Все время что-то читаю... Прочитанное хочется где-то фиксировать, делиться впечатлениями, ассоциациями, искать общее и разное. Я читаю фантастику, триллеры и просто хорошие книги. И оставляю на них отзывы...
Не знаете что почитать? Какие книги интересны? Попробуйте найти ответы здесь, в "Читалке"!

Сергей никитович хрущев биография


Хрущёв, Сергей Никитич - это... Что такое Хрущёв, Сергей Никитич?

Серге́й Ники́тич Хрущёв (род. 2 июля 1935) — учёный, публицист. Сын бывшего Первого секретаря ЦК КПСС Никиты Сергеевича Хрущёва.

Биография

Сергей Никитич Хрущёв родился 2 июля 1935 года в Москве. В 6 лет перенёс туберкулёз тазобедренного сустава, год провёл в гипсе. В 1952 году закончил московскую школу № 110 с золотой медалью. В 1958 году окончил факультет электровакуумной техники и специального приборостроения МЭИ.

В 1958—1968 годах работал в ОКБ Челомея заместителем начальника отдела, разрабатывал проекты крылатых и баллистических ракет, участвовал в создании систем приземления космических кораблей, ракеты-носителя «Протон». Доктор технических наук. Был удостоен звания Героя Социалистического Труда, стал лауреатом Ленинской премии, Премии Совета Министров СССР. Член ряда международных академий.

Впоследствии работал заместителем директора института электронных управляющих машин (ИНЭУМ), заместителем генерального директора НПО «Электронмаш». В Москве проживал в Староконюшенном переулке, затем в особняке на Ленинских горах.

В 1991 году С. Н. Хрущев был приглашён в университет Брауна (США) для чтения лекций по истории «холодной войны». Остался на постоянное жительство в США, в настоящее время проживает в г. Провиденс, штат Род-Айленд, имеет российское и американское (с 1999 года) гражданство[1]. Работает профессором Института международных исследований Томаса Уотсона университета Брауна.

С первой женой — Галиной Шумовой — в разводе. Вторая жена, Валентина Николаевна Голенко, проживает с Сергеем Никитичем в США[2]. Старший сын Никита, журналист и редактор «Московских новостей», умер 22 февраля 2007 года в Москве. Младший сын Сергей проживает в Москве.

Публицистическая деятельность

После отставки Н. С. Хрущёва редактировал книгу воспоминаний своего отца, переправил для издания за границу. Находился под наблюдением спецслужб.[1]

В дальнейшем выпустил ряд собственных книг с воспоминаниями об исторических событиях, свидетелем которых он был, и с собственной взвешенной оценкой происходившего: «Пенсионер союзного значения», «Рождение сверхдержавы». В работах придерживается чёткой антисталинской позиции. В настоящее время работает над книгами о «хрущёвских» реформах. Книги переведены на 12 иностранных языков. Один из сценаристов фильма «Серые волки» (Мосфильм, 1993).

В 2010 году вышла книга украинского писателя и журналиста Дмитрия Гордона «Сын за отца», в которой собраны все интервью автора с Сергеем Хрущевым.

Основные труды

  • Хрущёв С. Н. Пенсионер союзного значения. Изд-во «Новости», 1991. 416 стр. ISBN 5-7020-0095-1
  • Хрущёв С. Н. Рождение сверхдержавы: Книга об отце. Изд. «Время», 2003 г. 672 стр. ISBN 5-94117-097-1.
  • Sergei Khrushchev, Khrushchev on Khrushchev — An Inside Account of the Man and His Era, by His Son, Sergei Khrushchev, Verlag Little, Brown and Company, 1990, ISBN 0-316-49194-2
  • Sergei Khrushchev, Nikita Khrushchev and the Creation of a Superpower, Pennsylvania State University Press, 2000, ISBN 0-271-01927-1
  • Sergei Khrushchev, Memoirs of Nikita Khrushchev: Reformer, 1945—1964, Pennsylvania State University Press, 2006, ISBN 0-271-02861-0

Литература

  • Владимир Скачко. Плата за советизм. Дети и внуки вождей игнорировали дело отцов и дедов. — «Киевский телеграф». № 27—29.
  • Дмитрий Гордон. Сын за отца. Сергей Никитич Хрущев об отце, Сталине, времени и о себе. Киев, 2010.

Примечания

dic.academic.ru

Хрущев Сергей Никитич: биография, семейная жизнь и политические взгляды

Мир известных людей уникален. Информационные технологии позволяют узнавать о них много нового, интересного. Здесь даже можно встретить потомков мировых лидеров прошлого века, талантливых людей, оставивших огромный след в истории человечества. Это дети известных политиков, врачей, спортсменов и других общественных деятелей.

Биография

Родился и вырос сын известного политического деятеля Никиты Хрущева, Сергей, в Москве. В возрасте 6 лет перенес травму: перелом тазобедренного сустава, вследствие чего был наложен гипс. Пережил такую страшную болезнь, как туберкулез. Воспитывали его родители хорошо, но строго, поэтому неудивительно, что мальчик рос послушным и дисциплинированным. С детства его учили почитать и уважать старших и, несмотря ни на что, в любой ситуации «оставаться человеком».

Долгие годы воспитания не прошли бесследно, все то хорошее, что было вложено в развитие его личности, благоприятно отразилось на образовании, будущей профессии и отношении к нему людей в целом. У Сергея Хрущева несколько высших образований, это великий, заслуженный человек, гордость своих родителей.

В настоящее время сын Хрущева, Сергей – советский и американский ученый, публицист, профессор. Защитил докторскую диссертацию (доктор технических наук). Работает преподавателем в институте Брауна в США. Несмотря на то что большую часть жизни живет в Америке, является ярым сторонником и патриотом России.

О личной жизни Сергея Никитича сложно найти большое количество информации. Но кое-что все же удалось узнать. Жен у Сергея Хрущева было три. С первой, по имени Галина, он давно развелся, детей не было. Сразу же после развода он сообщил, что у него есть любимая женщина в Душанбе. Зовут ее Ольгой. После нескольких свиданий мужчина перевез Ольгу в Москву и предложил ей пожить в гражданском браке. Женщина родила двоих детей – мальчика и девочку. Но после нескольких лет совместной жизни пара развелась, и Сергей Никитич снова женился, на этот раз официально, на подруге бывшей жены – Валентине Николаевне, с которой ныне проживает в США. Валентина подарила мужу двоих сыновей. Супруга обожает готовить, занимается выпечкой, а в свободное время перепечатывает статьи Сергея Никитича.

Старший его сын, Никита, журналист и редактор «Московских новостей», к сожалению, умер. Младший сын, Сергей, живет в Москве. О его личной жизни в биографии Сергея Хрущева ничего не рассказывается.

Отзывы о Сталине

Из взятого у Сергея Хрущева интервью удалось узнать, что он очень любил своего отца, всегда уважал и прислушивался к его мнению. Даже сейчас, когда заходит речь о Никите Сергеевиче, сын всегда с теплом о нем вспоминает. В одной из телевизионных передач Сергей Никитич выступил в защиту отца, делясь своими мыслями и отзывами по поводу Иосифа Сталина и его деятельности.

Также поделился со зрителями историей о том, как отец Сергея, Никита Хрущев, отдыхал во время отпуска в гостях у Сталина. Сам Сергей видел «вождя народов» всего один раз, на демонстрации.

Отцу дали его первый отпуск, и тут же ему звонит Сталин и приглашает к себе в Сочи поговорить, пообщаться, хорошо провести время. Никита Сергеевич хотел взять с собой жену, маму Сергея, но об этом Сталин не хотел слышать. Хрущев и Сталин жили вместе, а мама отдельно. Так что это можно было назвать чисто специфическим, официальным отдыхом. Сталин хотел видеть возле себя только приближенных.

Сын об отце

Сергей Хрущев – замечательный, светлой души человек, очень открытый и безотказный. Его взгляды на жизнь отличаются практичностью. Он занимается историей, собирает факты и анализирует их. Во многом он оправдывает и поддерживает отца, его политическую деятельность. Иногда, правда, были случаи, когда он критиковал его и даже спорил с ним по отдельным вопросам.

Об отце Сергей Никитич написал книгу-трилогию «Реформатор». В ней рассказывается о проходящих год за годом реформах в стране, о кардинальных экономических перестройках, о переменах в образовании, науке и культуре, о ярких победах и поражениях, о возвращении из лагерей на родину десятков тысяч сосланных – в этом заслуга Никиты Хрущева. Все одиннадцать лет, которые он был у власти, описываются в этой интересной книге. Так как Сергею Хрущеву было нелегко найти доступ к достоверной информации прошлого века, он сочетал написание очерка со своими воспоминаниями, мыслями, взглядами на жизнь.

