынок «Баракат».

Ох, и дыни там! И арбузы! Мед! Из полной экзотики меня поразили детские люльки.

Они деревянные, размером чуть больше наших фанерных ящиков для гвоздей. Но шикарные. Ручки с резьбой, внизу такие полуколеса, чтоб качать можно было, как на кресле-качалке. А в днище дырочка! Чтоб младенец мог писать не в простыню, а прямо на пол. Удачное изобретение, это я вам как молодой папа говорю.

Если день вы прожили, вечером добро пожаловать в ресторан, который расположен под открытым небом во внутреннем дворике нашей гостиницы. Посадочных мест в нем достаточно, чтоб вместить всю разношерстную публику. В одном углу можно видеть шумную компанию российских военных за сдвинутыми столами. Они пьют водку, развесив автоматы на спинках стульев, громко смеются. Отдельно сидит задумчивый бородатый мужчина, весь в джинсе. Он то и дело отхлебывает из пивной кружки и что-то чиркает в белом блокноте. Порой он останавливает процесс, прикладывает к уху портативный диктофон и, недовольно оглядываясь на кричащих военных, слушает запись. Это, скорее всего, «импортник», журналист, вероятно, газетчик. Выдумывает статью в свою, скажем, «Оксфорд Таймс». Рядом за столами кучки наших газетчиков. Они тоже пьют и тоже смеются. И тоже мешают импортному коллеге сосредоточиться. Бывает, к таким столикам со своей рюмочкой подсаживаются другие русские. Либо наши дипломаты невысокого ранга, которым наскучила посольская атмосфера, либо другие соотечественники, оказавшиеся в это смутное время в Таджикистане. Попадаются личности весьма мутные. Я вот тут познакомился с Алексеем. Развязный парень с начинающей покрываться жирком фигурой, с толстой золотой цепью и массивным крестом на незагорелой груди. Говорит, приехал налаживать бизнес по закупке мануфактуры. Здесь?! Сейчас?! Вот кто он, по-вашему? Я не знаю. Однажды наш Лешенька Самолетов умудрился набраться водки с каким-то строгим человеком в очках, с белесыми глазами. Леша расстелил перед ним карту и что-то горячечно доказывал, тыкая в изображения гор длинным пальцем. Белесый кивал. Мы сидели за соседним столиком. Соколова, тоже не трезвая, периодически подходила к нашему лидеру, хватала его за шиворот и тащила прочь, шипя на весь ресторан: «Лешшшшаа! Это шшшшпионнн!» Самолет всякий раз отбивался, громко шипя в ответ: «Ззззнаю!!!! Я хххххочччу поговоритттть!»

Как правило, все русские компании в процессе вечера воссоединяются. Вот вам и связи, вот вам неофициальная информация. Плохо только одно: утром ваш путь – в бар на втором этаже, к лукавцу Рузи.

Часто ресторан посещают местные жители. Но это не солдаты и не боевики – люди в штатском. Они в галстуках и в белых рубашках, с топорщащимися под мышкой пистолетами или выглядывающими из-под пиджаков поясными кобурами. Приходят они частенько в сопровождении дам, ведут себя тихо, аккуратно выпивают, закусывают и так же тихо уходят. Чопорные иностранные дипломаты и генералы пищу принимают в своих номерах, чтоб не попасть в дурную историю.

Впрочем, мы бываем в ресторане «Таджички» не часто. Дела. Так, если в работе простой и мы уходим вразнос, то, пожалуй, вечер и может закончиться во внутреннем дворике нашей гостиницы. А так… Днем мы перекусываем в парке напротив. Там есть шашлычница Гуля – массивная такая тетка в домашнем халате. Так у нее шашлыки – с шампурами можно проглотить. Мясо нарезается кубиками в размер костей для шеш-беша, они нанизываются на короткую проволоку поочередно с кусочками жира. А еще лепешка душистая вдогон с чаем, что может быть вкуснее!

В номерах «Таджички» обстановка абсолютно совковая. Маленькая комнатка, туалет, душ, зато имеется длинный шикарный балкон и большой ламповый телевизор на высоких тонких ножках. Впрочем, разве нас интересуют условия? Главное, чтоб было где кости бросить, как говорится. Мы здесь проводим время вынужденно. Вынашиваем очередные планы и быстренько их реализуем, порой уезжая или улетая дня на три-четыре. Дольше нельзя – надо передавать сюжеты для «Вестей» в Москву.

Над массажной щеткой

Обычно вечером мы покупаем дыню, водку и устраиваемся у кого-нибудь в номере на балконе. Иногда к нам примыкает журналистский барон, господин Джафаров. Это самый известный в СССР боевой репортер. На описании его личности я остановлюсь позже, отдельно, он этого заслуживает. Хотя бы потому, что даже в компании с Самолетовым он верховодит. Итак, совещание. Обычно все выпивают по рюмочке и делятся слухами и наблюдениями.

– Что-то ооновцы давно никуда не выезжали…

– Да вон их «Дефендеры». На стоянке. И Красный Крест там же. Не загруженные.

– Говорят, завтра колонна гуманитарная пойдет на Памир, куда-то в Хорог.

– Ого! А как пройдут, там же оппозиция! Их же раздолбят!

– Надо ехать с ними!

– Посмотрим. Если на загрузке будет видно, что едут «в последний путь», – едем с ними. Если веселые отчалят – останемся.

В самом Душанбе события случаются в основном политические. То визит какой, то встреча важная в верхах, то переговоры. За жареными новостями мы летаем на юг. Дело это архинепростое. В смысле организации. Если вы хотите попасть на афганскую границу и снять репортаж о наших ребятах-пограничниках, которые там воюют, надо пройти испытания. Главное, выдержать многочасовое стояние (сидение, лежание) в теньке Российского пограничного управления в Таджикистане. Это недалеко от площади Озоди. От таджикского МИДа, короче. Чего мы там вечно ждем? Да бог его знает. Летит вертолет – не летит? Возьмут – не возьмут? Пустят снимать – не пустят? А в Управлении думали, решали, мариновали. Нет, можно презреть опасность и уехать на границу на автомобиле. Можно улететь и зависнуть там на неделю. А кто там с нами разговаривать будет, без разрешения? А как переправлять в Москву материалы? Никак, только с местного телецентра. Все. Коллапс.

Ну ладно, вот разрешение и получено. Обычно нам говорят: давайте быстрее! Там вертолет, он ждать не будет! Вот-вот взлетит! Напрашивается вопрос, почему не сказали раньше, но задавать его уже некогда. Мы мчимся за командирским «уазиком». Автослалом. Главное, не опоздать: Протокольный проспект – аэропорт – пограничная вертолетная площадка. Все, на месте. Бац! Машина зачехлена. А где люди? Где пилоты? Сейчас придут. И опять ожидание. Уже не в теньке, а под солнцепеком. И вот летчики в своих «чашках», редуктор раскручивается, борттехник обегает машину, убирает маленький трапик, вертолет набирает обороты несущего винта, контрольное висение: все, полетели. Тр-тр-тр-тр. А наверху прохладненько. Блистеры в кабине экипажа отодвинуты, дверь салона тоже, впрочем, перекрытая пустой турелью для пулемета. Перед дверью сидит на приставном стульчике борттехник и курит. А пулеметчик – там, в задней полусфере, – тоже курит. Но. Оружие на изготовку берут, если везут какого-нибудь московского генерала. А так все по-простому.

Вертолет набирает высоту. Горы внизу теперь напоминают макет. Не страшно лететь, высоту не чувствуешь. Кажется, вот, протяни руку и достанешь. Ощущение меняется, когда вертолет идет над долиной Сто х…. Я не знаю, как она правильно называется, пилоты говорят – именно так. Из земли торчат красные, длинные, острые, как иголки, скалы. Очень высокие. Даже с большой высоты этот район напоминает массажную щетку, так плотно эти горы расположены друг к другу.

Посадка на площадке перед погранотрядом «Московский». Все двери, иллюминаторы перед снижением надо задраить, иначе наглотаетесь пыли. А дальше – работа. Мы садимся на БТРы, уезжаем на какую-нибудь заставу, снимаем. Днем бьет артиллерия, усталые, потные пограничники уходят-приходят, по ночам стрельба трассерами по реке Пяндж. Как говорят офицеры – по нейтральным островам. Но мне кажется, что немножко достается и афганской территории. Иногда оттуда стреляют в ответ. Тогда офицеры нервничают, и застава выплевывает из всех стволов имеющийся в окопах боекомплект.

Вся фишка в том, чтоб все быстро снять и улететь восвояси. Обогащенные материалом, мы усаживаемся на все той же вертолетной площадке. Просить кого-то не нужно, всем и так понятно – мы хотим домой. А здесь и транспортные «Ми-8», и ударные «Ми-24». И мы опять ждем. Вертолетчики тусуются группкой у какого-нибудь борта. Они почти все афганцы. В выгоревших белых комбинезонах. Работяги. Я еще на службе видел, как такие ребята прилетали на туркменский аэродром Мары «из-за речки» во время войны. Той войны. Как-то они ночевали у нас в батальоне связи. Ротный отобрал у экипажа оружие и свалил в огромную кучу в ружейном парке. Чтобы у летчиков не было соблазна пошалить после сотни-другой граммов спирта.

Так вот Таджикистан. С границы в Душанбе возвращаться всегда приходится только с оказией. Никому организовывать полет специально для нас и в голову не придет. Вот летчики машут рукой: залезайте в десантный люк «Ми-24». Тесновато, но лететь можно. Тридцать минут полета, посадка, аэродром, Протокольный проспект и, наконец, родная «Таджичка».

Великий и ужасный

А сейчас – Джавдет. Он же Эдик, он же Этибар Джафаров. Заслуженный стрингер бывшего СССР и всея Руси. Да, вы знаете, что такое стрингер? Оператор-авантюрист. Как правило, он нигде не числится. Он едет в горячую точку на свой страх и риск, на свои деньги снимает картинку, а потом продает. Никакой страховки, никакой господдержки. Надо без мыла проникнуть туда, куда ни по блату, ни по приказу репортеры не попадают. И снять. Весь фокус в том, чтоб потом суметь продать кадры в несколько фирм од-но-вре-мен-но. Чтобы они и там, и там, и там воспринимались как эксклюзив. Если стрингер приобретает профессиональный вес, его ангажирует какое-нибудь серьезное агентство. Скажем, CNN или RTL. Но в штат не берут. За гибель, в случае чего, не надо платить. И потом, стрингеры народ веселый, оскандалятся где-то, попадут в историю, им-то что, а вот флаг фирмы в дерьме.

Так вот, невозможно придумать импортное агентство, на которое Джавдет когда-либо не работал. Казалось бы, он уже сгреб под себя все доллары мира. Отнюдь. Джавдет беден, как мышь. Беден и зол до работы. Сейчас он явился в Таджикистан от Первого канала. Как король: с двумя камерами «BETACAM», с видеоинженером. Но конкуренции у нас нет. Самолет и Джавдет в товарищах, и мы нынче в альянсе. Вместе решаем, что снимать, вместе выезжаем, только потом делимся. Первый канал, к примеру, снимает про одну заставу, мы про другую.

Вернемся к теме. Джавдет похож на удава. Он невысок, худосочен. Узкогруд. У него высокий, с большими залысинами лоб и длинные прямые волосы. Он их зачесывает назад, как батюшка. Глаза острые, маленькие. И еще Джавдет носит очки. Огромные, в роговой оправе. Эти очки так велики, что выглядят вызывающе, мол, я вижу вас всех. Насквозь. Также у главного стрингера буйный характер. Как-то, возвращаясь с завтрака, я услышал на нашем седьмом гостиничном этаже истошные крики. «Что это?» – спросил я у Самолетова. «Да так, – ответил наш лидер, – Джавдет Светку Соколову выкидывает из окна. Допекла она его». А еще однажды в гостиничном колодце-ресторане Эдик набрался с военными и впал в раж. Он стрелял вверх очередями из автомата Калашникова с криками «Слава героям!». Клич, конечно, очень и очень сомнительный, но фашистской тематики в жизни Джавдета я не заметил. Это в кураже стрингер может залепить все что угодно. А так… У него есть только один пунктик: всегда показывать правду. И в этом я с ним един. Эдик готов просить, требовать, уговаривать, ждать своего часа до одури, но потом снимать. Он готов перебегать при стрельбе, чтоб в него не попали, готов под огнем ползти по-пластунски, шагать на мины, лишь бы снимать. И показывать. Вот такой он, Джавдет. Великий, а порой и ужасный.

Волшебная удочка

Однажды Алексей Эдуардович Самолетов продлил в Таджикистане войну. Одним движением. Нет чтоб остановить, а он взял и продолжил. В общем-то, я предполагал, что через Лешу с нами может произойти что-нибудь неординарное. Но чтоб такое!

В первый раз я увидел Самолетова здесь, в Таджикистане, когда еще работал на радио. Зимой мы с Гришиным шагали по душанбинскому аэродрому. По рулежке ехал оранжевый «КамАЗ». Перед нами он остановился, из кабины, чертыхаясь, с неуклюжей треногой и большой камерой выбрался человек. Видимо, почувствовал в нас коллег.

– Алексей Самолетов, «Вести».

Мне стало интересно, почему «КамАЗ»? Оказывается, Леша не смог найти в Душанбе легковушку и на целый день зафрахтовал самосвал. Приехал вот на взлетку, посмотреть, есть ли пограничные вертолеты, хотел улететь на границу.

Весной девяносто третьего меня пригласили на «Вести». Сначала репортером-стажером. Отправили в Таджикистан, под крыло Самолетова. И я был рад.

В первый же день мы пошли с ним на рынок за дынями. По пути Алексей вдруг остановился, ткнул в меня пальцем и спросил:

– А ты откуда? Как на «Вестях» оказался, почему здесь?

– Да я военный бывший. Вот недавно уволился. А ты?

– А я актер. Тоже бывший.

– И кого ты играл?

Леха приблизил свое лицо к моему:

– Да всех. От зайчиков и крокодильчиков до Павла Корчагина. Меня до сих пор тошнит от слов: «Жизнь надо прожить так, чтоб не было мучительно больно за прожитые годы»! Тьфу!

Мы наняли носильщика и загрузили наши номера дынями под завязку.

Одну я тут же с огромным удовольствием съел. Подумал, съел вторую. Утроба натягивалась, но белая мякоть не отпускала. Поверьте, вот те дыни, которые нам продают вдоль дорог в Москве, – это картошка. То, что мы купили на «Баракате», – мед. В животе забурлило, я понял, что организм оставляет мне считаные секунды, и, захватив кусок потолще, примкнул к утилизатору. Я был в процессе и ел, не в силах оставить ни того, ни другого. И тут туалет закачался! Да-да, и прихожая тоже! Пол ходил подо мной, как палуба яхты в большой шторм. Почти не вставая, я выглянул в комнату. Люстра моталась из стороны в сторону. Землетрясение! Не надевая штанов и с куском дыни в руках, я просеменил на балкон. Гостиница волнами выталкивала из себя людей. Они отбегали к парку, задирали головы вверх в ожидании, когда здание рухнет. Я вернулся в клозет, встал в дверном проеме, продолжая жевать. Так учили. Чтоб не придавило. Хотя… Седьмой этаж. Может, через неделю найдут.

Минут через десять все успокоилось, и в природном, и в физиологическом смысле. Я привел себя в порядок и спустился по лестнице. Лифты были отключены. Вышел. На парапете, закинув ногу на ногу, в своем джинсовом комбинезоне сидел и курил Самолетов.

– Ты почему не выбежал?

– Дыню ел.

Леша посмотрел на меня с интересом, шумно выпустил дым, затушил сигарету об урну, сжал губы и покачал головой:

– Ну ты, парень, даешь. Смотри не отравись. Этими дынями.

Сказал и удалился в бар, в гости к Рузи.

А через час пробили тревогу. Приехали Зафар и Сулаймон из пресс-службы таджикского МИДа. Сенсация! В Душанбе прилетели моджахеды. Не простые, а полевые командиры. И сейчас на дачах МИДа начнутся переговоры о мире. Я выскочил на улицу. Когда из гостиницы выбегали оператор Ломакин и наш командир Самолетов, мое сердце екнуло. По всем признакам, этот час, что мы не виделись, Саша и Леша не потратили зря. Они сняли стресс, полученный при землетрясении, полностью, без остатка. Взгляд каждого был решителен, движения быстры, но разбалансированы. Когда соратники забрались со всем железом в автобус и дружно выдохнули, даже водитель поежился и обернулся в салон.

Журналистов собралось – море. Откуда? Я такого количества здесь никогда не видел. Ну мы, «Вести», ну Джавдет с командой. Остальные телевизионщики импортные. Местные фотики, газетчики, радийщики, информационщики… Вот сейчас эту лавину запустят на переговоры. Только на две минуты, для протокольной съемки.

Мы стояли перед массивной дверью и настраивались, словно кавалерия перед атакой. Ломакин уже, как гранатомет, опустил на плечо BETACAM. Самолетов выставил перед собой длинную пластмассовую палку-удочку с микрофоном на конце.

Три, два, один, банзай!!!! Мы ринулись в открытую дверь. Обегая огромный стол, я успел заметить, что все его пространство было заставлено яствами: орешки, виноград, выпотрошенные гранаты, чай в дорогих пиалах, конфеты, яблоки, рахат-лукум, пастила, нарезанные дыни, арбузы. Одну сторону стола занимали чиновники из Душанбе. В белых рубашках, галстуках и пиджаках. Напротив них усадили гостей-моджахедов. Они были похожи на Дедов Морозов летнего образца. Их огромные бороды касались груди, на головах покоились коричневые головные уборы, пакули, напоминающие блины. А одеты они были в национальные длинные рубашки и просторные брюки. Я еле успел обвести комнату взглядом, как раздался гром. Вспышка! Это Самолетов в кураже махнул своей удочкой, как на рыбалке, закидывая ее на середину стола. Люстра, огромная и роскошная, не выдержала удара. Осыпалась. Лампочки лопнули и погасли. Все замерло. Переговорщики сидели, вжав головы в плечи, осыпанные стеклом, как конфетти из огромной хлопушки. Через мгновение охрана вытолкала всех нас взашей.

А переговоры… Неудачно закончились. Война в Таджикистане продолжалась еще несколько лет.

Page 3

Зданович и Коняхин свое путешествие завершили. Переместились в Душанбе и отмокали в батальоне связи. Вот-вот самолет увезет их в Москву. Но, как это бывает в фильмах, – вдруг! Граница зашевелилась. ЧП. А какое? Никто не может сказать. Они в Управление, а там говорят:

– У нас такое! Что даже вам туда нельзя!

Поехали на аэродром. В последний момент в машину прыгнул мужчина, тоже с камерой. Плотненький, добродушный, даже уютный какой-то.

– Романов. Юрий.

– Откуда вы, Юрий?

– CNN. Стрингер. Тоже из Москвы.

На аэродроме загружался санитарный борт. Командир экипажа о москвичах даже слышать не хотел.

– Это боевая ситуация, мне пассажиров не надо!

Зданович, скрипнув зубами, с угрозой пообещал:

– Сейчас тебе все скажут!

Через десять секунд из распахнутого окна домика дежурных экипажей был слышен его крик:

– Але! «Вагон»! Мне командующего, пожалуйста! Полковник Зданович! Из Москвы!

Здравия желаю! Это Зданович! Вы помните… Да-да, я! Нам необходимо вылететь в место осложнения обстановки! Да! Три человека! Так точно! Есть!!!

Играя желваками, он вернулся к пилоту.

– Слышал?!

– Да.

– Нужно тебя дополнительно связывать с генералом?

– Садитесь.

Уже в полете Коняхин склонился к Здановичу:

– Я думал все, не возьмут. Хорошо, генерал так отреагировал.

– Какой генерал? С ума сошел? Я там сам с собой разговаривал, хорошо в домике никого не было.

Хроникеров перебросили на поляну рядом с тринадцатой заставой «Йол». А там – муравейник. Пограничники, танкисты, пехота, вертолеты вьются. Посередине Масюк.

– Так, Басманов!!! Тебе – взять вот эти две горки!

– Есть.

– Вцепиться зубами, но держать!

– Есть.

Обвешанный оружием парень сосредоточенно покивал и быстро ушел.

– Связь с заставой не появилась?!

– Никак нет!

– Так, давайте, саперы, вперед!

Оказывается, на двенадцатой заставе уже который час шел бой. Нападение.

И моджахеды, и таджикские боевики. Сколько их? Неизвестно. Много. Сначала Масюк пытался высадить ближе к обороняющимся своих десантников. Не удалось. Вертолеты к заставе подойти не могли, их обстреливали, окружающие высоты уже держал враг. Один вертолет боевики даже пытались затянуть на посадку, выходя на частоту авиации на русском языке. Пилоты быстро смекнули и послали боевиков подальше. Часть подмоги отправилась по горам, параллельно ущелью. Основные силы шли по дороге, постоянно снимая фугасы. Медленно двигались, очень медленно. Хроникеры не выключали свои камеры ни на минуту.

Ближе к вечеру у яблоневых садов кишлака Соригор навстречу колонне вышли человек тридцать оборванных, окровавленных пограничников. Все были с оружием. Увидев своих, они, как могли, построились. А Масюк уже командовал:

– Врача мне сюда! Мне нужен немедленно врач, вызывайте вертолет!

Лысый военный в выцветшем маскхалате, сильно заикаясь, доложил:

– Товарищ полковник, представляю вам личный состав двенадцатой пограничной заставы. Оставшиеся в живых находятся перед вами. Заместитель командира заставы лейтенант Мерзликин. Здравия желаю, товарищ полковник.

Масюк обнял его. Многие плакали. Раненых рассадили в теньке. Врачи срезали ножами их окровавленное тряпье и вязали бинты. Среди живых оказался тот самый Ваня из Липецка. Он тоже плакал. Его брат, начальник заставы Михаил Майборода, остался в окопах. Там многие остались.

На следующее утро оператор Романов склонился с камерой над одним из многих присыпанных пылью тел.

– Кто это?

Стоящий рядом офицер смотрел в сторону.

– А? Это… Патрон.

– Кто?

– Майборода.

Оглушенный накануне танковым выстрелом Романов никак не мог расслышать.

– Мальборо?

– Майборода. Михаил. Начальник этой заставы.

Двадцать лет спустя

Душанбе изменился. Фонтаны, проспекты… «Таджичка», обновленная и недоступная по цене. Дорогие машины. Европейские кафе под открытым небом. Плазменные экраны со жгучей рекламой. Бескрайний зеленый парк в центре города, там, где стояли полки́ двести первой дивизии. А над парком – гигантский государственный флаг. Управление российской погранслужбы осталось на месте. Вот только российских пограничников на Пяндже нет. Все передано таджикским коллегам. Поэтому большое Управление превратилось в маленькое Представительство. Генерал, десятка два-три офицеров, немного служащих.

Иван Майборода щурился и смотрел на солнце. Он то снимал кепку, почесывая лысину, то надевал ее вновь. Из тонкого, жилистого «брата полка» он превратился в кряжистого, средних лет мужичонку с быстрым, сметливым глазом. Мы гуляли по городу. Дима Коняхин, погрузневший полковник в штатском, а рядом я, тоже не помолодевший. Ваня оглядывался, но улиц не узнавал. Он здесь не был. Тогда, в девяносто третьем, его после прилета сразу перевезли в отряд, потом к брату.

Мы с Димой задумали поставить в истории с двенадцатой заставой последнюю точку. Ездили в Липецк, Оренбург, Рязань, Уссурийск, Хабаровск. Особо никто нам ничего не рассказывал. Только генерал Мерзликин в Москве, ну, и полковник в отставке Масюк, живущий на Дальнем Востоке. Масюк плакал. Дважды записывали его интервью, дважды он не мог удержаться. Плакал Герой России Евланов. Он толком ничего не объяснял, но, когда Дима уговорил его посмотреть хронику, у Евланова потекли слезы, он сорвал микрофон и ушел. Со словами:

– Я сейчас разобью ваш компьютер.

Участник боя, бывший солдат, которого мы нашли в Рязани, вообще отказался с нами общаться. Наотрез. Его жена объяснила: да он ничего не хочет слышать о Таджикистане. Мы с ним за пятнадцать лет никогда об этом не говорили.

А вообще, вроде все ясно, хронометраж событий известен, расследование проведено, есть живые свидетели, но… Что-то не то. Посудите сами. В начале второй чеченской кампании я случайно встретил на Ханкале одного офицера, подполковника. Узнал. Он был сотрудником военной прокуратуры, и я как раз встретил его на заставе. После боя. Еще капитаном. И вот он пришел ко мне в гости на чеченскую базу, а я взял да и навесил ему на камуфляж микрофон. Неожиданно. Попросил рассказать о старом расследовании. Подполковник долго молчал. Он сильно нервничал. Потом сказал:

– Я не буду ни о чем говорить.

И ушел. Позже, говорят, этот человек пропал. На него подали в розыск. То ли обвиняли в чем, то ли он сам по себе удалился. Не знаю. И связано ли его исчезновение с нашей историей – тоже не знаю. И вообще, жанр расследования – это не мой конек. Мне бы на войну, где герои сами все рассказывают, только успевай камеру направлять.

А в этой истории стало всплывать много слухов. Говорили, что Масюк за десять часов до нападения приказал поднять на командные высоты людей, но начальника заставы Михаила Майбороды в ночь перед делом на месте не было. Он-де приехал поздно. А Масюку докладывали, что все нормально, посты уже поднимаются в горы, вот-вот займут позиции. На самом деле никто никуда не ходил. А на вершинах утром оказались боевики, они-то и расстреливали заставу с высот. Еще говорили, что первым моджахедов заметил пулеметчик-таджик, но он сделал всего пару выстрелов и убежал, хотя мог сдерживать наступление долго, а его товарищи успели бы подготовиться к обороне. Еще утверждали, что начальник разведки убеждал Масюка до последнего: нападать будут на одиннадцатую заставу, о двенадцатой речи не было. Убеждал, пока не начался бой. Интересно, почему радиостанция так быстро вышла из строя и связь с отрядом моментально прервалась? Да еще этот приказ коменданта, запрещающий хранить боеприпасы в окопах. Склад первым же ударом был уничтожен, и патроны у обороняющихся оказались в большом дефиците. Но самое главное: уже в госпитале участники боя, мол, договорились никому из журналистов ничего не рассказывать. Нигде и никогда. Так, не так… Не знаю. Тогда в госпитале интервью Коняхину и Здановичу дал только Иван Майборода. Сказал, что обязательно останется служить, чтобы мстить.

И вот мы в Таджикистане двадцать лет спустя. Ваня служить не остался. Карьеры нигде не сделал. Жил простым работягой. Писал песни про войну, такие, солдатские, и пел их своим друзьям, подыгрывая себе на гитаре.