Хрущев о Путине

На политику президента Российской федерации Владимира Путина у Сергея Никитича свой взгляд. Нельзя сказать, что он поддерживает его политику и особенности управления страной. Скорее, наоборот.

Он считает, что срок его власти истек еще в 2008 году. И если бы он вовремя ушел, то считался бы нормальным руководителем. Сергей Никитич не знает, что ждет в будущем Украину, Россию и Америку. Он только делает предположения.

Он очень жалеет о распаде Советского Союза. Сейчас, как он говорит, все могло сложиться совсем по-другому и, скорее всего, в лучшую сторону. Сергей Никитич Хрущев – великий человек, отец мог бы сейчас им восхищаться и гордиться.

fb.ru

Сергей Хрущев: «Меня часто спрашивают, как на самом деле Крым передали Украине» - МК

Сын первого секретаря ЦК КПСС, «отца оттепели», рассказал «МК» о том, что происходило 60 лет назад

Я и не знал, что попаду в такой круговорот событий. Несколько недель, еще с начала марта, я вел переговоры с Сергеем Никитичем об интервью. Сначала Сергей Никитич, он был занят со студентами, попросил перенести разговор на 10 дней. Потом начались все эти события с Крымом, и телефон в доме Хрущевых начал разрываться от звонков журналистов газет, радиостанций и телеканалов всего мира с просьбой дать комментарий на злобу дня.

— Вас же не интересует Крым… У вас другое, — сказал Сергей Никитич. — Позвоните в воскресенье или в понедельник.

Отложили еще на неделю. Я особенно не переживал — договориться об интервью с Хрущевым мне помогал мой хороший знакомый, редактор Интернет-газеты «Toronto—Moscow City News» Петр Цыков. Они с сергем Никитичем знакомы с Москвы.

— Hello, это снова я, журналист из Челябинска…

— Владислав, — он уже запомнил мое имя, — я сегодня снова не могу — сейчас у меня на очереди журналисты из БиБиСи. Давайте я вас на завтра запишу… да, на это же время, оно мне очень удобно.

На Урале восемь вечера, в американском городе Провиденс (штат Род-Айленд), где живет Сергей Хрущев с супругой — 10 утра того же дня. В Штатах уже перевели часы на летнее время, то есть на час назад, и теперь разница с Челябинском составляет 10 часов.

— Только не обижайтесь, что так получается! — успокаивает Сергей Никитич. — Завтра позвоните, и я уже перестану вам голову морочить.

И наконец, на следующий день оба включаем скайп («Для вас, конечно, выгоднее скайп, чем телефон», — говорил в один из прошлых разговоров Сергей Никитич). На экране в кресле пожилой мужчина, в следующем году ему будет 80.

— Сергей Никитич, Вы считаете себя мягким человеком?

— Я считаю себя мягким человеком. А вот считает ли меня таким жена? За тридцать лет, что мы с ней прожили, я такое о себе услышал… Валя, Валентина! (Валентина Николаевна Голенко, жена Сергея Никитича, находится в соседней комнате — В.В.) Ты считаешь меня мягким человеком?

Валентина Николаевна отвечает:

— Мягкий, но вредный.

— Сергей Никитич, в чем состояла Ваша работа над фильмом «Серые волки»? Кто предложил поучаствовать в создании ленты?

— Фильм сняли по моей книге «Пенсионер союзного значения». Меня записали как одного из авторов сценария, хотя над сценарием я не работал. Я в тот момент был в Штатах, а когда вернулся, фильм уже был готов. Я посмотрел его, и он мне не понравился.

Я начал высказывать свои претензии… А потом рассказал своему литературному агенту в Лондоне Эндрю Нюренбергу, тот смеялся и сказал: «Если бы ты продал свои права в Голливуд, то вообще бы ничего не узнал»… Я слышал, в одном выступлении Быков сказал, что Хрущев был недоволен, но я играл эпоху, а не семейный фильм. Я думаю, что он прав. В общем-то, фильм у него получился хорошо. Ну, что ж что Хрущев не пил водку, он пил сухое вино, и от мамы не прятался. Ну, пил или не пил это не столь важно… Так что я сожалею, что я с ними на эту тему по неопытности еще в то время повздорил.

В фильме есть две составляющие. Одна историческая, которая в основном соответствует действительности, а вторая — детективная. Там капитан бегает, подслушивает… Она совершенно не имеет отношение ни к моей книге, ни к действительности. Но режиссер сказал, что для того, чтобы сделать фильм кассовым, а не документальным, это должно быть. И он его делал без всякой оглядки на меня.

— Вам понравилось, как актер, который сыграл в фильме Вас, справился со своей задачей?

— Да, похож-похож (смеется). Может, внешне не очень, а поведением похож. Приблизительно так.

— В фильме актер, сыгравший Вас, читает книгу (как раз когда ему звонят, предлагают встретиться по поводу угрозы для отца). В то время, в середине 60-х, Вы больше читали художественную литературу или научную?

— Нет, я тогда читал художественные книги. Любил детективы, любил фантастику, как все мои ровесники, те, кто был помоложе. Увлекался Стругацкими, слушал Окуджаву, Галича… А научные книги… Я читал, конечно, и научные книги, инженерные… Когда мне это было надо. А так, чтобы я читал их ради удовольствия, так нет.

— А сейчас изменился подход к книгам?

— Сейчас поменялся. Сейчас я предпочитаю читать книги по истории. Вот конкретно в данный момент читаю биографию братьев Даллесов, Джона Фостера и Аллена, госсекретаря и директора ЦРУ. До этого прочитал биографию Теодора Рузвельта. А в перерывах читаю хорошую литературу. Перечитывал Булгакова, а до этого Гоголя… Я пытался читать современную литературу, но выяснил, что выбрать что-либо читабельное очень трудно. Обычно читаю из такой литературы только то, что мне рекомендует моя Алла Михайловна Гладкова, издательство «Время». Когда приезжаю к ним в Москву, говорю: «Алла Михайловна, что можно почитать сейчас, какие книги?» Она мне делает подборку книг. Раньше пыталась мне их подарить, но я сказал, что вы поставите меня в неловкое положение и чтобы я продолжал спрашивать, я буду платить… Половина из тех книг, что она мне дает, оказываются хорошими и очень интересными, но классика все равно лучше…

До этого я еще читал «Из воспоминаний американского посла в Турции Генри Моргента».

В 1915-ом и 1916-ом годах он там был и описывает все эти ужасы избиения армян. Теперь я понял, почему турки до сих пор от этого открещиваются и не хотят признавать… Это была не столько имперская затея, сколько затея тех младотурков, которые потом пришли к власти.

Ну, вот так пытаюсь на старости лет подобразоваться.

— На каких языках Вы читаете?

— На русском, на английском читаю. На матерном нет (смеется).

— Как продвигается издание Ваших книг?

— В 2010 году была издана моя трилогию об отце. В нее вошла и новая книга Реформатор о внутренней политике Хрущева. Я писал ее почти 10 лет, ну, восемь точно — с 2000 по 2008 годы, потом два года еще издательство занимались… А теперь я решил больших вещей не писать, то, что я мог про тот период понять, я описал, ну, а о современном писать мне не интересно.

Сейчас только что вышло американское издание Реформатора. Книга называется «Хрущев у власти: неоконченные реформы. 1961—64 годы». В прошлый четверг (беседа состоялась 25 марта, во вторник) в Брауновском университете, где я раньше работал, прошла презентация. Собралось много людей, заполнили один зал и второй соседний, куда по телевизору шло вещание. Выступали, Профессор Виллиам Таубман, автор биографии Хрущева. Профессор Марк Крамер из Гарвардского университета, большой специалист по России. Потом еще бывший журналист телевизионный, который еще при Хрущеве работал… Валя, как звали этого журналиста?

Марвин Калб. Наговорили мне кучу всяких любезностей. Я засмущался. Но было приятно…

А, кроме того, я изредка пишу какие-нибудь кусочки, когда кто-нибудь очень просит. Вот, например, недавно написал небольшой текст для «Аль-Джазиры». По поводу Крыма. Почему для «Аль-Джазиры», все удивляются. Потому что одна моя студентка, по национальности болгарка, у них работает. Она сказала мне: «Профессор Хрущев, пожалуйста, напишите нам что-нибудь про Крым». Я сказал: «Мария, для вас обязательно напишу». И выполнил обещание.

— Сергей Никитич, еще один вопрос про искусство. Как Вы относитесь к авангардистам, абстракционистам и другим деятелям искусства нереалистам?