Перед тем как отправиться на место боя, мы пустились в долгое путешествие на север страны. Три тоннеля, два перевала. Нас ждал Мирбако Додоколонов, еще один бывший солдат-ветеран. Это он под огнем бегал в горящую казарму и приносил остальным в окопы цинки с патронами. Получил орден «За личное мужество». Для бесправного гастарбайтера, кладущего плитку в России, этот орден теперь как охранная грамота.

В кишлаке, у дома Мирбако, Ваню ожидало серьезное потрясение. На пороге стоял молодой, абсолютно седой парень. Иван обнялся с Мирбако. Вежливо поздоровался с незнакомцем:

– Добрый день. Иван.

– Да мы знакомы, служили ведь вместе. Я Азим. Помнишь меня …

Ваня сощурился, провел ладонью себя по щекам, будто проверяя небритость. Он смотрел на седого очень внимательно. Потом они обнимались, пили чай и водку на достархане. Мы с Коняхиным пошли в гостиницу, чтоб не мешать.

Тогда, в бою, оставшиеся в живых не взяли Азима с собой на прорыв. Он был тяжело ранен и не мог идти сам. Его положили рядом с заставой и забросали ветками. Азим видел, как моджахеды бродили по развалинам, как добивали раненых, как рубили лопатой голову кинологу-проводнику Елизарову. Это война…

А на следующее утро мы уже ехали на границу. Ваня периодически просил остановить машину и шел пешком. Я не видел, чтоб он волновался. Только все время курил. На развалинах он заплакал. Потом завыл.

Через год, двадцать восьмого мая, в Липецке проходил песенный фестиваль.

На сцене висел транспарант: «С праздником, дорогие пограничники». Вечером в пустом зале один из участников, Иван Майборода, встал перед этой надписью на колени и плакал. Его долго успокаивали и, наконец, увели. А утром Ваню нашли за кулисами. В петле. С запиской – «Простите меня, ребята».

Пришлось нам грязь и кровь мешать замызганной кирзою,

Пришлось кому-то умирать, чтоб всех прикрыть собою,

И, когда кто-то из боев назад не возвращались,

Друг перед другом никогда мы плакать не стеснялись.

(Иван Майборода)

Абхазия. Миротворчество(очередь вторая)
Военный язык. или пир горой

Я никогда не был в Абхазии. Кто-то из наших ездил туда отдыхать, потом кто-то снимать войну. Все мимо меня. Но вот однажды на «Вестях» прозвучало:

– Сладков, иди оформляй командировку.

– Таджикистан?

– Абхазия. Наши туда миротворцев вводить будут. Езжай – встречай.

Я, Рыбаков и Кукушкин. Внуково. На рейс опоздали. Вернее, чуть не опоздали. Багаж не сдали; пока бежали к трапу, рассыпалась сумка с кассетами. Когда оказались в салоне, у каждого язык был на плече. Небольшое ерзанье, чуткий сон и объявление:

– Самолет готовится совершить посадку в аэропорту «Адлер», пристегните привязные ремни!

Из раскрытой двери дунуло, как из печки. Жара. Пальмы. Вот это да! Они даже в Душанбе не растут. Дальше таксисты, переговоры. Нас довозят до пограничной реки Псоу. Через мост со всем скарбом пешком. Там свои таксисты, абхазские. Едем по щербатой дороге мимо разбитых мостов, объезжая воронки от снарядов и даже бомб. Два года здесь шла битва. Грузины пытались унять Абхазию. Мол, не уходи, останься с нами. Впрочем, вместо уговоров они подняли два боевых вертолета и вдарили по пляжам ракетами. Кому такое понравится? Вот и началась здесь война.

Горный серпантин перед Сухумом, или «тещин язык», как его называют абхазы, никак не заканчивался. От крутых поворотов уже начинало мутить. А потом появился город. Тоже частью разрушенный.

– Вам куда конкретно?

– Санаторий Московского военного округа.

– А, МВО… Вот, пожалуйста.

Такси уезжает, мы остаемся в темноте перед большими воротами, за железными прутьями которых виднеется часовой. В каске и с автоматом. Его угрюмое лицо говорит о нежелании с нами общаться. А мы вынуждены.

– Как нам попасть в штаб?

– Нельзя.

– Нам в пресс-центр группировки надо.

– Нельзя.

Я обращался к нему, как гражданский. Вежливо, мило, интеллигентно.

Это ошибка. «Error! Error!» Не надо было так делать. Объясню. Военные, как правило, понимают только военный язык. А он, как это вам помягче сказать… Несколько отличается от обычного. Помню, мы с моим бывшим сержантом, Серегой Суховеенко, с которым в училище вместе учились, как-то подъехали к КПП Звездного городка. Я был за рулем. Надо было проникнуть внутрь.

– Двигай к воротам!

– Серег, там наряд, не пустят.

– Давай-давай.

Мы еще не подъехали к воротам, а Сухой, высунувшись по пояс из окна моего «Дефендера» и выкатив глаза, уже орал на солдата:

– Что смотришь на меня!!! Отворяй!!!

Боец, не мигая, словно заколдованный, смотрел на нас и не двигался.

– Отворяй, кому говорю! Надо!!!

Тот сорвался с места и загремел засовом. Мы заехали в Звездный без всяких заявок и пропусков. Язык надо знать. Военный.

Здесь, в Сухуме, орать я не стал. Я подошел вплотную к воротам, зверски уставился на часового и, выдвинув челюсть, прошипел, как удав:

– Солдат… А ну, быстро пошел, покрутил ручечку ТА-57, связался с оперативным дежурным и передал для пресс-центра, мол, приехала группа из РТР. Бегом!

Знаете, сработало. Через пять минут к нам уже вышли двое взрослых мужчин в трениках и выцветших майках. И даже представились.

– Начальник пресс-центра полковник Герасимов.

– Офицер Управления информации Минобороны России полковник Лучанинов.

А продолжили весьма неожиданно:

– Водка есть?

– Есть… «Асланов»… Три бутылки… А закуска?

– О! Этого у нас море! Сейчас устроим! Пир горой!

Через секунду мы уже шагали в штаб. Он располагался в одном из жилых корпусов санатория. Нас поселили рядом с пресс-центром. Потом мы собрались у наших новых знакомых. На столе, сверкая, высились три литровые бутылки водки. Лучанинов долго хлопал дверцами шкафов и тумбочек, рылся в своем чемодане и, наконец, воскликнул:

– Есть!!!

В руках он держал консервную банку килек в томатном соусе. Я насторожился:

– Что это?

– Закуска!!! Давай разливай!

Вот тебе и «пир горой».

Миротворец на посту у реки Ингури. Дальше Грузия

Пул

Встретившие нас офицеры оказались персонажами замечательными. Они сразу, как бы это точнее сказать… Они подпустили к себе. И не в водке дело. Не было между нами вуали секретности, официальщины.

Александр Лучанинов – седой полковник лет сорока. Афганистан, Таджикистан, вот теперь Абхазия. Высокий, стройный, голова круглая, нос прямой.

Голос его, мягкий баритон, в любых сложных ситуациях неизменно меня успокаивал.

Лучанинов, или Луча, как мы прозвали его между собой, никогда не кричал. И никогда не терял присутствия духа.

Второй полковник – Виталий Герасимов. Невысокого роста, тоже лет сорок. Бывший танкист. Лицо чуть с прожилками. Голова слегка вытянута, волосы седые и вьющиеся. Отличительная черта? Никогда не унывающий человек. У него всегда хорошее настроение. Он тонок в формулировках, ироничен, всегда галантен и внимателен к окружающим. Утром Герасимов подвел нас к группе стоящих у штаба журналистов и определил план работы.

– Едем встречать войска. Вот, знакомьтесь, ваши коллеги.

Я поочередно пожал каждому руки.

– Сладков, РТР.

– «Красная звезда», Сергей Прокопенко (худощавый, белая кожа, черные волосы и такие черные пышные усы, ослепительно белая рубашка, белые парусиновые брюки и белые туфли).

– Сергей Каразий, «Рейтер», оператор (невысокий, худой, с узким лицом и длинными прямыми редкими волосами).

– Алекс Власов, тоже «Рейтер». Только Сергей – оператор, я – фотограф. Он из киевского бюро, я из Франции (небольшого роста, коренастый, весьма похож на актера Ван Дамма, только волосы черные, только тот слащавый, а этот внешностью чуть грубоват).

– Юрий Романов, CNN.

– Юра!!!

Романов. Как я ему обрадовался! Я еще не привык к таким встречам.

Это потом мне будет казаться, что по войнам путешествуют одни и те же. И мы будем встречаться на Кавказе, на Балканах, в Ираке, Сирии и так далее… С Романовым мы бок о бок трудились в Таджикистане. С ним всегда легко и спокойно. Уютный мужик. Он старше всех нас, ему лет пятьдесят. Кругленький весь, но не толстый, вечно улыбающийся. Не дежурно, а искренне. Кроме остальных положительных качеств у Романова чутье росомахи: если он здесь, значит, будет у нас работа, не застоимся.

Виталик Герасимов заложил руки за спину. Я заметил, это у него привычка такая. Осмотрев наш небольшой отряд, он продекламировал:

– Войска прибывают наземным транспортом, по воздуху и по земле. Предлагаю рассредоточиться, чтоб не толпиться в одном месте.

Так образовался наш маленький абхазский журналистский пул. Кто-то отправился в Гудауту на аэродром, кто-то в Сухум на вокзал. Мы снимали войсковые колонны, идущие со стороны Псоу. Говорили, что приедут контингенты из Киргизии, Таджикистана и Казахстана. Мы видели только наших. К вечеру объявили: в Абхазию зашли Коллективные силы по поддержанию мира. Полторы тысячи человек. Грузовики, броня, артиллерия. Ну, правильно, что еще нужно для надежного мира?

Космические яйца

– Мне кажется, что я скоро на каждой мухе буду видеть маленькие буквы – «МС».

Француз Алекс сидел в теньке, тянул папиросы «Gitanes» и рассуждал:

– Везде «МС»! На касках «МС», на машинах «МС», на повязках «МС»!

Полдень. Солнце стояло в зените. Нам всем было жарко. Полковник Герасимов обмахивал себя тетрадкой и усмехался:

– Алекс, не сходи с ума, чем больше «МС», тем меньше войны.

У Власова русские корни. Там, у себя в Париже, он жил вместе с родителями. Служил в Иностранном легионе пять лет. Искал, что бы найти взамен.

Увлекся фотографией, подписал контракт с «Рейтер» и поехал в Россию. Видать, за приключениями. Говорит, во Франции у него уже никого нет, кроме большого старого кота, за которым смотрит соседка.

– Давайте, ребята, собирайтесь. Сейчас поедете на разминирование.

Мы садимся в старенький желтый «еразик», и он, скрипя, влечет нас к линии соприкосновения с грузинскими войсками. За рулем молодой парень, местный абхазский журналист. Рядом в кабине его коллега, девушка с камерой и фотоаппаратом. Километра через два Герасимов начинает всматриваться в мелькающие дома.

– Так, Хасик, давай помедленнее! Стой! Приехали.

Нас привезли к недавно развернувшемуся лагерю саперов. К нам вышел капитан в КЗСе, ну, то есть в камуфляже защитном сетчатом, в зеленом берете, опять же с эмблемой Миротворческих сил «МС». Следом появились саперы и проводник с немецкой овчаркой. Капитан закурил, бойцы начали уныло тыкать щупами в твердую землю обочины, а проводник поволок своего пса вдоль дороги. Несчастная собака не слушалась и все время припадала к земле. А мы тем временем стояли, засунув руки в карманы. Обернувшись на нас, капитан выплюнул сигарету и взбеленился:

– Вы почему не снимаете!?

– А чего снимать-то?

– Как вам не стыдно! Мы с пяти утра на ногах! Собаки вон совсем выдохлись! Так вышли вот и показываем вам разминирование! Почему не снимаете?!

– И не будем снимать. Нам нужно снять разминирование, а не вот это вот шапито.

Герасимов уволок кидающегося в драку капитана обратно в лагерь. Тем временем местный репортер Хасик сообщил:

– Я знаю, где разминируют. На Ингури, у ЖД моста.

Дождавшись старшего, мы забрались в наш «еразик» и двинули на реку Ингури. Разбитая асфальтовая дорога сменилась грунтовкой. Было видно, что по ней уже давно никто не ездил. Француз Алекс засуетился:

– Мы куда едем?

– Тебе ж сказали, на разминирование.

– Тут мины.

– Че-го?!

– Я чувствую, тут мины.

Хасик и его сопровождающая рассмеялись:

– Да мы всю войну тут снимаем. Какие мины? Сейчас привезем вас и все покажем.

Русский француз не унимался:

– Дайте я тогда перед машиной пойду!

В конце концов проснулся Герасимов.

– Алекс, да уймись ты! Весь день сегодня бурчишь! То «МС» тебе не нравятся, то мины кругом. Паранойя какая-то.

Фотограф чертыхнулся, перебрался в просторный багажник микроавтобуса и, демонстрируя пренебрежение то ли к нам, то ли к опасности, лег, закинув ногу на ногу, и принялся листать какую-то толстую книжку.

– Вот и приехали.