— Всякое искусство разделяется на искусство и халтуру. Эрнст Неизвестный говорил: «Если я должен сделать портрет Вашего отца, он будет реалистичным и даже натуралистичным. А если я хочу изобразить хромосому, то это будет что-то абстрактное». Поэтому я считаю — настоящее искусство, то, что человеку нравится, а нарисовать стоющую абстракцию гораздо сложнее. В то же время в абстракции гораздо легче быть халтурщиком, потому что делаешь то, что ни на что не похоже, глаз откуда-то из попы торчит, и это вроде какая-то новация…

Художник Бенедикт Лившиц описывал, как они с Бурлюками перед революцией рисовали подобные картины, чтобы посмеяться над всеми. Рисовали, показывали, а потом выбрасывали.

Во многих случаях, я считаю, что это эпатаж, насмешка над зрителем. Как говорится, «пипл хавает» . Пабло Пикассо, по-моему, был абсолютный эпатажник. А я считаю, что искусство — музыка, изобразительное искусство и литература, — отзывается на то, что находится внутри человека и у каждого человека есть своя система внутренних координат восприятия искусства. У меня есть друзья, математики, бывшие русские, теперь они в Америке работают, которые любят собирают абстрактную живопись а я предпочитаю, так сказать, нормальное изображение.

Я консервативен не только в живописи, люблю классическую музыку, а даже гениального Шостаковича не очень, потому что не особо его понимаю. Больше люблю Симонова, чем Бродского (я Бродского совсем не люблю). Пастернака (в этой фамилии Сергей Никитич делает ударение на последнем слоге — В.В.) — фифти фифти. У него есть много очень хороших стихотворений, а есть много мусора. Но это совершенно не означает, что эти художники, композиторы или поэты другими людьми не воспринимаются как великие… Но понимаете, когда люди начинают давать оценки, как это было при Сталине, а потом при советской власти: «Искусство — это не искусство», — или как сейчас: «Соцреализм — это не искусство, а вот то, что я нарисовал — искусство», это навязывание своего мнения.

Оно, в общем-то, естественно для художника. Каждый художник, ну, если он не полный жулик, рисует так, как это ему кажется хорошо, вкладывает душу, и когда ему говорят отрицательные вещи, это ему не приятно.

Да и вообще, я считаю, что произведение должно говорить само за себя.

Вот недавно выпустили из тюрьмы одного немца, очень хорошего художника. Он нарисовал, по-моему, около тысячи поддельных полотен, которые продавались на аукционах и за модернистов, и за Рембрандта, и за Ренуара, и за кого угодно… Он не копировал известные произведения, а рисовал свои сюжеты в манере того или иного художника, вот только подписывал их не своим именем. За что и пострадал, но попался он только, когда картину под кого-то классика нарисовал и использовал титановые белила. Один эксперт, он проверил и сказал: «В то время, в XVII веке, титановых белил не существовало…» Художник этот недавно выступал по американскому телевидению в программе «60 минут». Его спросили: «О чем вы жалеете?» Он сказал: «Жалею, что использовал титановые белила…» До того все эксперты признавали, что работы подлинные. Собиратели платили за них большие деньги и после разоблачения многие оставили его работы висеть в своих галереях. Почему же тогда это не искусство, если нарисовано очень хорошо?

Дом Хрущевых в Провиденсе. Фото предоставлено Сергеем Никитичем Хрущевым.

У меня есть копия канадско-французского художника-импрессиониста Пола Пила. Она подписана другим именем и я долго не знал, что это копия с его работы… Один мой приятель, собиратель живописи, сказал, когда я узнал, что оригинал хранится в музее в Торонто, что бывают копии не хуже оригиналов. Есть одна картина написанная под Айвазовского, он ее видел, в углу подпись Айвазовского, а на обратной стороне написано: «Рисовал Вася». Вроде подделка, но выяснилось, что это рисовал Василий Суриков. Так, — спрашивает мой приятель-коллекционер, — кто ценнее — Айвазоский или Суриков под Айвазовского?» Не понятно… Точно так же не понятно, что ценнее — греческий оригинал или римская копия? Искусство, повторяю, у каждого человека свое.

Я люблю классику, потому что я — человек консервативный и в художестве, и в музыке…

В музыке я просто не слушаю то, что мне не нравится. У меня свой набор дисков, и я слушаю каналы классической музыки. Других для меня просто не существует…

Валентина Николаевна приходит и становится рядом. Он добавляет:

— Оперу слушаем…

— Оперу слушаем, да. Из «Метрополитена» (Metropolitan Opera — В.В.) передают по телевизору все новые премьеры. Вот недавно слушали «Евгения Онегина» — они сделали хорошую оперу. А до этого прошел «Борис Годунов». Я люблю итальянцев, к немцам отношусь немножко сдержанно. А моему другу, наоборот, немцы очень нравятся, а к итальянцам он относится прохладно. Ну что ж, я с ним, спорить буду?

— Вы как-то особенно выделяете творчество Эрнста Неизвестного?

— У Эрнста разные работы. Есть хорошие, есть слабые. Он очень талантливый человек, но, к сожалению, он не смог состояться. Он думал, что он что его работы будут стоять на площадях по всему миру. А на деле оказалось иначе, на площадях стоят скульптуры Зураба Церетели, а Эрнст оказался невостребованным. Почему? Трудно сказать. Правда в Магадане стоит его памятник жертвам Сталинских репрессий из бетона, который, наверное, скоро рассыплется… Еще, говорят, в Тбилиси он установил памятник водке. Не знаю правда ли, не проверял.… Он всю жизнь делал сложную, многокомпонентную композицию «Древо жизни». В Москве, он с трудом уговорил ее поставить, но где-то на задворках и малую копию, 11 метров высотой, хотя она у Неизвестного задумывалась, как 60-метровая. Почему? Оказалось, что издали она выглядит не древом жизни, а напоминает атомный взрыв! Я посмотрел, и действительно так. Он, большой художник, не сообразил, что получился атомный взрыв, а не «Древо жизни»…

Пруд на участке семьи Хрущевых в Провиденсе. Фото предоставлено Сергеем Никитичем Хрущевым.

Сейчас Эрнст Неизвестный доживает свою жизнь в Нью-Йорке. У него есть дом, участок земли, он свои скульптуры там по дорожкам расставляет.

— Вы лично с ним хорошо знакомы?

— Я с ним был хорошо знаком до 1999 года, а потом он со мной раззнакомился. Это произошло как-то случайно, я до сих пор не знаю почему. Тогда «Московские новости» издали воспоминания Никиты Сергеевича и, в качестве рекламной акции, нас пригласили на Новодевичье кладбище, они хотели снять интервью у надгробия Хрущева, которое Эрнст сделал. Он был в Москве, я был в Москве. И мы с ним накануне проговорили часа два, по телефону, а в конце разговора он попросил: «Ну, позвони утром, и вместе на кладбище поедет». Я позвонил с утра, а он трубку не берет, а он в гостинице московского правительства хил. Дежурный говорит: «Велел не беспокоить». Ну я думаю: запил, с ним такое не раз случалось. Пришлось провести мероприятие без него. На следующий день звоню, он опять не берет трубку, потом опять… У меня есть два объяснения этому: в то время в России Хрущева уже стали ногами пинать, Эрнст же пробивал свое «Древо жизни», возможно он и решил свое имя с моим особенно не ассоциировать. А может быть другое объяснение— он себя считает великим художником, а все в мире его ассоциируют только с надгробием Хрущева. Он не раз резко на эту тему высказывается: у него, мол, много других работ… Может быть, он перед надгробием не хотел выступать, чтобы не подтверждать этого. По крайней мере, с тех пор мы с ним не разговаривали, хотя жена его мне периодически звонила, просила поддержки ее знакомым абитурьентам при поступлении в наш университет. Я ей никогда не отказывал.

Сейчас Эрнст, говорят, тяжело болен. К нему я хорошо отношусь, да и, по-моему, ко мне он тоже никаких претензий не имеет, но пути наши разошлись. Так что ровно 15 лет мы с ним не общались.

— Юрий Любимов, бывший главреж Театра на Таганке, рассказывал, что в конце 60-х Высоцкий встречался с Вашим отцом и просил у него помощи и поддержки для себя как для актера и автора песен, которого зажимают. Вам что-нибудь известно об этом эпизоде?