Хасик и его коллега выпрыгнули наружу. Перед нами лежала большая поляна размером в футбольное поле. Она полностью была покрыта высокой, сочной травой. За поляной стоял ржавый железнодорожный мост через реку Ингури. На той стороне уже была Грузия. Слева виднелись заброшенные дома. На участках из-за буйных кустов торчали кроны деревьев, покрытые ярко-желтыми абрикосами. Герасимов, заложив руки за спину, прошелся к мосту по тропинке. Я двигал следом, на всякий случай ступая след в след. Тишина. Никакого вам разминирования. Вернулись. Я уже было полез в «еразик» поспать, как услышал треск ломающихся веток. Господи… Наши абхазские коллеги уже орудовали в саду. Они ломали кусты и, весело балагуря, собирали абрикосы.

Куда?! Мины! Я уже хотел закричать им, но мне на плечо вдруг легла рука. Я обернулся – не опуская камеры и не выключая ее, мне половинкой рта улыбался Романов. Потом он убаюкивающе кивнул мне и приник к видоискателю. Ну, дядя Юра… Ну, ты даешь. Прямо на живца сюжет ловишь.

А на следующий день мы снова были здесь. Только картина у моста была другая. Саперы опять пахали с пяти утра. Вся поляна была утыкана красными флажками с надписью: «Мины!» Все тот же капитан, расставив руки, остановил нас:

– Погодите, погодите! Сейчас танк с «яйцами» пройдет, и можно подойти к мосту.

Заурчал танк. Он проехал мимо нас, толкая впереди «яйца», ну, то есть КМТ, колейный минный трал, такую тележку с тяжелыми ребристыми катками. Чтобы проутюжить дорогу, обезопасить ее от противотанковых мин. Мы стояли и ждали. Только Романов опять включил свою камеру. Танк уже доехал до конца поляны, и вдруг… Да. Вдруг. Собственно… Вы когда-нибудь видели, как запускают ракету в космос? Ну, хотя бы по телевизору? Вот так и здесь. Я уж не знаю, что там зарыли в землю, какую бомбу или фугас. Но раздался хлопок, танк подпрыгнул, а трал улетел в небо. И не вернулся. Наверное, до сих пор его мотает по орбите вокруг Земли.

Мы молча переглянулись. Русский француз выставил вперед подбородок и покивал головой. А что говорить, и так все ясно. Романову опять повезло.

Page 4

На афганской границе появились два странных человека. Даже таинственных. Почему? Ну, во-первых, они были с автоматами и с видеокамерой. Что само по себе не вяжется. Во-вторых, один из них был военным моряком, капитаном второго ранга, а другой был пехотным старлеем. Что моряк здесь делает? До большой воды лететь надо часов пять. И в-третьих, эти люди ездили по границе и снимали все, что им заблагорассудится. Работали там, куда путь нам, репортерам, был жесточайше заказан.

А имели они, оказывается, секретное задание: запечатлеть на пленку арабского эмиссара, который мутил воду в приграничных таджикских районах. Его в горах Памира, в Хороге, как раз прищучили пограничники.

Кап-два звали Александр Зданович, старлея – Дмитрий Коняхин. Первый был широкоплечим, костистым и кадыкастым. Второй – просто долговязым. Первый служил в военно-морской контрразведке, только недавно вернулся из похода к берегам Японии. Второй был профессиональным оператором, в свое время закончил знаменитый ВГИК и только потом стал чекистом.

Сразу на границу они не попали. Летной погоды не было, и они застопорились в батальоне связи погранвойск в Душанбе. Прошел один день безделья, второй, третий. А ребята были весьма деятельные и, надо сказать, авантюрные.

– Саша, сколько можно сидеть? Либо мы сопьемся здесь, либо нос до затылка проковыряем!

– Хорошо, Дима, летим туда, куда летится.

Этим же днем они были на афганской границе. Их прикрепили к десантно-штурмовой заставе Дмитрия Разумовского. Это передвижная застава, она не сидит на месте. Разумовский? Удивительный человек. Молодой. Худой, вечно с автоматом и в выцветшем маскхалате. Очень дерзкий. Категоричный. Для него в жизни есть только два цвета: черный и белый. Во всем. В дружбе, в службе, даже за столом. Либо ты друг, либо пустое место. Если враг – тебя надо убить. Если и не враг и не друг, опять же, пустое место. Формально в подчинении Разумовского был натуральный сброд. Солдаты прибыли отовсюду: из Западной группы войск, то есть из Германии, из всех уголков России. Бывшие ракетчики, связисты, пехота. Их дразнили «гуманитарной помощью». Но под воздействием обстоятельств и под прессом своего командира они постепенно превращались в пограничный спецназ.

Вот и помотались с этим спецназом Зданович с Коняхиным в переходах, в переездах, посидели в секретах, засадах. Помотались, пока не оказались на заставе под названием «Баг». Ее маленький гарнизон как раз на днях отразил очередной налет.

Как бы вам поточнее описать это место… «Баг» стоит на отшибе, до отряда ехать и ехать. Я бы назвал такое расположение «каменным мешком». Бурная река Пяндж, делая крутой изгиб, туго обвивает заставу. Ширина реки небольшая, а на той стороне – красные горы. Высокие, нависающие над «Багом». И там же афганские кишлаки: Анжис-один, Анжис-два и так далее. И с таджикской стороны горы рядом совсем не мирные. Пограничники нынче воюют на два фронта: за-за речки по ним бьют моджахеды, с тыла стреляет таджикская оппозиция. Застава – как на ладони. Вдоль реки чахлый заборчик. Вокруг окопы, выдолбленные в окаменелой глине.

Начальник заставы, похожий на доброго медвежонка, старший лейтенант Дмитрий Бусурин, как назло, недавно перевез к себе из России супругу, батю-пенсионера и двухлетнюю дочку. Погостить. И тут началось. Обстрел за обстрелом. Везти в отряд родных было уже опасно, могли расстрелять по дороге. Вот и куковала семья Бусурина вместе с солдатами на границе. И тут настал час икс. В один момент поперли боевики со всех сторон. Нужно сказать, что перед этим на все заставы пришло распоряжение: боеприпасы в окопах не хранить, только на складе. Бусурин наплевал и растер. И хорошо сделал. Как только начался обстрел, он еле успел дочку в казарму закинуть. Выскочили все по тревоге, а в окопах уже боекомплект сложен, бегать под обстрелом не надо. Папа-пенсионер тоже за Калашников взялся, жена ранеными занималась. Отбились. Погибли сержант-контрактник Иванов из Иваново и рядовой боец из Душанбе. Семью Бусурина эвакуировали, а на заставу пришло подкрепление, а вместе с ним и наши чекисты-телевизионщики. Снимали быт, интервью записывали, пропылились и решили с оказией на пару дней смотаться в отряд. Окунуться в цивилизацию. Перед отъездом к Диме Коняхину подошел доктор Фаяз:

– Дима, ты не смог бы на обратном пути захватить в отряде физраствор. Не дай бог раненые, как помощь оказывать?

– Конечно, возьму.

В отряде Коняхин зашел в санчасть, и ему выдали огромную бутылку с этикеткой из белого лейкопластыря и с большой черной надписью: «Физраствор». Дима обнял ее и отволок в бронеколонну, которая повезла его и Здановича на границу. А на заставе их уже встречал начальник Дима Бусурин с бойцами.

– Быстрее разгружаем! А вы не стойте здесь, открытое место, обязательно стрелять будут!

Продукты, боеприпасы перекидали в казарму, колонна развернулась и проворно ушла. И тут к Диме явился доктор Фаяз.

– Где физраствор?

– Ой, а я его в танке забыл!

Фаяз бросился к рации:

– Колонна!!! Стой! Вернуть танк!!! Танк!!! Там физраствор! А если раненые будут, мне в них воду из Пянджа заливать!!??

Все закончилось благополучно, танк вернулся. Раненые были спасены.

Но бутыль эту Коняхин со Здановичем увидели еще раз. На ужине, когда из нее Фаяз разливал спирт и оправдывался:

– Это ж конспирация. Если б кто узнал, этот пузырь даже из отряда не выехал бы.

Знаешь, сколько ухарей по дороге? А так вот, пожалуйста, аперитив.

Следующим утром, чтоб прийти в себя, все полезли купаться – на заставе был отрыт великолепный бассейн. Все офицеры, человек десять. И капитан второго ранга тоже. Один Коняхин сидел в теньке и курил. И вдруг свист! РС! Снаряд реактивный. Взрыв! Слава богу, ближе к Пянджу, за заборчиком. Купальщики выскочили из воды, схватили автоматы, разбежались и застыли в мужественных позах. В окопах. Пять минут, десять…

– Отбой!

Защитники, пощелкав предохранителями, чертыхаясь, голяком возвращались назад. Кап-два Зданович в костюме Адама, выплевывая пыль, остановился возле Коняхина:

– Дим, ты снимал?

– Неа.

– Слава богу.

Машина времени

Я должен сделать маленькое отступление и сказать: чуть позже Зданович и Коняхин познакомились с нашим Ломакиным, оператором «Вестей». Через год. В одной интересной ситуации. И она тоже была связана с Таджикистаном.

Представьте себе почти загруженный самолет. Военный транспортный «Ил-76».

Посередине груз, а в корме, на рампе, двое военных. Турбины шумят. И тут в переднюю дверь по лесенке забирается еще один пассажир. Штатский. С камерой и тяжелой большой сумкой. Культурно поздоровавшись, Ломакин, а это был он, вдруг поинтересовался:

– Товарищи, а вы не знаете, там, на высоте, что может случиться с шампанским?

Военные оживились. Вы их тоже узнали, я имею в виду Здановича и Коняхина.

– А что с ним может быть?

– Не лопнет?

– А сколько у тебя его?

– Сумка. Десять бутылок.

Хроникеры закачали головами и зацокали языками. Коняхин участливо растолковал:

– Старичок, у тебя два выхода. Первый оставить сумку на бетоне, поздравив при этом аэродромные службы с удачной находкой. И второй… Сколько, ты говоришь, бутылок?

– Десять.

– Надо срочно их уничтожить.

– А иначе?

– Иначе – взлет, взрыв. А там скандал или вообще авария.

Шампанское выпили быстро, как лимонад на детском празднике. Самолет даже не успел набрать высоту. Тут появилась водка. Запас Здановича и Коняхина.

Едва Ломакин прикрыл глаза в алкогольной истоме, как его уже толкали в бок.

Над ним нависало лицо Коняхина:

– Собирайся, старичок, прилетели!

– Ой! Я так быстро никогда не летал.

– Что ж ты хочешь, мы ведь «машину времени» включили. Одной водки – три бутылки!

Московский квас

Снова таджикское лето девяносто третьего года. Мы вылетаем на границу все чаще. Нас уже хорошо знают и в Управлении, и на аэродроме, и в Московском отряде, куда обычно мы держим путь. Отряд обороняет самый опасный участок, это в его зоне ответственности происходят самые кровавые действия.

Начальник отряда – Василий Масюк. Молодой полковник. Выглядит, как киногерой. И ведет себя так же. Среднего роста, скуластый, худой, здесь, кстати, жирных военных нет. И еще он вечно насупленный и занятой. Лицом начальник отряда немного похож на певца Лещенко. Масюка можно видеть то возле штаба, активно объясняющего что-то группе обступивших его офицеров, то на вертолетной площадке в горном костюме с автоматом и картой. Он то летел на границу, то возвращался с нее пыльный и еще более сосредоточенный. Как-то мы попросили Масюка сказать нам несколько слов для записи, и он нам выдал:

– Я устал! Я устал охранять границу здесь. Но если мы отсюда уйдем, то будем вот так же воевать под Ростовом или под Астраханью.

В отряде мы ночуем в так называемой «приежке» – в одном из нескольких домиков, стоящих в ряд недалеко от штаба. В каждом тесная комнатка, в ней койки. Без кухонь, удобств и кондиционеров. В соседнем домике живет семья Бусуриных, эвакуированная с заставы «Баг». Вчера приезжал сам Дима, и мы выпивали. Вынесли стол на природу, нарезали арбуз и ели его под водочку. В пределах разумного.

Есть ли здесь проблема с водкой? В смысле, с ее наличием? Нет. Вы можете пройти мимо домов офицерского состава, оставив слева детскую площадку с каруселью, сделанной из несущего винта вертолета, и повернуть направо. Уткнетесь в запасные ворота. Они закрыты, но там, за железными прутьями, вы увидите толпу маркитантов. Это люди из местных. Разнообразия нет, вам предлагают лишь Русскую Водку. Правда, на этикетке написано по-таджикски «Араки-руси». Вы протягиваете за ворота сомоны, вам протягивают пузырь. Эта водка порой сильно отдает ацетоном, и от нее всегда болит голова. Но это ваш выбор.

Недавно мы были в гостях на заставе Бусурина. Впечатление? Я ж говорю – «каменный мешок». Как можно вот так жить, вдали ото всех, без надежды на помощь в случае чего, да еще границу охранять? Хотя… Здесь все заставы так существуют.

С «Бага» в Московский мы возвращались вечером в кузове одинокого грузовика. На каких-то шмотках, увязанных в плащ-палатки. Только выехали с территории, все наши попутчики развернулись и легли к левому борту, лицом к афганской границе, передернули затворы, загнали патрон в патронник. Все, готовы к стрельбе. Дима положил рядом со мной Калашников.

– На, Саня, на всякий случай. Вчера и позавчера наши машины обстреливали. Как сегодня будет?