— Да, он приезжал к Никите Сергеевичу. Отец жил тогда в Петрово-Дальнем под Москвой. Формально у Хрущева не было никаких ограничений, но правительство следило, чтобы к нему не приезжали люди, связанные с политикой, государственные чиновники, журналисты… Им, как говорится, не советовали, а всех остальных пускали. К Хрущеву не только Высоцкий приезжал, приезжали и другие деятели искусства, я помню Мишу Шатрова, Романа Кармена, Женю Евтушенко. Высоцкий был знаком с моей племянницей Юлией Леонидовной, дочерью моего брата, который погиб на войне. Она работала тогда в театре Вахтангова. Высоцкий сказал ей: «Я хотел бы повидаться с Хрущевым, поговорить…» Она спросила: «Папа (нашего отца звала папой), с тобой хотел бы встретиться Высоцкий». Хрущев спросил: «А кто это Высоцкий?» — «Актер такой». Отец никогда его песен не слышал. «Ну, — говорит, — пусть приезжает…». Встретившись, они о чем-то поговорили, песен Высоцкий не пел и, конечно, о поддержке не просил — это было бы смешно! Какую мог оказать поддержку Хрущев, если бы он что-то сказал, то это только негативно повлияло бы. Потом никакой поддержки и не требовалось — Высоцкий имел бешеную популярность, ездил по заграницам, выступал в театре, снимался в кино, делал все, что захочет.

— Зачем же он приезжал к Никите Сергеевичу?

— Ну, зачем он приезжал… А зачем другие люди приезжали? Было любопытно посмотреть на Хрущева. Кто он такой… Как я уже говорил, к Хрущеву многие приезжали, и писатели, и режиссеры, и мои друзья инженеры… Хрущев был какой-то примечательностью, раньше недоступной, а тут вдруг пожалуйста. Людям льстило — приехали, с Хрущевым говорили: «Ну, что, Никита Сергеевич, как живете?» — «Хорошо живу, а вы как живете? Ну давайте походим, погуляем, побеседуем».

— Насчет 120-летия Никиты Сергеевича… Как Вы планируете отметить эту дату? 14 апреля, если я не ошибаюсь…

— У него дата рождения по записи в церковной книге 15 апреля 1894 года, а в XX веке, когда со старого календаря переводили на новый, забыли что с каждым веком разница между Юлианским и Грегорианским календарями увеличивается на два дня и написали 17-е. У нас в семье есть расхождение. Я думаю, раз он всегда праздновал 17-го, значит так оно и есть 17-го. А вот мой покойный сын Никита и моя сестра Рада говорят: 15-го. Ну, значит, можно праздновать и 15-го и 17-го.

Особняк в Куйбышеве, в который в годы войны должен был эвакуироваться Сталин. Фото предоставлено Сергеем Никитичем Хрущевым.

Я собирался приехать в эти дни в Москву, но не получается, да вроде там никаких мероприятий не будет… В сентябре этого года в Москве хотят устроить выставку, посвященную моему отцу, но тоже не удастся поехать — у меня занятия начнутся в университете… А так как отметим? Сядем за стол, да и отметим, но не особенно сильно. Так, немножко…

Валентина Николаевна добавляет:

— С друзьями.

— С друзьями.

Валентина Николаевна:

— Тутошними.

— (хмыкая) Здесь у нас много друзей — американских, русских, армянских…

— Вы живете в пригороде Провиденса или в самом городе?

— Провиденс исторически сложился как конгломерат — были маленькие городишки, а потом они срослись. В силу различных исторических и бюрократических причин у каждого городишка сохранились свой мэр, свой горсовет, другие службы… Бюрократия нигде не хочет исчезать, сомуничтожаться… Мы живем в Провиденсе, а наш город называется Крэнстон, хотя где они разделяются, незаметно. Вот улица (показывает в сторону окна), она идет и идет по Крэнстону, потом переходит в Провиденс, потом в Ворвик, хорошо, что номера домов не меняются… В Бостоне еще хуже, там пять городов, и в каждом название улицы одно и то же, а нумерация везде разная: 1, 2, 3, 500, потом опять 1, 2, 3, 5… Когда по этой улице едешь в дом № 328, не знаешь, где же он, двадцатью километрами правее или двадцатью километрами левее?

— У вас частный дом или вы живете в квартире?

— Нет, у нас тут домик… По российским масштабам он довольно скромный. У нас тут украинцы жили из Львова, так они говорили: «Знаете, фотографии наших домов посылать знакомым в Украину неудобно — вроде в Америке люди живут, а в такой халупе!» Наш дом как все американские дома: снаружи неказистый, а внутри удобный. Одноэтажный. Когда мы покупали дом, мы уже в возрасте были. Моя жена, она человек мудрый, сказала: «Не нужно нам в старости по лестницам бегать…»

— А участок земли есть около дома? Что вы на нем выращиваете?

— Да участок земли есть, примерно 10 соток. Мы прудик выкопали, в нем рыбы плавают. Улиток я туда запустил, но их всех енот повыловил. Под сараем по очереди скунс с диким кроликом живут. В этом году кролик все наши крокусы съел, но мы не обижаемся. На дереве белки поселились. В кустах соловей поет, а с дерева его птица-пересмешник передразнивает. Садик завели: груша цветет, растет виноград, много цветов, на них слетаются птички-колибри и бабочки-махаоны…

Валентина Николаевна добавляет как опытная хозяйка:

— Черная смородина…

— Черная и красная смородина растут. Малину посадили (снова показывает в сторону окна). И еще два дерева фруктовых, которые называются попа. Но это не та попа, которую все думают, это такой фрукт, который похож… Валя, как правильно называется фрукт, на который попа похожа?

Валентина Николаевна:

—Хурма.

— Хурма… Но не совсем хурма, они снаружи зеленые, а хурма желтая… Внутри, правда, семена похожие … Чисто американский фрукт. Мы их собираем, а груши в основном белкам достаются, мы не успеваем их снять, а они успевают. Виноград же пришелся по вкусу дроздам, но его на всех хватает.

— Так как получилось, что Вы выбрали для места жительства Провиденс?

— Никак не получилось. Когда я был США в 1990-ом году, я встретился с Томасом Уотсоном, он был когда-то президентом фирмы IBM и принимал Никиту Сергеевича у себя на фабрике в Калифорнии, потом работал послом в Москве, после чего организовал в Провиденсе Научный Политический Центр. Уотсона очень беспокоила проблема ядерной войны и он искал возможности ее предотвращения. Я тогда выступил в центре у Уотсона, ему понравилось, он и пригласил меня: «Приезжай в Центр, хочешь поработать у меня?» Мне было интересно тогда: какая она такая Америка? Да и я уже больше стал интересоваться историей, чем инженерными делами. И я решил: приеду. Он предложил: «На пять лет». Я согласился на год. Мы приехали в 1991-ом. Я не знал, где Провиденс расположен, где этот штат Род-Айленд… Оказалось, очень приятное место, похоже на степной Крым. Домики маленькие, в палисадниках много цветов. Мы живем в замкнутом внутри города микрорайоне. Так называемом Гарден-сити (Садовый дом). У нас, как в парке — нет улиц сквозных, машины не ходят. Я до последнего времени босиком гулял. В Америке люди приветливые, на улице все друг с другом здороваются, разговаривают, улыбаются…

Валентина Николаевна добавляет:

— В лесу грибов много!

— Грибов много?.. (смеется) Грибы тоже есть: подосиновики, маслята, но больше местные, в России неизвестные.… Так что мы попали сюда случайно и прижились. Мне очень понравилось, как тут весной все цветет! Кусты азалий и рододендронов, деревья, особенно сакуры. Они как розовые облака. За ними следуют груши с яблонями, сирень, черемуха, каштаны, платаны, акации белые, акации розовые, акации Ленкоранские и так до самой осени… Сейчас у нас очень холодная весна, такой не было говорят лет 50. До сих пор еще морозы, но уже подснежники вылезли, беленькие, голубые…

— Сергей Никитич, когда Вы последний раз были в России?

— В прошлом мае и в июне…

— То есть вы достаточно часто ездите на родину?

— Практически раз в год получается. Не потому, что так задумано, а иначе не выходит. Я осенью преподаю — с сентября по декабрь, уехать невозможно. В январе — марте в Москве и холодно и грязно, поливают улицы всей этой гадостью… Да я и не люблю весь этот холод… А летом дети со внуками отдыхать уезжают. Вот и получается —где-то между апрелем и июнем окошко, когда можно к ним на пару недель приехать.

Ну, а если мы приезжаю, то и куда-нибудь еще заезжаем. В прошлом году в Крым ездили, в позапрошлом — в Киев. В Киеве я жене показывал детский сад, куда я ходил. В предыдущие годы меня попросили выступить перед выпускниками нашего университета на корабле, который плавал по Балтийскому морю. Там я два года подряд выступал в паре с Горбачевым и Лехом Валенсой. За одно в Санкт-Петербурге пожили немножко, в Ригу заехали, в Таллинне погуляли, вспомнили старые времена…

— Какое у Вас самое сильное воспоминание из детства?