Наутро, после арбузно-водочной встречи с Бусуриным, в отряде была назначена выставка. На плацу на брезенте разложили трофейные пулеметы, автоматы, гранаты, мины пластмассовые, итальянские. Это – с одной стороны. А с другой, на таком же брезенте, лежали трупы. Тел двадцать. Уничтоженные боевики. По мягкому от жары асфальту прогуливались какие-то гражданские люди и неизвестные военачальники. Работало несколько камер. Операторы нагибались над останками и трофеями и снимали детали. Несколько симпатичных женщин, взяв в кольцо Масюка, что-то записывали в блокноты. Это информационщицы: ТАСС, Интерфакс, таджикское агентство «Ховар». Под конец на плац, как на подиум, вывели пленных. Поводили по кругу, потом построили в одну шеренгу, дали снять. Впрочем, лиц пленных не было видно из-за грязных тряпок, повязанных на глазах. Одежда вчерашних моджахедов и боевиков напоминала облачение членов афганской делегации, недавно прилетавшей на переговоры в Душанбе. Такие же длинные рубашки, просторные портки и блины-пакули. Пару человек были в чалмах. Ну вылитые басмачи.

За редким исключением, жизнь в отряде была скучна. Я еще не мог определять в людях полезные для меня качества. Погранцы как погранцы. Это позже я научился видеть: вот источник информации идет, вот источник. Цинично? Может быть. А тогда знакомства часто не имели в себе профессионального смысла. И обычно перерастали в дружбу. Вот тут на выставке рядом со мной стоял высокий лейтенант-пограничник с круглым лицом и большими ушами. Я толкнул его в бок:

– Ты кто?

– Лейтенант Гаракоев, начпрод отряда.

У меня внутри аж потеплело. Я вспомнил вкус баночной рисовой каши с тушенкой. Сколько я ее слопал в армии, на полевых выходах… Тогда объелся, а теперь мечтаю. Инстинкт победил приличия.

– Начпрод? А есть что-нибудь перекусить? Человеческое?

Лейтенант взял меня за рукав и повлек. Через пару минут мы сидели в отрядной чайной. Я ел печенье, пил кофе со сгущенным молоком. Честно говоря, давился. Мне этот пищевой набор надоел еще неделю назад. А Гаракоев рассказывал.

– Я из Челябинска. Закончил Вольское училище тыловое. Старшиной роты был. Вот, попросился сюда.

Кофе и печенье были уже невмоготу.

– Старик, а есть что-нибудь наше, военное? Мяско там тушеное, кашка «дробь-шестнадцать»? Сало, может быть. С чесночком, а?

Гаракоев помрачнел:

– Знаешь, Саня, у меня на складе в холодильнике ребята наши лежат, погибшие. Иногда не успеваем переправлять.

Я поперхнулся.

На следующий день мы улетали. Перед убытием зашли в кабинет Масюка попрощаться. Настроение у начальника было приподнятое.

– Улетаете? Ну наконец-то оставляете меня в покое!

Я и не знал, что он так обрадуется. Надо бы каждый раз к нему заходить, поднимать боевой дух.

– Кваску московского хотите?

Масюк выставил запотевший графин. А у меня в голове все крутились слова Гаракоева: «В холодильнике… Ребята наши погибшие…» Я смотрел на Масюка и никак не мог понять, о чем это он.

– Блин… Квас? Из столицы возите?

Начальник пожал плечами:

– Да здесь делаем. Отряд-то Московский.

Брат полка

Советский Союз кончился. Многие военные разъехались по домам. Армяне в Армению, молдаване в Молдавию, прибалты в Прибалтику и так далее. Не все, но многие. И пограничники уезжали. Офицеры, прапорщики. А Масюк вон остался, сколько ни звали на Украину. Как? Граница же. Ее охранять надо. Вот так же царская стража оставалась на Пяндже, когда в Российской империи и революция уже свершилась, и война гражданская была в самом разгаре. Они и с нарушителями воевали, и с басмачами. Пока на помощь не пришли сотрудники ОГПУ. А теперь? На афганскую границу присылают в подмогу командированных. И быстренько развозят по всей границе. Путаница, конечно, неразбериха.

Однажды к начальнику двенадцатой заставы Московского погранотряда Михаилу Майбороде приехал родной брат Иван. В гости. Из Липецка. Парень был молодой, веселый, можно сказать, хулиганистый. Но прижился. Спал не у брата в отдельной комнате, а в казарме. Ел с солдатами, потом автомат ему выдали, и стал Ваня ходить с нарядом в горы. В засадах сидел, было, что и стрелял. В людей, естественно, в нарушителей. И те стреляли. Романтика. Понравилось на войне Ване. Брат хлопотал, чтоб его призвали на службу, прямо из Таджикистана. Лучше так, чем дома гулять.

А застава была дружная. В футбол играли. Офицеры против солдат. Проигравшие сортир чистили. Все по-честному. Соревнования по стрельбе устраивали. Не попадаешь? Опять пожалуй с метлой в отхожее место. Раз в неделю концерты устраивали. Одни выступали перед другими. Пели под гитару. Дни рождения отмечали. Даже брагу гнали – офицеры свою, солдаты свою. Первые в открытую, а вторых разоблачить никак не могли. Заводилой был сам Патрон, так за глаза звали Михаила Майбороду. Любили его подчиненные. Хоть и военным он был до мозга костей, но справедливость не забывал.

По лихости от него не отставал и заместитель лейтенант Мерзликин. Оторвиголова. Его с Камчатки прислали. То ли прислали, то ли выслали… Вызвали вот так в штаб и сказали:

– Офицер Смирнов отказался ехать в Таджикистан, рапорт написал на увольнение. Ты как, лейтенант?

– Я согласен.

Но стали вдруг на заставе происходить странности. Крысы убежали с продовольственного склада. Ушли, и все. Кобра уползла, которая жила на контрольно-следовой полосе. Вараны исчезли. Даже гюрза, которую Мерзликин подкармливал молоком, и та не являлась. Посудачили и забыли. Дел полно.

А Ваня так и жил на заставе. Без статуса. Формально – гостил, а так – от солдата его было не отличить. Все не хватало начальнику времени вопрос с призывом решить до конца. А что, бывали примеры, вон, в Великую Отечественную войну. Взять того же Ваню Солнцева, сына полка. А Майборода-младший, получается, – брат. Брат полка.

Хороший Султан

В Таджикистан слетаются вертолеты. Экипажи гонят их по небу со всей России. И сами на них воюют. Все меньше свободных мест на пограничной площадке на Душанбинском аэродроме, все плотнее стоят машины. Нам часто выпадает летать с экипажем «Ми-8» из Хабаровска. Командир Николай Макаренко, борттехник Анатолий и штурман Саня по прозвищу Борменталь. Коля высокий, худой, отличительная черта – усы у него мушкетерские. Анатолий тоже носит усы, но они маленькие и черненькие, как и его шевелюра. Штурман похож на раскладной ножик – он высок, слегка сутулится. И у него есть своя отличительная черта – длинные-предлинные пальцы. В полете, бывает, он тычет указательным перстом в стекло блистера, указывая Николаю, куда лететь. Все они воевали в Афгане, в Карабахе, даже в Приднестровье. Макаренко – летчик-ас. А летать здесь в горах ой как непросто. Здесь вам не равнина. Вертолет то подбрасывает вверх на солнечном склоне горы, то прижимает вниз, когда залетаешь в тень. Тяжко. Разреженный воздух, пыльные посадочные площадки, да еще и стреляют в конце концов.

Мы уже не удивляемся, когда в Душанбе на аэродроме нас ждет знакомый хабаровский экипаж. И мы уже чуть наглеем, хозяйничаем на борту. Рассаживаемся по привычным местам. Ломакин, с камерой, поддерживаемый Самолетовым, – у распахнутой двери. Джавдет у раскрытого иллюминатора – с другой стороны. Тоже готов к съемке. Лично я облюбовал место в конце салона за желтым запасным баком. Под зад я кладу два ящика с цинками. Они тяжелые и на виражах не елозят.

Обычно перелеты в Московский проходят спокойно. А вот вдоль границы могут и обстрелять. Однажды, когда мы шли вдоль Пянджа на пятнадцатую заставу, экипаж заметил, как по нашему вертолету палят с какой-то сопочки. Азартный Макаренко развернулся и стал заходить на духовское гнездо внаглую, прям в лобовую, пуская по противнику неуправляемые авиационные ракеты. При каждом залпе машина замирала, тормозила, потом чуть проседала вниз. Анатолий добивал врага носовым пулеметом. Вертолет резко накренился влево, подставляя под очереди с земли правый бок. Борменталь отвечал, высунув ствол автомата прямо в сдвинутый блистер, не вставая со своей штурманской «чашки». Ему вторил прикомандированный бортовой стрелок. Дымя зажатой в зубах папиросой, он, еле удерживая в похмельных руках конвульсирующий пулемет, заливал свинцом все горы подряд. Ломакин с Джавдетом метались по салону, меняя ракурсы.

Стрельба закончилась так же быстро, как началась. Машина выровнялась, Самолетов открыл дверь в кабину:

– Коль, мы хоть попали?

Макаренко быстро обернулся и отвернулся, успев прокричать:

– Вряд ли!

А мы уже заходили на посадку возле «Пятнашки». На земле я увидел сгоревшую БМП с букетиком свежих алых тюльпанов на ржавой броне. Встречающий нас офицер объяснил:

– Тут нападение было, вот, в апреле. Нас пехота поддерживала, из двести первой дивизии. Танк подорвался на мине. Лейтенант погиб, Оловаренко. Говорят, на днях Героя дали. Посмертно.

Макаренко, почесывая затылок, поинтересовался:

– Нам тоже сказали вас поддержать. Что надо?

– Да вон там засели сволочи и портят нам кровь. Стреляют. То из пулемета, то из миномета. – Офицер указал на уже знакомую сопочку. – Десантники сейчас полезут ее брать.

К вертолету подошли парни в выцветших «горках», с «лифчиками», набитыми автоматными магазинами, – десантно-штурмовая застава.

– Можете НАРами по ним долбануть?

– Да мы долбили уже.

– Видели. Но вы же на контрольный круг не заходили? Попали-нет?

Макаренко снова почесал затылок.

– Остались у меня ракеты. Долбанем. Только человека дайте местного, чтоб точно указал, куда стрелять.

Двигатели снова зашелестели. В салон вместе с нами забрался сержант-пограничник. Почему-то с овчаркой.

– Это Султан. Он спокойный.

Мы взлетели метров на восемьсот. Погранец азартно тыкал в блистер:

– Вон!!! Вон они!!!

Сноп огня. Теплое дуновение в открытые иллюминаторы. Вертолет снова присел. И тут началось ужасное. Султан с диким воем ринулся в кабину пилотов. Машина заходила из стороны в сторону. Пес тонко скулил и рвал комбинезон Анатолия. Наш проводник с выпученными глазами метался вокруг:

– Фу!!! Султан, фу!!!

Оторвав овчарку от борттехника, пограничник зачем-то начал ее чесать и громко хвалить:

– Молодец, Султан, молодец! Хорооооший пес, хоооороший!

С хабаровским экипажем вертолета. В центре – жертва машины времени – оператор Александр Ламанин

Вертолет снижался, погранец оправдывался:

– Он не специально, перепугался. Он не специально. Он спокойный. Хороший пес!

Когда редуктор перестал крутиться и пса увели, Макаренко выпрыгнул на красную глину, закурил и задумчиво произнес:

– Хорооооший пес. Хороооший. Чуть не упали.

Page 5

Пул у нас подобрался чудесный. Возьмите хотя бы Серегу Прокопенко из «Красной звезды». Ну, тот, что весь в белом. Так вот, постепенно его одежда стала чернеть. Попробуйте поездить в таком наряде на броне, потаскаться по пыльным постам, поскачите из «еразика» в грузовик и обратно. А почему Серега оказался весь в белом? Тут история. Шел он себе, шел на работу. Вернее, на службу в редакцию. В Москве жара, вот он и оделся сугубо по-летнему. Только зарулил в кабинет – звонок. Главный редактор.

– Прокопенко?!

– Я, товполковник!

– Быстро собирайся, летишь в Абхазию.

– Так надо домой заехать…

– Самолет через два часа. Дуй на Чкаловский!

– Есть…

Вот и весь секрет. Развернули Серегу и пыром по копчику. Даже переодеться не успел. Но не в этом суть. Через неделю из «Красной звезды» примчалась подмога. Петя Карапетян. В точно такой же белой рубашке, в белых парусиновых брюках и белых туфлях. Вот такой внешний вид. Как вы считаете, почему?

И вот теперь, когда мы выходим на море купаться, Прокопенко и Карапетян, игнорируя водные процедуры, прогуливаются по береговой гальке под ручку, как двое умалишенных. Перешептываются, обсуждают что-то. Наверное, боевую готовность редакции. О ее способности молниеносно выслать своих корреспондентов в любую точку планеты. Или просто жалуются друг другу на своего командира.

А тут Серега Каразий из «Рейтера» в своем номере развернул спутниковую тарелку. Нам на зависть. Чудо техники, что говорить. Наснимал он, скажем, за день материал, пришел домой, протянул проводки от тарелки с камеры, чпок кнопочку – и картинка уже в Лондоне. Да что там картинка, Серега еще и звонит кому хочет через свою тарелку. Виталик Герасимов заинтересовался такою возможностью.

– Серег, а можно домой позвонить?

– Виталь, конечно, можно, но дорого, черт.

– Сколько?

– Пятнадцать долларов минута.

– Дороговато для российского полковника.

– Там, правда, режим есть: платит принимающая сторона. Ей счет придет.

Поговорили и забыли. И вдруг Виталик опять к этой теме:

– Серег, все-таки пойду позвоню.

Ушли. Мы подождали. Каразий вернулся. Недоуменно пожал плечами.

– Уже минут десять болтает.