— (Задумывается) Ну, какое… Наверное, самое сильное и неприятное воспоминание из детства, когда я в туберкулезом заболел. Мне год не разрешали не то что вставать, а набок повернуться. Как меня привязали к гипсовому слепку бинтами, так я и лежал на нем. Раз в день меня освобождали, и у меня было одно удовольствие, что я мог на живот перевернуться.

— Это в каком году было?

— Это были 41-ый и 42-ой годы. Самые страшные годы. Мы жили в Киеве, потом в Москве, потом в Куйбышеве в эвакуации. Там нас расквартировали в санатории Приволжского военного округа, в котором были деревянные дома, в части из них жили члены правительства, а все остальные занимал госпиталь. В этом госпитале и мой брат (Леонид Никитич, военный летчик — В.В.) лечился после ранения.

— Вы спускались в Куйбышеве в бункер Сталина?

— В бункер Сталина я в Куйбышеве не спускался, а вот в этом санатории Приволжского округа… Там тоже построили для Сталина двухэтажный роскошный дом. И когда деревянный дом, в котором мы жили, сгорел, это был 43-ий, наверное, год… Сталинград кончался. Зима, жуткий холод. Было понятно, что Сталин в Куйбышев не приедет, нас, по команде из Москвы, переселили в сталинскую резиденцию. То есть до пожара мы жили в деревянном старом доме, а потом переехали в каменный, с балконами, с верандой. И под домом был бункер. И вот когда после болезни я уже начал ходить, то на костылях, помню, я в тот бункер спускался. Зеленые трубы помню, вода капала, плесенью пованивало.

— Какой глубины был этот бункер?

— Глубокий, этажа на два-три, а, может быть, на четыре. Лифт там был, но уже не работал.

— Теперь мысленно перенесемся в 1950-е. Что стало для Вас решающим в выборе профессии? Кто подсказал поступать в Московский энергетический?

— Выбор был случайный, у меня в жизни было много случайностей… Вообще, я хотел стать моряком и попасть в военно-инженерную академию Дзержинского, вместе с моим родственником Витей Марковым, который теперь то ли адмирал, то ли капитан первого ранга… Я все книжки перечитал про моряков. Маме это очень не нравилось. Но когда время подошло то, то для мамы все кончилось счастливо, потому что, во-первых, с моей туберкулезной ногой, а во-вторых, с очками ни о какой военной службе и моряках говорить было нечего. И тогда жена Маленкова (Валерия Алексеевна Голубцова — В.В.) предложила мне поступить в МЭИ. Маленковы жили с нами по соседству, Валерия Алексеевна была директпром энергетического института, она свозила меня в вуз и сказала: « В МЭИ есть новый факультет, там учат делать электровакумные приборы, автоматические систем, не специально для флота, но и для флота тоже…» ИВ общем, она меня соблазнила. Я поступил в энергетический, и не жалею. После окончания института я попал в КБ Владимира Николаевича Челомея, где конструировали крылатые ракеты для флота. Когда я увидел там палакаты с подводными лодками и ракетами, то обрадовался: «О, наконец-то я буду с флотом!» Я проработал на флот 10 лет.

— В сентябре 1957 произошла авария на ПО «Маяк». Когда Вы узнали об этом происшествии? От кого? В вашем окружении сразу было известно о масштабах угрозы? Какие меры безопасности были приняты?

— Тогда же, когда и всем — в 80-е годы, в 90-е…

— То есть до этого ничего не было известно?

— До этого это все держалось под секретом, наверное, с грифом «особой важности». В министерстве Среднего Машиностроения ничего наружу не выходило. Хотя, правда, под конец моей работы мне оформили, так называемый, средмашевский допуск, но я все равно ничего, что происходило у них не знал. Помню только, что во время испытаний меня допускали в ангар, когда там собирали на нашей ракете эквивалент ядерного заряда. Меня еще поразило, насколько у них нелепо огромные конденсаторы. Мы тогда использовали другие, миниатюрные … Мне тогда объяснили, что они надежнее, а надежность – главное в их деле.

— Сергей Никитич, за время работы в России в каких городах вам удалось побывать? На Урале бывали?

— В Новосибирске я бывал, в Кемерово был, а на Урале не приходилось… Я много ездил, когда занимался в Министерстве приборостроения внедрением компьютеров. Мы использовали их в сетях производства и распределения электроэнергии. В стране было много знергообъединений и энергосистем, но я работал с Объединенными Диспетчерскими Управлениями Украины и Средней Азии. Туда я регулярно ездил. В Киеве и Ташкенте много раз бывал. В другие города тоже наезжал, как член комиссии по приемке энергосистем; в Иркутск, я помню, мы ездили, в Ригу… В Свердловске располагался «Уралэнерго», но не складывалось никогда приехать на Урал.

— Учитывая Вашу специальность, мне хотел бы узнать Ваше мнение о нынешней «марсианской программе».

— Я считаю, что проекты полета человека на Марс сегодня — это отзвуки прошлого. В настоящий момент автоматика, компьютеры, роботизированные системы более эффективны, чем человек. Дело в том, что прилетит он туда, оглянется, скажет: «Да, красная земля. Холодно», — соберет пару камней и полетит назад… А представляете, сколько нужно потратить ресурсов, чтобы довезти на Марс человека! Его ведь надо кормить, отходы убирать, давать ему дышать… А современные, я уже не говорю, будущие роботы могут находиться в условиях иных планет, ползать там месяцами, собирать информацию… И я думаю, что это более разумно. Хотя у людей всегда есть мечта самим куда-то слетать. Я думаю, что полет человека на Марс надо рассматривать скорее всего как очень дорогую экскурсию. Это же как «лунная программа» США в 1961-1969-х годах — более 20 миллиардов истраченных долларов и никакой практической пользы.

— Последние 20 лет перед отъездом из России Вы занимался компьютерами в Институте электронных управляющих машин (ИнЭУМ). Какие разработки Вы проводили в институте?

- Я занимался применением электронных управляющих машин. То есть делал не сами машины, а системы, где их использовали. Хотя в моем отделе имелись и разработчики, в частности Боря Фельдман сконструировал специализированый фурье-процессор для зондирования Марса. Работы эти велись совместно с Институтом радиотехники академика Котельникова (Институт радиотехники и электроники им. В.А. Котельникова — В.В.). За эту разработку они, и Боря, в том числе получили государственную премию… А я получил премию Совета Министров СССР за автоматизацию научных исследований в Академии наук. Мы делали компьютерные комплексы для разных институтов, в том числе для спектрометров, для прогноза землетрясений… Также мы делали компьютерные системы для ирригационных систем, в частности для оптимизации распределения воды реки Зеравшан в Средней Азии. Это была сложная работа, компьютер все время давал сбои. Пока мне два больших местных начальника, не объяснили: «Понимаешь, вода — это власть, а ты хочешь, чтобы ее делил компьютер? Ты сделай там поправочки, чтобы человек мог вмешиваться…» Сделали и сразу компьютер заработал. Ну, что мы еще делали? Спектрометры компьютеризированные делали, я о них уже говорил; томографы пытались сделать, но это уже под конец советской власти… Занимались станками с программным числовым управлением — толком ничего не сделали…

Энергетический институт, который я окончил, давал общее образование, позволявшее специализироваться в различных областях. Кто-то из наших выпускников пошел в атомную энергию, кто-то пошел в науку чистую. Я вот сначала делал в ракеты, а потом переключился на компьютеры. И, в общем-то, мало что поменялось, только что управление ракетой проще, чем распределение и производство электроэнергии…

— Я не мог найти никакую информацию про Ваших внуков. Кто они, где живут, чем занимаются?

— Внуки у меня разные, вот… Внуки наших с Валей детей — Вероника и Коля, им 19 и 18 лет, — танцуют. Они живут в Москве и сейчас учатся в колледже культуры (сейчас он так называется, а раньше был техникумом). Танцы у них не балетные, но говорят, что Вероника и Коля хорошо танцуют. На днях выступали в Йошкар-Ола, приз там получили. Я какое-то время переживал из-за их выбора, потом перестал, потому что, что переживать… Знаете, как деду кажется — если внук выучился на инженера и пошел работать в автомобильную промышленность или атомную, то у него - специальность. А ногами дергать — это не специальность, а так, хобби. Но это ж неправда. Где у человека талант, там ему и хорошо… А другие внуки? Они, в общем-то, пока нигде. Один, самый старший из них, Дима, ему тоже 19, поучился немножко в университете, сейчас бросил и собирается в армию. Есть еще внук Никита, ему сейчас 12 лет, он в школе учится. В кружки ходит, борьбой занимается. Умный мальчик, или это деду так хочется. Еще есть внучка Лена, ей месяца четыре, так что занимается она тем, что у мамы сосет молоко.

— Вы говорите, что сейчас у Вас интервью за интервью идет. Журналисты задают вопросы по поводу Крыма. А какие вопросы задают? И как вы на них отвечаете?

— Ну, спрашивают, как на самом деле Крым передали Украине. Я рассказываю им, потому что знаю, а не гадаю на кофейной гуще, как большинство, так называемых, экспертов. Спрашивают еще, как вы относитесь к тому, что Крым вернулся к России? Я говорю, что отношусь к этому положительно, потому что это воля народов Крыма… Когда я так отвечаю, россиянам нравится, а украинцам, они тоже брали интервью, не понравилось. С BBC смешная история получилась. Они всегда предварительно расспрашивают, что вы хотите сказать на камеру. Я им дал свои ответы и сказал: «Наверное, вам это не понравится». Они говорят: «Нет, мы любим, чтобы были различные мнения…» Но через 10 минут позвонили и говорят: «Нет, извините, у нас сейчас срочно идет новость про малазийский самолет, который пропал… С вами интервью мы делать не будем». Я понял, что самолет - только как предлог. На BBC люди вежливые работают, им не нужна эта тема с моей подачей, вот они и выкрутились с самолетом… (На следующий день ВВС мне снова позвонили и я им все высказал в прямом эфире. Так что вчера я возвел на них напраслину, за что и извиняюсь). С американцами, Агентством Ассошиэйтед Пресс, в один из первых дней кризиса, мы тоже подробно поговорили, я Путина не ругал, повторил, что это воля народов Крыма, ее надо уважать. И как отрезало, американцы ко мне после того не обращались.

— И последний вопрос. Над какими книгами Вы сейчас работаете и какие готовите к печати?

- Не пишу я больше ничего нового. Я читаю публичные лекции, студентам преподаю. Я считаю, что я свою миссию выполнил — я написал три толстые книги об отце, проанализировал внутреннюю и внешнюю политику того периода, опубликовал свои воспоминания. Больше у меня нет интереса что-то описывать. Мне говорят мои друзья: «Пиши короткие рассказы о своей жизни…» Но мне это не нравится. В России народ такой — что ни напишешь, придерутся и начнут выдумывать всякие гадости… Я же описфл «свое время». В котором я жил, а писать другие, чисто исторические книжки, например, о Путине—Медведеве, и ругать-хвалить их мне просто не интересно. У меня на все есть свое мнение, где-то положительное, где-то отрицательное, но это я оставляю для преподавания, студентам я с удовольствием все объясняю. Много времени я занимаюсь со студентами и школьниками. Школьники в США очень серьезно изучают историю, у них ежегодно, весной, проходят соревнования по истории… Они зимой часто ко мне обращаются: «Расскажите про кубинский кризис, расскажите про пилота шпионского самолета У-2 сбитого 1 мая 1960 года над Челябинском Пауэрса, расскажите про то, расскажите про се…» Я считаю своим долгом никого не отфутболивать. У них жизнь впереди, они будут этим миром править. И если они будут понимать прошлое более-менее объективно, потому что правды нет единой, каждый воспринимает ее по-своему, и научатся понимать, как другая сторона относилась к событиям прошлого, то нынешние дети смогут сделать свой мир более успешным…

Я сейчас про Крым много новостей смотрю. Украинские новости, Российские, BBC, Дойче Велле из Германии, американские… Все врут! Ну, не врут, а изображают события в своем ракурсе. А когда всю информацию сложишь, более-менее до правды докапываешься. Вот, например, пока я сейчас с вами говорил, у меня в компьютере написано в новостной ленте: «Министр обороны Украины говорит: «Украинские военные будут покидать Крым с оружием и гордо поднятой головой». А я сейчас поставлю русские новости, там будет написано: «Украинские военные все как один вступают в российскую армию». И ведь правда и то, и другое. Большинство из украинских солдат вступает в российскую армию, кто-то уходит на гражданку, а кто-то уходит с гордо поднятой головой.

Челябинск

www.mk.ru

Глава первая. Преддверие. «Никита Хрущев. Пенсионер союзного значения» | Хрущев Сергей Никитич

С Алексеем Владимировичем Снеговым я познакомился в начале шестидесятых, через несколько лет после его возвращения из лагеря в Москву. В то время он уже отошел, а вернее, его «отошли», от службы. Жил он с женой Галиной и маленькой дочкой на Кропоткинской улице (сейчас Пречистенка).

В тот период Снегов работал над острыми вопросами истории нашей страны и Коммунистической партии, занимался тем, что сейчас называют ликвидацией «белых пятен». Уже прошел XXII съезд партии, тело Сталина вынесли из Мавзолея, но не рискнули нести далеко и закопали тут же, у Кремлевской стены. И эта двойственность была во всем. Страна с трудом произносила словосочетание «культ личности».

А еще несколько лет назад его просто не знали. Когда формировалась комиссия Поспелова для предварительного анализа событий, происходивших в тридцатые годы, отец впервые произнес эти слова: «культ личности». Естественно, стали искать в первоисточниках, в трудах Карла Маркса и Владимира Ленина, нет ли там чего-нибудь подходящего к случаю, и, конечно, нашли соответствующие цитаты.

Помню, дело было в выходной, на даче. Отцу принесли портфель с бумагами, откуда он достал тоненькую серо-голубую папку с подборкой из классиков. Отец попросил меня прочитать вслух мысли Маркса об опасности и недопустимости возвеличивания вождя.

Я начал с заголовка: «Карл Маркс о культуре личности».

Над ошибкой посмеялись, а ведь, если вдуматься, в этой опечатке мало смешного: чтобы осмыслить происходившее, нужны были годы и годы.

Тогда и поразил меня Снегов, доказывавший, что нет отдельных ошибок и заблуждений Сталина, все происшедшее — плод его преступной политики. Снегов замахнулся не только на догмы «Краткого курса истории ВКП(б)», но и на всю канонизированную историю.

Алексей Владимирович написал несколько статей по истории, в том числе о позиции Сталина по вопросу явки Ленина в суд летом 1917 года и о трагическом самоволии Сталина и Ворошилова, что явилось одной из причин поражения Красной Армии в Польше во время войны 1920 года. Сегодня эти материалы встали бы в ряд с себе подобными. Тогда же они производили эффект разорвавшейся бомбы.

Сталинисты делали все, чтобы его исследования не увидели свет. Против Снегова сплотились теоретики и практики во главе с Михаилом Андреевичем Сусловым, главным идеологом, и заведующим отделом пропаганды ЦК КПСС Леонидом Федоровичем Ильичевым. Ведь это они писали «историю», от которой Снегов не оставлял камня на камне, обвиняя их в фальсификаторстве.

В борьбе с консерваторами Снегов мог рассчитывать на поддержку лишь Хрущева и Микояна, в чьей честности он не сомневался. Официальным путем до высокого начальства добраться было трудно, помощникам Хрущева он не доверял, а Владимира Семеновича Лебедева, ведавшего в аппарате Хрущева вопросами, связанными с идеологией, просто считал человеком Суслова и скрытым сталинистом.

Последовавшие события показали, что Снегов в отношении Лебедева заблуждался, но тогда он не сомневался в своей правоте.

Через сына Анастаса Ивановича Микояна Серго Снегов вышел на меня. Серго, историк по профессии, несколько раз встречался с ним, передавал статьи Снегова Микояну, но дело не двигалось.

Как-то Серго предложил мне отправиться к Алексею Владимировичу, обещав познакомить с какими-то уникальными материалами о Сталине, которыми тот располагал. Я, конечно, согласился.

Дверь нам открыл невысокий, суховатый, очень подвижный человек с пронзительным суровым взглядом. Лет ему, видимо, было немало, но седина едва тронула густую черную шевелюру.

Поскольку я был молод, мне он казался довольно старым.

Квартира его была завалена книгами, рукописями, журналами, просто бумагами. Они лежали на полках, на столе, на стульях, кучами на полу.

Хозяин пригласил нас в кабинет, принесли чай. Алексей Владимирович сразу вывалил на нас гору информации о Сталине и его методах, о современных сталинистах. Он бил в одну точку: сталинизм не сломлен, XX съезд — это лишь начало, впереди долгий и трудный путь, на котором нас ждут не только победы.

Поражали его подвижность, энергия, способность вспыхнуть и без оглядки броситься в бой за правое дело.

Рассказывал Снегов и о себе. В революцию Алексей Владимирович, тогда Алеша, пришел молодым пареньком. Судьба бросала его с места на место. В те годы он и встретился сначала с Микояном, а позднее на Украине с никому не известным Хрущевым. Потом жизнь развела их. Карьера отца пошла вверх. Снегов же продвигался по служебной лестнице значительно медленнее.