Вернулся Герасимов. Сел, закурил как ни в чем не бывало. А меня жгло любопытство. Да ведь он баксов на двести наговорил.

– Не жалко, Виталь?

– Чего?

– Да денег.

– А, денег… Да я соседям позвонил. Попросил, чтоб жену позвали. Так лучше.

– Конечно, лучше. Счет-то им придет.

Виталик махнул рукой:

– Да мы все равно в ссоре. Пускай чешутся. Поехали лучше работать. У нас сегодня опять разминирование. Вернее, уничтожение боеприпасов.

На этот раз ничего героического не произошло. Работали мы в населенном пункте Приморский. Вместе с полковником Саламахиным, профессором из подмосковного НИИ по саперному делу. Пока доехали, замучались. Профессор то и дело останавливал наш БТР и колдовал над каждой встречной воронкой, обводя ее кромки попискивающим миноискателем. Мы потихоньку роптали, не смея высказывать свой протест вслух. Саламахин был признанным светилой в вопросах минирования и разминирования. Гуру бомб и тротила.

Саперы миротворческих сил. Везде аббревиатура «МС»

В Приморском нас ждала целая свалка старых снарядов. То ли их не успели по кому-то пустить, то ли успели, но они не сработали. Тем не менее бойцы брали их на руки, как грудных детей, и в жарком мареве, колонной, затылок в затылок, несли к Черному морю. Там под руководством профессора складывали их на берегу. Операторы снимали, а солдаты все несли и несли. В итоге Саламахин обложил боеприпасы тротилом, и этот склад рванул, сотрясая окрестности. А сюжет об этом вышел в вечерних «Вестях». Но тут, на ужине, за стаканчиком чачи, выяснилась еще одна важная деталь минувшего дня. Я нежданно-негаданно стал звездой CNN. А все очень просто. Романов стоял и снимал колонну бойцов, несущих снаряды. Снимал, так сказать, на длинном фокусе. Картинка получалась очень красивой, глубокой, со смыслом. Бойцы вышагивали аккуратно, с напряженными лицами. То, что надо. Любуясь своей работой, Юра не заметил, как на заднем плане появился я. И не просто появился, а влез в кадр, справляя нужду. Ну, решил побрызгать и все. А в Лондоне, на монтаже, решили пожертвовать моралью и вставили этот момент в репортаж. Теперь и я, и саперы, и Саламахин вошли в историю. Навечно.

Домашний салют

Командующий Миротворческими силами генерал Якушев предложил нам снять его переговоры с грузинскими представителями. Естественно, мы согласились. Нам выделили армейский «уазик», и мы в составе колонны рванули в Сванетию. Сначала вдоль берега моря, а потом по горам. Через Кодорское ущелье. Прошел час, и мы въехали в облака, разрезая их «уазиком», как самолетом. Ехали еще час, и открылась перед нами сюрреалистичная картина. Представьте – горное ущелье, волнистая дорога, идущая над рекой. А на дороге – желтые городские автобусы, голубые троллейбусы. Не хватало только трамваев. Оказывается, братья-грузины, когда из Абхазии отступали, решили прихватить с собою побольше добра. Ну, там, ковры, мебель, стройматериалы. А в чем везти? Вот и решили использовать городской транспорт. Волокли его на прицепе. Не рассчитали. Бросили. Теперь мы весь этот бродячий автобусный парк старательно объезжаем.

В населенном пункте Латы мы совершили привал. У поста добровольцев-казаков из России. Замминистра обороны Абхазии, по-моему, по фамилии Табахия, зашел к ним, поприветствовать. И тут же начал кричать:

– Это что такое!!!

– Это от комаров…

– Я вам дам от комаров!

Табахия выволок на свет несколько кустов конопли ростом с кремлевскую елку.

– А ну сжечь! Тоже мне, анашой с комарами борются!

В Сванетии нас ждал главный сван Эмзар Квициани. Добрались мы к нему лишь в середине дня. Познакомились. Молодой парень. Огромный рост, сам крепкий, но не полный, нос крючком, черная борода. Одет – армейские портки, черная майка, а поверх меховая жилетка. Про него говорят, мол, до войны интересовался сельским хозяйством. Даже учился, то ли в Волгограде, то ли в Новосибирске. А по другим сведениям, Квициани закончил пехотное училище в Киеве, еще в советские времена. Так или иначе, в начале девяностых он организовал сванский отряд «Охотник», с которым и воевал в Абхазии. Естественно, на стороне Грузии.

Переговоры проходили странным образом. Все-таки они больше напоминали пьянку. Мы все, и сваны, и приехавшие российские миротворцы, абхазы, поляки и шведы – военные наблюдатели ООН, встали в круг. Посередине накрыли поляну, огромные пузыри с чачей и с мандаринами в роли закуски. Протокол был такой – каждому в руки дали полный стакан. И присутствующие по очереди, по кругу, произносили тосты. Ясное дело – за мир, дружбу. После первого круга датчанин присел на камушек. Поляк курил и улыбался. Наши только порозовели.

В конце концов к Эмзару пришел посыльный и сообщил, что у него родился сын. Да… Я знаю, что на Кавказе есть традиция: когда люди радуются, они стреляют в воздух. Ну, там, из ружья, из автомата. В крайнем случае из пулемета. Эмзар Бекмурзаевич превзошел мои представления о домашних салютах. Он бил в небо из зенитной установки ЗУ-23.

О чем грузины и абхазы договорились, я так и не понял. Разъезжались мы поздно. Помню только, что они обнимались и целовались в конце. Наверное, решили установить мир. Главное, чтоб с утра не передумали.

Заколдованный автобус

Абхазия – весьма своеобразная страна. Земля здесь настолько плодородная, что, кажется, воткни в нее лопату, не штыком, а черенком вниз, и деревяшка прорастет. Да еще плоды давать будет. Пляж? Каменистый, галька. Босиком больно ходить, зато море чистое. Кухня? Вот тут особый разговор. Если вы хотите поесть что-нибудь этнического, пожалуйте в апацху. Что это такое, вы спросите. Кафешка. Стены, плетенные из лозы. Крыша. Посередине апацхи располагается очаг. Над ним, на цепи, тянущейся от высокого потолка, висит огромный казан. Для приготовления главного абхазского блюда в казан наливают воды. Доводят ее до кипения. Тут настает черед кукурузной муки. Ее сыплют в кипяток, помешивая образующуюся белую жижу. Получается мамалыга.

Там, наверху, над очагом висят куски мяса и гигантские таблетки абхазского сыра. Все это дело коптится. И вот когда вам подают тарелку с кашей, в придачу вы получаете нарезанные кусочками мясо и сыр. Вы берете эти кусочки и втыкаете в мамалыгу, разогреваете их, так сказать. Заодно сообщая каше неповторимый вкус и аромат.

Что пьют в Абхазии? Лимонад. Тут чуть ли не в каждом дворе есть свой заводик. Вино домашнее пьют. И красное, и белое. Чачу пьют, перегнанную из вина. Если чача добротная, утром у вас не будет болеть голова.

Но чтоб пользоваться всеми этими прелестями, необходимо время. Надо врасти в обстановку, распробовать, в какой апацхе кухня вкуснее, где чача почище. У нас таких возможностей нет. Мы пашем на ниве новостей. А посему… Если нам и хочется полакомиться алкоголем, мы покупаем в ближайшем ларьке вино и чебуреки. Выбор вина невелик. Лучше всего брать «Букет Абхазии», или как он звучит на местном – «Абсны абукет». Ну, вы поняли, прибавляете к слову впереди буковку «а» – и все, вы уже перевели его на абхазский. Да, о вине. «Букет» – штука вкусная, только хлопья осадка на дне бутылки настораживают. Но это поначалу, к середине вечера беспокойство уходит.

И вот однажды «Абсны абукет» сыграл с нашей съемочной группой злую шутку. Договорились мы с главным военным наблюдателем местной миссии ООН об интервью. Это был полковник из Швеции. Он располагался в соседнем корпусе этого же санатория МВО. А как договорились, пообещали, что интервью главы миссии пойдет не только на РТР, но мы передадим его еще и в бюро шведского телевидения в Москве. И это было чистой правдой. Мы сидели и ждали команды на выход. Час, два, три. Жара. Воды в кране нет.

– Что у нас там есть из попить?

– Да нет ничего. А, стоп. Вино есть. «Абсны». В холодильнике.

Представляете, холодненькое. Можно же глотнуть по стакашке, не повредит. Так и сделали. Еще час ждем. Прихлебываем. Уже совсем было расслабились, а тут посыльный – тук-тук в дверь.

– Вас зовут.

Вот и пошли мы к полковнику из Швеции в кабинет. А мне что-то так смешно стало. Нелепость какая-то. Жара, пляж под боком, вино ледяное, а мы работаем. Да еще интервью придется сейчас брать на английском. А я говорю на нем через пень-колоду. Так и зашел к нему, хихикая. Пока ставили аппаратуру, ооновец завел разговор. А кто, мол, там у вас в Москве руководит шведским телевизионным бюро. А я помню? Стал вслух вспоминать:

– Ева… Ева-Ева…

Полковник улыбался и ободряюще кивал головой. Ну, я и ляпнул:

– Ева Браун.

И сам засмеялся. Надо же как. Не туда попал. Взял, да и назвал ФИО подружки Гитлера. Швед сделал вид, что ничего я такого и не сказал. Но шероховатости у нас в тот день не закончились. Сначала Рыбаков гонял его по коридорам корпуса в синей ООНовской каске на голове. Перебивки снимал. А потом захотел запечатлеть полковника за его рабочим столом. И стал перекладывать документы на его столе, чтоб покрасивше все было. А тут сквозняк, ветер. И унесло служебные бумаги Главы миссии военных наблюдателей через балкон на улицу. Как будто листовки пропагандистские с вертолета выкинули, вот так все выглядело. Хорошо, что мужчина он оказался сдержанный и покладистый. Отпустил нас с миром. Правда, я приехал в Абхазию как-то еще раз, и нужно было связаться нам с военными наблюдателями не помню по какому поводу. Я похвастал:

– Да меня там все знают.

И действительно. Швед запомнил нашу встречу. Когда он вышел на порог и увидел меня, то всплеснул руками, и сказал почти по-русски:

– О май Гад! Сладков! Что я такого сделал, что ты опять здесь!

Но я вынужден вернуться к моему рассказу о моей первой командировке в Абхазию. Вернее, к ее завершению. Все было так. Опять мы поехали на уничтожение найденных боеприпасов. В этот раз нам выделили санаторский автобус, новенький желтенький ПАЗик. Главным был НИС, начальник инженерной службы Миротворческих сил. Полковник – с татарской внешностью, именем и фамилией, высокий, стройный, усатый – настоящий воин. И вот он привез нас на ту сторону Ингури к каким-то заброшенным каменным строениям. Что там делали саперы? Они складывали танковые снаряды кучкой на дно огромной авиационной воронки, накладывали тротил и поджигали бикфордов шнур. Все прятались. Звучал взрыв, и дальше опять складывали. Снова шнур, снова взрыв и так далее. Так провозились до обеда. А потом младшие офицеры вышли к НИСу с рацпредложением:

– Товполковник, а давайте загрузим воронку по полной. Все сложим. Шнур отмеряем подлиннее, подожжем, сядем в автобус и поедем себе. Пока горит, успеем уйти.

Гигантский взрыв на Ингури

НИС пожевал ус и согласился. Сказано – сделано. Закидали воронку снарядами по кромку, подожгли шнур. Все по плану. Заскочили в автобус. А он что? Правильно, не заводится. Послушали мы еще полминуты, как дедушка-водитель крутит стартером, и разбежались кто куда. Чтоб вы понимали степень ажиотажа – пока укладывались за камнями, я успел локтем разбить стекло в рыбаковских очках. Помню взрыв. Атмосферу болтануло, как во время землетрясения. Помню НИСа. Он почему-то не отбежал от автобуса. Просто сидел на корточках на дороге и неистово крестился. А вокруг него падали огненные шары размером с баскетбольный мяч. Мы еще долго лежали в укрытии. Автобус, ясный перец, стоял без стекол. И надо же, завелся после взрыва по первому требованию. По дороге, через три километра от места взрыва, мы наехали на один из наших постов. Из укрытия навстречу выскочил офицер.

– Что у вас там было?! Нас осколками так осыпало, мы аж в окопах засели по тревоге.

НИС ничего не ответил. Да он и всю дорогу молчал. Наверное, думал о путанице религий. А что касается меня… Так я после этих мин и взрывов уже дома, на даче, не то что в кусты старался не лезть за малиной, даже с асфальта сходить опасался. Привычка, тротил твою мать!

На базе саперов МС России. Как работать, никаких карт минирования и минных формуляров

Чечня. Обратная сторона войны(очередь третья)

весна 95-го года

Прелюдия

Что такое Моздок? Это вам не просто перевалочная база, стоящая вдалеке от войны. Здесь есть свои герои. Сюда прилетают начальники, но не все они потом идут в бой. Зачем? Орден и так можно получить. И удостоверение участника боевых действий.

Сколько таких заветных книжечек на руках? Миллионы. Есть формальные ветераны, которые, кроме Моздока, ничего не видели. Иногда паркетному служаке достаточно передать из Москвы командировочный, а в Моздоке верные люди его отметят «как надо». Есть печать? Есть. И ты уже фронтовик. Как тот солдатик, чей Калашников не остывает от стрельбы в грозненской мясорубке. Как комбат, охрипший, простывший, контуженый, отказывающийся ехать в тыл от своих бойцов. Теперь и ты можешь скромно упомянуть о себе в льготной очереди на квартиру. Можешь пробросить фразу тихонько, в курилке, мол, «мы, фронтовики». Можешь, в конце концов, крикнуть громко на какой-нибудь пьянке: «А я что, не был?!»