Наступил 1937 год. Алексей Владимирович, в то время секретарь одного из обкомов, был репрессирован, прошел через все круги следственного ада, но так никого и не назвал. Получив в итоге двадцать пять лет, он исчез из жизни и Хрущева, и Микояна.

В оккупации фашисты заживо сожгли его мать как мать активного коммуниста. А Снегов сидел в лагере как враг народа и иностранный шпион. Закончилась война, но на его судьбе это никак не отразилось.

Но вот пришел 1953-й…

В марте умер Сталин, к власти рвался Берия. Снегов был хорошо знаком с ним. Вместе они работали в Закавказье в первые годы Советской власти. Пересекались пути и позднее. Но близости между ними никогда не было: друг друга они не любили. Снегов многое знал о Берии, в том числе и такое, о чем Лаврентий Павлович предпочитал не вспоминать. Знал он и о службе Берии у мусаватистов в Гражданскую, помнил кровавую историю его возвышения в Грузии, не забыл о книге «историка» Берии, переворачивающей с ног на голову революционное прошлое Закавказья.

Несмотря на подобные знания, Снегов каким-то чудом остался в живых.

Летом 1953 года Берию арестовали. Готовился суд, следствие искало свидетелей. Их почти не осталось. О прошлом обвиняемого могли рассказать единицы.

Тут-то и вспомнили о Снегове. Его нашли в лагере, срочно доставили в Москву. На процессе снова встретились жертва и палач…

Суд свершился. Берию расстреляли.

Тем не менее судьба свидетеля обвинения сложилась непросто. Новым Генеральным прокурором СССР был назначен Роман Андреевич Руденко, когда-то близкий друг Снегова. Заключенного Снегова под конвоем доставили в прокуратуру, и они встретились.

В разговоре Руденко упорно избегал главного, но наконец, пряча глаза, спросил Снегова, что он мог бы для него сделать.

Алексей Владимирович, по его словам, в ответ только удивленно поднял голову.

Тогда Руденко стал объяснять ему, что закон един для всех. Снегов осужден, и никто приговора не отменял. Ему предстояло возвращение в лагерь. В конце концов Руденко предложил Снегову сохранить до освобождения записи Алексея Владимировича.

Снегов был ошеломлен…

Записи свои он отдал, и Руденко спрятал их в свой личный сейф. Там, в сейфе Генерального прокурора, и пролежали дневники заключенного Снегова больше двух лет.

Сам же он… отправился досиживать. В пересыльной тюрьме, рассказывал Алексей Владимирович, его едва не убили уголовники. Время, казалось, остановилось. Вести с воли приходили редко, а так хотелось знать, что там происходит? Почему их не освобождают? Неужели все осталось по-прежнему?

Наконец наступил 1956 год. В феврале предстоял XX съезд партии. В качестве гостей отец решил пригласить старых коммунистов, уцелевших после сталинских чисток. Когда помощник показывал ему список гостей, отец вдруг вспомнил о Снегове. Никто не рискнул сказать ему, что Снегов досиживает свой срок, полученный в 37-м.

Бросились искать. Прямо из тюрьмы голодного и обросшего Алексея Владимировича доставили в Москву. Тут заменили лагерную робу на добротный костюм, выдали гостевой билет в Кремль. О недосиженном сроке больше, понятно, не вспоминали…

После съезда отец не выпускал Снегова из поля зрения. С такими людьми, как Алексей Владимирович Снегов или Ольга Григорьевна Шатуновская, он связывал серьезные надежды в деле ломки старого аппарата. Ему нужны были единомышленники.

После освобождения из лагеря Шатуновскую направили в Комитет партийного контроля заниматься реабилитацией, а Снегова послали «комиссаром» в Министерство внутренних дел. Но консерваторы сдаваться не собирались, и в конце концов под благовидным предлогом должность Снегова была сокращена, а сам он оказался на «заслуженном отдыхе» «по возрасту и по состоянию здоровья».

И вот теперь мы сидим в его кабинете и пьем чай. Все больше увлекаясь, горячась, Алексей Владимирович вспоминал, доказывал, объяснял.

Хрущев сегодня практически изолирован, убеждал он нас, его поддерживает очень небольшая прослойка молодых сотрудников аппарата ЦК. Противников гораздо больше, и они, оправившись от шока, вызванного XX съездом, лишь ждут подходящего момента, чтобы взять реванш.

Главным врагом Снегов называл Суслова и его аппарат. Именно они, по его словам, тормозили десталинизацию, топили в согласованиях попытки критики сталинских методов, старались скрыть совершенные преступления. Любые робкие ростки нового, прогрессивного тщательно выпалывались опытными руками этих «садовников» с «богатым» прошлым. Попытки взглянуть на происходящее с объективных позиций безжалостно пресекались. Недоволен Снегов был и Хрущевым, и Микояном, обвиняя их в непростительном либерализме и медлительности. Алексей Владимирович считал, что отец занимается «не тем».

— Зачем, — говорил Снегов, — он лезет во все вопросы промышленности, сельского хозяйства? Один человек все равно ничего не сделает. Не кукурузу надо насаждать, а бороться с главным врагом — сталинизмом и его последователями, засевшими в самом сердце, в ЦК и правительстве, иначе старый аппарат сломает Хрущева. В ЦК необходим честный, принципиальный человек, настоящий коммунист, способный навести порядок, и ему нужно предоставить чрезвычайные полномочия.

Если бы удалось добиться победы в ЦК, то дальнейшее развитие в прогрессивном направлении пошло бы быстрее, с гарантией от возврата к прошлому. Людей, которые могли бы перешерстить аппарат, вокруг Хрущева почти нет. Большинство поддерживает его только на словах, на деле препятствуя любым начинаниям. Алексей Владимирович верил одному Микояну. Ему, по мнению Снегова, и должен Хрущев поручить чистку в аппарате ЦК.

Снегов попросил меня передать отцу письмо с просьбой принять его для важного разговора. Я колебался. Ко мне и раньше обращались с различными ходатайствами. Когда я передавал их отцу, он неизменно отчитывал меня, говоря, что обращения должны направляться в канцелярию ЦК, а там, мол, знают, что делать.

И все-таки я согласился — Снегов был не просто проситель, он беспокоился об общем деле.

С того дня мы подружились с Алексеем Владимировичем. При каждой встрече Снегов рассказывал все новые и новые подробности, приводил факты, свидетельствующие о нарастающей оппозиции и лично Хрущеву, и, главное, проводимой им политике.

Прошло какое-то время. Письмо было готово. Я выбрал момент и передал его отцу, кратко рассказав, что знал. Он почему-то не слишком обрадовался весточке от старого товарища, пробормотав что-то об экстремизме Снегова, а письмо, не вскрыв, положил в карман. Снегова отец в скором времени принял, но на мой вопрос о впечатлениях от встречи отмахнулся, сказав, что Алексей Владимирович многое преувеличивает, а многого просто не понимает. Может быть, в словах Снегова есть доля истины, но выводы его, по мнению отца, были просто неверны, раздуты, а страхи необоснованны.

Поддерживать разговор отец не стал, и больше мы к этому вопросу не возвращались.

Я поехал к Снегову. Он был в отчаянии и ярости. По его словам, отец ничего не понял и просто не принял его всерьез. Снегов рассказал ему о том, что делается в ЦК, об интригах за его спиной. Взывал к благоразумию и бдительности, предупреждал о нависшей опасности реставрации сталинизма, а отец только посмеялся и сказал в ответ, что у Снегова сильно развито воображение и потому в каждом углу ему мерещатся враги.

Хрущев сказал ему, что в ЦК работают искренние, беззаветно преданные делу партии люди. Как и у всех, у них есть свои недостатки, но каждый из них предан идее до конца, и подозревать их в интригах, преследовании своекорыстных интересов, а тем более в приверженности сталинизму, осужденному съездом партии, неправильно. Не надо заниматься сведением счетов, это вызовет новую волну насилия и ненависти — так отец отреагировал на призыв Снегова провести следствие и наказать палачей.

Когда же Алексей Владимирович принялся убеждать его оставить текущие хозяйственные дела специалистам, а самому заняться кардинальными вопросами партийной политики, отец просто рассмеялся и сказал, что нет более важного дела, чем накормить, одеть и обуть народ, и в решении вот таких будничных дел он и видит свою самую главную задачу. Микояна (в то время Председателя Президиума Верховного Совета СССР) передвинуть в ЦК он отказался, сославшись на то, что все заняты своим делом. Сейчас они пишут проект новой Конституции, которая обеспечит в будущем демократическое развитие страны, не допустит самой возможности повторения тирании, прихода к власти нового Сталина.

— Он просто слеп, — заключил Снегов.