Проходящие службу в Моздоке – не на войне, а при войне. Хотя… Есть здесь и реальные люди. Вон вертолетчики – по пять раз в день взлетают и, если повезет, возвращаются, привозят усталый спецназ, раненых и убитых, дырки в своих фюзеляжах…

Моздок – это рубеж. Когда ты летишь «оттуда» на побывку, у тебя свербит в груди от радостного томления… Ты ждешь, когда машина коснется шасси посадочной полосы, когда со скрежетом остановится над головой несущий винт. Борттехник откроет дверь, выкинет наружу маленький трап. Ты подождешь, пока вынесут раненых, потом сам соскользнешь на бетон. Свободен! Хочешь – езжай в город, в кабак; хочешь – иди на КП, узнавай, когда в Москву пойдет ближайший «почтовик». А можешь сесть на такси и умчаться в Минводы, чтоб улететь с комфортом на «Аэрофлоте». Здесь никто не остановит: «Стой, там духи!!!» или «Стой, стреляю»! Ты не наткнешься на табличку с надписью «Мины». Потому что это Моздок.

Если оставить военную базу и пройтись по городу, вам встретится множество серых кафе. Это не места отдыха. В них заливают страх и тоску. Убогие забегаловки: засиженные мухами стены, столы, покрытые грязной клеенкой. В баре – паленая осетинская водка и кабардинский шмурдяк, именуемый коньяком. На закуску вам подадут салат из капусты, борщ и котлеты. В лучшем случае кусок вареной курицы. Посетители – небритые милиционеры, с лицами, опухшими от дешевого алкоголя, в серых бушлатах и с автоматами. Иногда в эти кафе заглядывают журналисты, иногда военные, прилетающие из Чечни. Бывают ребята из ОМОНа или из СОБРа, сопровождающие в тыл какого-нибудь «важняка».

А вот новички, которые только едут в Чечню… Их такие условия пугают. Они в кафешках не столуются. Это потом, на обратном пути, одурев от сухпайка и казенной каши, они будут здесь ужинать с большим удовольствием.

Моздок – это еще и пресс-центр, трещащий по швам от набивающихся в него журналистов. Иностранцы добираются через Нальчик и Минводы. Берут такси и едут сюда. Часами простаивают на КПП. Потом в сопровождении военных прибывают в пресс-центр. На втором этаже в большой пыльной комнате они сутками ждут, в надежде получить разрешение снять войска. Услышав ответ, как правило, отрицательный, они матерятся по-русски, разворачиваются и уезжают. В Гудермес, в Аргун… Туда, где Дудаев. Успешно получают индульгенцию министра информации Ичкерии Мовлади Удугова и снимают боевиков. Я не забуду шведскую журналистку, взрослую даму, плачущую навзрыд. Мне было ее по-человечески жаль. Это ж надо, отмахать из Европы тысячи километров, чтоб получить от ворот поворот. Тем временем за кордоном крутят сюжеты о зверствах военных, страданиях мирного населения и подвигах «бойцов чеченского сопротивления».

А для меня Моздок – территория очищения. Приезжаю сюда, и уходят все заботы, переживания, проблемы. Все, что волновало дома, теряет ценность. Я улетаю за Терек новым человеком. Без прошлого и будущего, имея лишь смутное настоящее.

Что со мной произойдет там, в Грозном, сегодня? Я не знаю.

Но эта война в Чечне для меня началась не вдруг. Была прелюдия.

Независимая и ужасная

Первый раз я оказался в Чечне еще до войны. За три месяца. Никто не заставлял. Просто сказали: «Хорошо бы съездить». Вокруг Чечни уже стояла блокада. Телефон. Набираю Грозный:

– Можно приехать?

– Приезжайте, если вас свои же по дороге не шлепнут.

Нормально…

– А приеду, куда обратиться?

– В резиденцию президента Ичкерии. Спросите Ширвани Пашаева.

– Спасибо.

Там есть дудаевская власть. В Грозном. Рядом, на равнине, есть оппозиция. Ага… С официальными «грозненцами» я уже поговорил. Для страховки ищу дополнительные выходы. Того, кто хоть чем-то сможет помочь в командировке. Задача: узнать, что там происходит в этой Чечне. Разобраться. Написать, снять сюжет. Мне дают телефон человека из чеченского нефтяного министерства. Это, как я понял, контакты оппозиции. Той, что с Дудаевым в контрах. Запутано все. Тут и там чеченцы, и они борются друг с другом. Кручу пальцем телефонный круг. Говорят: «Прилетайте! Провезем! Сперва в Ингушетию, а потом в Грозный, только захвáтите с собой еще человека. Она из Америки».

Летим. Я, оператор Володя Рыбаков, видеоинженер Андрей Коляда. Я работал с ними уже. В Абхазии и Приднестровье. Вова похож на революционера-бомбиста или студента-народовольца. В фильмах про революцию я таких видел. Высокий, поджарый, с черной окладистой бородой. С длинными черными волосами. Голос – баритон. Хотя он не слишком часто им пользуется. Молчун. Дальше… Он в очках. За линзами – умные и… глубокие глаза. Да… Разве про глаза говорят «глубокие»? Нет, наверное. Но когда я встречаюсь с Вовой взглядом, боюсь утонуть в почти ощутимой бездне его невысказанных мыслей и потаенных знаний. Впрочем, в быту Рыбаков абсолютно предсказуем и комфортен. Сдержан, скромен, в эмоциях экономен. Хотя… Может он иногда вдруг, листая «Спорт-экспресс», азартно хлестануть себя по коленке ладонью, вскочить, нервно пройтись туда-сюда по комнате и воскликнуть: «Во блин!!! Вот «Зенит»!!!

После такой ажитации Рыбаков обычно достает коробочку с табаком, листик специальной бумаги, машинку для самокруток, и через полминуты закуривает любимый «Жетан». И это не понты. Обычные операторские финтифлюшки. Да-да, операторы, как правило, известные оригиналы. Любят обвесить себя портативными фонариками, карманными пепельницами, швейцарскими многофункциональными ножичками (обязательно чтоб в наборе зубочистка была), складными серебряными стаканчиками и т. д. и т. п. И еще… Вова – из Санкт-Петербурга. Как и все питерские, он обожает Довлатова, болеет за родную команду «Зенит» и старается не ругаться матом. И мы его не провоцируем. В работе Рыбаков неутомим, изобретателен и прилежен. Он талантливый оператор, стремящийся не к ремеслу, но к искусству.

Андрей Коляда. Инженер. Его кафедра – звук и бесперебойная работа камеры. Коляда молод, худ, русоволос, ушаст, курнос, в словесных перепалках ершист и остер на язык. И, по-моему, его острота, неуступчивость – та самая система защиты, которую молодые люди берут на вооружение, когда едва набирают вес в коллективе. В работе Коляда подвижен, в быту уютен. Голос у него писклявый, но нам хором не петь, нам снимать. И поэтому все хорошо.

Я. Я… Ну, вы меня знаете! Высокий голубоглазый блондин с объемными бицепсами и вьющимися волосами. Шучу. Я худ. Длинный нос (кривой и с горбинкой) соперничает с выступающим вперед кадыком. Я даже немного похож на Кису из «Двенадцати стульев» в исполнении актера Сергея Филиппова. В молодые годы, естественно. Стрижка у меня «а-ля воин-контрактник», с топорщащимся на затылке клоком волос. Да, еще у меня большие уши. Висящая на узких плечах майка, вздувшиеся на коленках штаны. Я бывший офицер, взяли меня в репортеры недавно, и мне есть кому что доказывать. Я неусидчив, желчен и абсолютно не перевариваю конкурентов. Поэтому влеку за собой группу по непроторенному пути, непременно заглядывая по пути во все будки с надписью: «Не влезай, убьет!»

Наш довесок, наша вынужденная попутчица, американка, приехала прямо в аэропорт. Пожилая тетя, худая, как велосипед, в черном платье и с ноутбуком (надо же, в 94-м году!). Официально – специалист по этносу Северного Кавказа. Конечно! Знаем мы таких специалистов! Из Центрального разведывательного управления. Какой же кретин сейчас по собственной воле рискнет дунуть в Чечню? Поговорки собирать и предания… Ага! Местá дислокации войск, расположение штабов и складов… Мы-то ладно, как говорят в армии, у нас «судьба такой!».

Владикавказ. Встречают двое. Одному лет тридцать, другому сорок. Везут в Ингушетию, в Малгобек. Старая квартира на третьем этаже. Дом обшарпанный внутри и снаружи. Успокаивают: «Только переночуете, а завтра перебросим в Грозный».

Квартира явочная, что ли? Пара комнат. Мебель советская, поблекший лак. На кухне даже тараканов нет. Кто здесь последний раз ночевал? «Может, перекусить чего найдем? Есть тут у вас рынок или магазин какой-нибудь?» – «О! Это не проблема!»

Ну, а дальше… Мы-то не пили. А вот наши опекуны… Через час один, помоложе, барабанил что есть силы по дну перевернутой грязной кастрюли (мы в ней сварили курицу), другой приставал к американке, предлагая то потанцевать, то пойти с ним прогуляться. Старушка вяло отказывалась. Еле утихомирили артистичных джигитов.

Мой опыт общения с кавказцами минимален. В военном заведении, что я оканчивал, учились армяне, грузины, азербайджанцы… Какая нам была разница? Все общее, никаких привилегий и льгот. В папахах никто не ходил. Равняйсь! Смирно! И так далее. Помню, кто-то из горцев обратился к начальству: можно, мол, усы отпустить, типа у нас в народе так принято. Разрешили. Все, больше никаких чаяний и желаний. А тут, в новой России, всяк своеобразен. Каждый народ про свои обычаи вспомнил, про независимость. Вот и Чечня тоже. Опальный президент Дудаев, однокашник моего папы по Военно-воздушной академии имени Гагарина, заявил: «Отсоединимся, и будет у нас Кувейт!» Я не гостил в Кувейте. Возможности не было. Служил в армии, когда Саддам Хусейн из Ирака зачем-то в этот Кувейт полез. Американцы его щелкнули по носу. А у меня впереди Чечня. Сейчас вот общаюсь с ее соседями – ингушами. Наблюдаю за традициями, нравами. Ничего необычного и неординарного. Так же пьют, как у нас, так же веселятся и пристают к бабам. Ну, не только к старушкам, наверное. Вообще, двое наших сопровождающих странноваты. Я толком не понимаю… Они нам помогают, но… В чем их интерес?

А вот водила у нас классный. Мурат из станицы Орджоникидзевской. Тоже из Ингушетии. Веселый усач. Вылитый Омар Шариф! И человек – ну просто прекрасный! Каждая реплика, что называется, «с мясом» – полна смысла.

Мы в Чечне. В станице Знаменской. В штабе революционного антидудаевского движения. Оппозиция. Судя по всему, ее боевое крыло. Вооруженные люди по всем дворам. Какие-то командующие, главнокомандующие… Сам черт ногу сломит. Кто бродит с АК за спиной, кто на гитаре играет, кто семечки во рту шелушит. Большинство – в камуфляже. С брезентовыми подсумками на ремнях. Лидер оппозиции – Умар Автурханов. Беседуем. Ну, никакого впечатления. Я так и не понял, что, зачем… Одна мысль: «Дудаев – плохо». А что тогда хорошо? Или кто хорошо?

Наш ингушский водитель Мурад с дочкой

Чечня, Знамения. Пророссийская оппозиция

Переезжаем в Толстой Юрт – там Хасбулатов. Несостоявшийся политик федерального масштаба. Только из тюряги, после неудавшегося бунта в Москве. Еще хуже. Просто амеба. Голос женский, слова – бред какой-то. А вот Ваха, чеченец, у которого мы остановились в селе, – это человек! Гостеприимство, юмор и мысли внятные: «Ребята! Не нужно нам никаких революций! Надо, вон, хлеб сеять! Картошку копать! Война будет – ни хлеба, ни картошки! Где тогда взять?»

В Толстом Юрте у Дома культуры – большой митинг:

– Пенсий нет, школы не работают!

– Дудаев нам сказал: собирайте в лесу шишки, продавайте – вот вам и пенсии!

– Мы с Россией хотим жить, а Дудаев не хочет! Все баламуты в Грозном сидят!

– Грозный брать? Нет, как его брать, там же мои родственники, друзья… Дудаев сам скоро уйдет!

В тени у забора сидят старики. Все в шляпах. Я-то думал, на Кавказе папахи! А тут, погляди, шляпы! Ну прям Сицилия! Палермо! Рядом со стариками, на корточках, мальчик с автоматом Калашникова. Рад, наверное, что революция. В школу ходить не надо. На солнцепеке стоит БТР, перед ним вооруженный полный мужчина. Тапочки, треники с коленными пузырями, рубашка навыпуск. Стоит, в задумчивости чешет низ объемного живота. Часовой.

На поляне за Домом культуры полно вооруженных людей. Возраст – от пятнадцати до пятидесяти. Человек двести. На окраине вздымается пыль столбом. Машин пять! Мчатся! Из окон – пулеметы и даже зачем-то гранатометы. Если пустить гранату «РПГ-7» вот так, из кабины, пассажирам каюк, а салон реактивной струей так раздует! Как солдатскую флягу с водой на морозе. Впереди всей колонны джип «Вранглер» со снятым тентом. Тоже стволы в разные стороны. Дружественные боевики. Спешиваются. Один из них, главный, опережая охрану, проходит мимо нашей камеры. Гантамиров. Красавец! Коричневая кожаная жилетка, брюки, на боку в кобуре пистолет. «Макаров». Ни разу в жизни, ни сейчас, ни потом, где бы я ни видел и ни встречал – Гантамиров никогда не выглядел потухшим, хмурым или растерянным. Ни в Грозном, когда он был мэром. Ни в клетке, потом уже, в зале суда, когда ему предъявляли растрату бюджета. Ни еще позже, во время последнего штурма Грозного в двухтысячном. Всегда уверен в себе, элегантен, с белозубой улыбкой. Сейчас Гантамиров краток: пять-шесть фраз на чеченском. Инструктаж. Кто головой кивает, кто жует жвачку, кто смотрит в сторону. Но все внимательно слушают. Короткое интервью с Гантамировым:

– Будете брать Грозный?

– Силы накопим, возьмем.

– А зачем?

– Ну хватит уже, наверное, Дудаеву править?!

Беслан Гантамиров

Возвращаемся в Осетию. Перед этим оставляем американскую бабушку в Знаменской. Она вроде как обычаи оппозиции желает изучать. На футбольном поле гудит «Ми-8МТ». Ничего себе, «граждане, возмущенные дудаевским беспределом»! У них и вертолеты есть! Снимать запретили. И мы, конечно, сняли. Тайком. Все ясно. Видать, Москва не хочет, чтоб в Чечне правил Дудаев. Но, видимо, как-то стесняется это сказать всем. Помогать помогает, Автурханову и Хасбулатову, но… тайком. А чем они лучше-то? Чем их власть будет отличаться от Дудаевской? Верностью? Так Хасбулатова только-только из Белого дома выдавили! Год назад! Как мятежника! Танками обстреливали! А если он здесь бунтовать начнет?

Теперь самое время обратиться к профессиональной классике. Давать слово одной только стороне – это нечестно. Это в учебниках по журналистике пишут. Вот бы так во время Великой Отечественной! Месяц у генерала Чуйкова поработал, в Сталинграде, месяц у фельдмаршала Паулюса. Или в Афганистане – у командарма Громова, потом к полевому командиру Ахмад Шаху Масуду, из Кабула в Панджшер переехать. Нет, долой ерничество! Будем хрестоматийны. Едем в Грозный. Вниз от Толстого Юрта через аэропорт «Северный» прямо к резиденции Дудаева. На центральной площади – БТР. Точно такой же, как мы видели час назад у оппозиции. Толпа народа. И здесь все с автоматами. Кто-то на газоне молится. Там же, но чуть ближе к зданию республиканского Совмина, человек сто исполняют зикр. Танец такой. Обряд. Одни мужики. Бегают друг за другом по кругу, потом встают плечом к плечу и хлопают в ладоши, переминаясь с ноги на ногу. И гортанно так припевают. Эмоциональная подзарядка. Иногда в центре круга в пляс пускается дедушка с седой бородой и в тюрбане. В руках у него зеленый чеченский флаг. Эмблема – волк, воющий на луну. Такой же развевается над дворцом Дудаева.

И здесь митинг. Снимаем. На камеру обращают внимание.

– У нас все нормально, это у вас в Москве ненормально!

– Зачем вы оппозицию поддерживаете, она в меньшинстве!

– Наш президент – Джохар, и он знает, что делает!

Идем в Министерство внутренних дел. Пешком от дворца Дудаева недалеко. Хочется узнать мнение чеченских милиционеров: будет война или нет? Проходим кинотеатр «Юбилейный», кафе «Татабани». Из кустов выныривает и пересекает наш путь разведгруппа. Да-да! Самые настоящие рэксы! Автоматчик, снайпер, связист. Человек десять. У гранатометчика из-за спины, как стрелы из колчана, торчат остроносые гранаты к «РПГ-7». Двигаются гуськом, будто в лесу. Ничего себе… Мирные жители… Волшебный город этот Грозный. Чего здесь только не увидишь. А ведь это Россия, юридически…

iknigi.net

20 марта 2001 г

Три десантника, выскочив из окопа, зигзагом пересекли небольшое пространство и залегли. Изготовились к бою. Появление мишеней совпадает с треском очередей. За действиями стрелков внимательно наблюдает командир парашютно-десантного батальона гвардии майор Сергей Кильченко. С фланга доносится длинная, словно с хриплым надрывом очередь. “ПК”, – автоматически фиксирует комбат. Это уже привычка. За последние четыре года Кильченко провел в “горячих точках” семнадцать месяцев.

В то, уже далекое лето 1996 года рота под командованием капитана Кильченко прибыла в Чечню для замены. В Грозном ей поручили охрану дома правительства Чеченской Республики. Ранним утром 6 августа при поддержке огня минометов, гранатометов и снайперов около 250 боевиков начали штурм дома правительства. Бой длился около полутора часов и закончился победой десантников. На следующее утро противник возобновил штурм. Имея численное превосходство, боевики подобрались к зданию на 50-60 метров, закрепились и обрушили на позицию роты шквал огня. Критической стала ночь с 7 на 8 августа. Дело дошло до рукопашного боя и гранат. Утром насчитали 38 трупов боевиков,

old.memo.ru

Валерий Тимощенко: «Война всегда где-то рядом и стране необходимы лучшие люди»

культура: «Штурм Новороссийска», «Битва за Севастополь», «Величайшее воздушное сражение в истории», «Битва за Эльбрус»... Почему Вы сфокусировались на этих эпизодах Великой Отечественной?  Тимощенко: Сегодня доказано уже, что боевые потери у нас и гитлеровцев были 1,3 к 1. Но четверть века нам внушали, что мы забросали противника трупами, что красноармейцев погибло чуть ли не в десять раз больше. Что за победа, если такова цена? Это сознательная ложь — жертвы среди мирных жителей, женщин и детей, как известно, у СССР огромные, но это чести противнику не добавляет. Правда в том, что в начале войны мы лишились четырех миллионов солдат. Я задумался — где же наверстали и сравняли страшный счет? Вгляделся в операции, выигранные умением, русским куражом, нестандартными тактическими решениями. В сегодняшнем цикле четыре таких сражения. Но, будь возможность, я бы рассказал и о других. Увы, за редчайшими исключениями, непосредственных участников с нами уже нет. 

Первый замысел «Чистой победы» родился в горячих точках... Я снимал в Абхазии, Чечне, Цхинвале и Донбассе. В апреле 1996-го выписал себе командировку в Шали и Ведено, познакомился там с десантниками 7-ой Гвардейской дивизии ВДВ. Они стали не только моими реальными героями, но и друзьями: комбат гвардии капитан Игорь Лаврукевич, старший группировки полковник Евгений Ханин, комроты Сергей Кильченко. Эти офицеры блестяще выполняли свой долг в самый тяжелый для России момент. Не слишком доверяя политикам и генералам, эти молодые ребята планировали операции и спасали из «котлов» пехотные полки.  

Лев Толстой говорил, что писатель «может выдумывать все, что угодно, но нельзя выдумывать психологию». Осмыслить и прокомментировать подлинные эпизоды Великой Отечественной может только тот, кто сам участвовал в реальном бою — он способен поставить себя на место фронтовиков, задуматься как бы сам поступал, что бы чувствовал. На Малой земле, например, в Новороссийско-таманской операции. И мои друзья-гвардейцы, на самом деле, гораздо лучше меня понимали майора Цезаря Куникова, капитана-лейтенанта Василия Ботылева, старшего лейтенанта Александра Райкунова. Последний в мемуарах описывал один эпизод, который, увы, не вошел в фильм. 

Это было в Новороссийске, так и не взятом полностью. На окраине, в районе цементных заводов, проходила линия обороны. Как-то ночью наши окопы захватили немцы, занимавшие все господствующие высоты. Роту морпехов Райкунова подняли ночью, бросили в контратаку — они выбили фашистов, удерживавших позиции в течение двух часов. За это время «фрицы» успели углубиться, усилить пулеметные гнезда, оборудовать убежища, провести связь. «Я понял, — писал Райкунов, — что такого противника нахрапом не возьмешь. Война поменяла цвет, чтобы победить, нужно каждый день учиться, нужно отчаянное напряжение мысли». И они учились, и придумывали свое. Первыми в истории додумались обстреливать торпедами наземные цели, в воздушном сражении использовали вертикальное, а не горизонтальное построение, шли в атаку вплотную (в пятидесяти метрах) за валом артогня. Смогли переиграть лучших снайперов горнострелковых дивизий вермахта. Наш стрелок однажды пересек три линии окопов противника, занял позицию, и ранним утром уничтожил командующего группой дивизий генерал-лейтенанта Кресса с адьютантом, а потом смог уйти. Героя даже не наградили — налили сто граммов спирта и объявили благодарность перед строем. 

Командиры морпехов Василий Ботылев и Александр Райкунов после Новороссийска, высаживались десантом в Керчи, прошли через Севастополь, атаковали с моря румынскую Констанцу, и — вопреки всему — выжили. Бойцы знали: надо держаться поближе к Василию, тогда и спасешься, и победишь.

культура: Планируете продолжить работу над сериалом? Тимощенко: Хотелось бы рассказать о взятии Кёнигсберга, подводной войне, летчиках-торпедоносцах и наших истребителях, спасающих от неминуемой смерти англичан и канадцев в северных конвоях. Если телеканал «Культура» даст добро, непременно продолжу работу над «Чистой победой».

культура: Оказывается, окопная правда не исчерпывается суровой «лейтенантской прозой» — есть и другие захватывающие главы, когда наши воины били врага не числом, а умением. Тимощенко: Освобождение Крыма, например, — блестящая операция, возглавленная начальником Генерального штаба маршалом Василевским. Его новая тактика с использованием штурмовых групп, танков с морпехами на броне, отрывавшимися от тылов и кромсающих линию фронта кинжальными ударами, сыграла здесь ключевую роль. Тоже происходило в воздушных боях над Кубанью — генерал Савицкий и будущий генерал Покрышкин сформулировали новую тактику и личным примером вводили ее в боевую практику. У высшего командования хватило ума признать, что летающие генералы незаменимы в бою. 

Я задавался вопросом: почему в завоеванной нами Германии практически не было партизанской войны против Красной армии? Немцы ведь не трусы и не рабы. Думаю, они просто признали нашу победу. 

Чистая победа — факт, который признают и победители, и побежденные. Мой друг, потерявший ногу на Малой земле ветеран 4-й горной дивизии Вилли Рэм, вспоминал, как отец в 41-м, провожая его на фронт, сказал: «Сынок, вы никогда не выиграете эту войну!» Но 19-летний Вилли верил Гитлеру. Спустя два года из Новороссийска он написал в письме домой одну фразу большими буквами: «Отец, ты был прав!» Трудно заподозрить в малодушии знаменитого писателя и философа капитана Эрнста Юнгера. Узнав, что какой-то русский написал на стене каземата «Умираю, но не сдаюсь», он понял: война безнадежна. Командующий люфтваффе Эрнст Удет, знаменитый асс первой мировой, автор принципа штурмового воздушного боя, застрелился в ноябре 41-го, получив данные о потерях среди его летчиков на Восточном фронте. И нам, и им кажется далеко не случайным, что поражение настигло немцев именно в России. Но сегодня, похоже, большинство людей на Западе считают, что войну выиграли американцы...

Конечно, на те события, как и на жизнь вообще, каждый вправе смотреть по-своему. Но я не могу, при всей любви и уважении, согласиться с тональностью Виктора Астафьева. Если ты лишен присутствия духа, не стоит вступать в бой. Выскажу рискованную мысль: начало Великой Отечественной стало для нас концом Гражданской войны, настоящим примирением между большевиками и их жертвами.

Как ни поразительно, наша Победа была спасением и для немцев. Убежден, не случайно и переписывание итогов Второй мировой, и катастрофа на Ближнем Востоке, и горящая Украина стали возможными, когда ушло поколение 1920-х. Будь те ветераны еще живы, они бы этого не позволили.

культура: Можно ли говорить о чистой победе 2014-го в Крыму и на воюющем Донбассе? Тимощенко: Конечно. Про ситуацию в Новороссии я рассказываю в фильмах «Чистая победа. Битва за Севастополь» и «Не стреляйте в оператора!». Последняя картина была номинирована на «Золотого орла», получила несколько фестивальных призов, но так и не вышла в эфир. Надеюсь, еще покажут... Считаю, на Донецкой и Луганской земле также будет одержана победа. Я видел, как за считанные месяцы обыкновенные колхозники и шахтеры становились командирами батарей, начальниками штабов. Добровольцы из России там присутствуют, но их не более десяти процентов. А Луганских казачьих полков уже более шести... 

Донбасс — величайшая трагедия. Это искусственный, инспирированный, подлый конфликт. Война, впрочем, всегда где-то рядом и именно сейчас стране необходимы лучшие люди. Часто общаюсь с православными священниками, они единодушно признают: надо благословлять молодежь идти в политику, а не твердить «это грязное дело, сиди на кухне». Настоящую славу, как Царствие небесное, невозможно выиграть по очкам, только вчистую. И в мирное время не прекращается борьба за космос, рынки, технологии, и главное, души. Ведь если ракеты с Каспия улетели за полторы тысячи километров и попали в цель, значит был какой-то герой, который их изобрел, организовал производство... Наша задача — рассказывать о таких людях.

portal-kultura.ru


Смотрите также