Разговор получился тягостным. До встречи с отцом Алексей Владимирович встречался с Микояном, но и тут ничего не добился. Словом, он был в отчаянии.

Невольно и я заразился настроением Снегова: чувствовал необходимость что-то сделать, предпринять, предупредить. Становилось страшно за наше государство и, не скрою, за себя, вокруг виделись заговорщики.

За стенами квартиры Снегова все менялось. Жизнь шла своим чередом и была прекрасна, как это свойственно видеть молодости. Меня окружали милые дружеские лица, добрые, честные улыбки, никак не соответствовавшие мрачным прогнозам из заваленной бумагами квартиры. Я стал все реже бывать у Снегова. Тем более что после приема у отца и он потерял интерес ко мне. Теперь в его борьбе я мало чем мог ему помочь. Вскоре беспокойство забылось…

Жизнь между тем продолжалась. Наступал новый, 1964 год. Он был для отца юбилейным: ему исполнялось 70 лет и примерно 10 лет пребывания на высших партийных и государственных постах.

По случаю новогоднего праздника в огромном зале на верхнем этаже недавно отстроенного Кремлевского Дворца съездов устроили прием. Те, кто бывал во Дворце съездов, хорошо представляют себе этот зал: в перерывах все устремляются в расположенные здесь буфеты.

В последние годы отец установил традицию встречать Новый год не дома, в кругу семьи, а в этом зале. Здесь собирались члены Президиума и ответственные сотрудники ЦК, работники Президиума Верховного Совета и Совета Министров, военачальники, передовики производства, писатели, режиссеры, актеры, поэты, драматурги, художники, конструкторы самолетов и ракет, дипломаты.

В углу зала на возвышении стояла большая, ярко украшенная елка. Прием проходил пышно, с обилием тостов, танцами. Далеко за полночь гости разъезжались по домам догуливать в кругу близких.

Кому-то нововведение нравилось — здесь завязывались новые знакомства, велись интересные разговоры, устанавливались нужные контакты. Кое-кто морщился: Новый год — праздник семейный, домашний. Но ходили исправно все.

Отец чувствовал себя здесь радушным хозяином. В том году среди гостей был Николай Александрович Булганин. После Пленума ЦК 1957 года он еще некоторое время оставался Председателем Совмина, но его отставка была предрешена, когда выступивших против отца сталинистов — так называемую «антипартийную группу» — рассеяли по отдаленным городам. Постепенно выходили на пенсию и возвращались в Москву ее члены: Молотов, Каганович, Маленков, Шепилов и другие. Вернулся и Булганин. Жил он одиноко. Мало кто из старых друзей рисковал с ним общаться.

Отцу захотелось увидеться с ним, и опальному экс-премьеру было отослано приглашение на встречу Нового года.

Двигало отцом, уверен, вовсе не желание увидеть поверженного противника. В преддверии семидесятилетия все чаще вспоминались молодые годы, тянуло к старым друзьям. Долгое время они были близки: Хрущев — секретарь МК, Булганин — председатель Моссовета. Жили в одном доме на улице Грановского, на пятом этаже, дверь в дверь. Даже в глухие времена всеобщей подозрительности они, бывало, незаметно для чужих глаз забегали друг к другу в гости выпить стакан чаю или рюмку коньяку накоротке…

На том памятном новогоднем празднике отец тепло встретил Николая Александровича, они обнялись, как в прошлые годы, и… разошлись, теперь уже навсегда.

Кончился праздник, погасли елочные огни, отгремела музыка, и на отца навалились будничные заботы. Дела шли далеко не блестяще. Необходимо было найти выход, ту единственную ниточку, дернув за которую, удалось бы запустить хозяйственный механизм. Но нити рвались, завязывались в узлы, клубки проблем…

Отец понимал, как я неоднократно слышал от него в то время, что старая система управления народным хозяйством, расчет на голый энтузиазм рабочего класса, лозунг «догнать и перегнать Америку» ничего уже не дают и дать не смогут. Он лихорадочно искал экономическую схему, способную обеспечить функционирование хозяйственного механизма без окриков сверху. Но реальных результатов по-прежнему не было. Одно он знал твердо: без материальной заинтересованности труженика ничего не выйдет.

Каждый новый шаг не только натыкался на скрытую оппозицию со стороны коллег-идеологов и ученых-экономистов, нужно было преодолеть сопротивление внутри самого себя. Ведь рынок, конкуренция, прибыль были осуждены еще в двадцатых годах, когда было заявлено, что это прямой путь к реставрации капитализма. Как же перешагнуть через такой барьер?…

Но и стоять на месте нельзя, нужно было найти способ, чтобы «накормить, одеть и обуть народ».

С трудом новые непривычные идеи пробивали себе путь. Отец поддержал экономиста Либермана из Харькова, одобрил эксперимент в казахстанском совхозе, где директорствовал Худенко. (Я подробно рассказываю о них в «Реформаторе», первой книге «Трилогии об отце».) К тому времени в его воображении складывались основные контуры экономических преобразований, были даже приняты основные принципиальные решения. Речь шла о предоставлении большей свободы директорам. Предполагалось, что они лучше верхов представляют, что нужно предпринять, чтобы совершить рывок, обогнать соперников, занять лидирующее место в мире. В те годы никто не подозревал, что широкие права распоряжаться чужой собственностью могут привести к обратным результатам, что интересы собственника-государства и облеченного широкими полномочиями директора могут не совпадать, что расширение прав должно быть ограничено дополнительной ответственностью, ответственностью частной собственности, ответственностью распоряжаться своими, а не чужими деньгами. Но это мы знаем сейчас, а тогда казалось, что правильный ответ где-то совсем рядом. Против обыкновения отец на этот раз не спешил, хотелось еще и еще раз проверить закладываемые в фундамент будущей экономики принципы. Ведь на исправление возможных ошибок времени не оставалось, это была его последняя надежда.

Присматривался отец и к опыту других стран. Большое впечатление на него произвели беседы с Тито. Он внимательно приглядывался к опыту югославских друзей, но попробовать применить его у нас не торопился. В 1963 году отец провел почти весь свой отпуск в Югославии, исколесил страну вдоль и поперек, спускался в шахты, посещал заводы и фабрики, говорил с крестьянами. Вывод для себя он сделал неутешительный. «Все устроено так же, как и у нас, только выкрашено в другой цвет», — ответил он на мои расспросы о его впечатлениях от увиденного. К тому же идеологи в один голос твердили, что в Югославии социализм не чистый, отдает сильным капиталистическим душком.

Пока шла подготовка коренной реформы, отец попытался найти сиюминутное решение, позволившее бы улучшить работу народного хозяйства в рамках существующей структуры.

В целях лучшего функционирования системы было принято решение о разделении обкомов на промышленные и сельские.

Соображения, высказанные отцом, были просты: народное хозяйство необыкновенно усложнилось, секретарь обкома, его аппарат не могут одновременно быть специалистами и в промышленности, и в сельском хозяйстве. А значит, нужно создать два параллельных аппарата.

Новый подход, по сути, означал, что в партийном руководстве всех уровней, вплоть до районного, должны сидеть люди, досконально разбирающиеся в любых мелочах.

Другими словами, партии предстояло от руководства вообще перейти к профессиональному управлению, а партийным секретарям всех уровней превратиться в искусных менеджеров. Естественно, чиновники не пришли в восторг от подобной перспективы, понимали, что раньше или позже, скорее раньше, им придется уступить свои места более образованной молодежи. А кому такое придется по нраву?

Руководители всех рангов глухо роптали. Это была последняя реорганизация, осуществленная отцом. Но окончательное решение так и не было найдено…

И все-таки за эти годы многое удалось сдвинуть: развернулось жилищное строительство, поднялась целина, что дало заметную прибавку к урожаю, началось развитие большой химии.

Серьезно изменилось положение и в области внешней политики. Выдвинутый на XX съезде партии тезис о реальной возможности предотвращения войны между странами с разными социальными укладами провозгласил начало новой эпохи в международных отношениях, позволив перейти от бесконечного наращивания вооруженных сил к их сокращению.

Способствовало разрядке и решение проблемы сбалансирования военной мощи Советского Союза и Соединенных Штатов.

В течение многих лет наше руководство жило в кошмаре — американские бомбардировщики могли легко нанести ядерный удар по Советскому Союзу без всякого возмездия. Теперь же, с появлением ракет, обе державы оказались в равном положении. И, как следствие, открылась возможность сокращения вооруженных сил. За короткий срок Советская Армия уменьшилась почти наполовину: с 5,5 до 2,5 миллионов человек. Уменьшился срок действительной службы. Молодые люди вернулись домой, и экономика получила дополнительные рабочие руки.

Предпринятые шаги вызвали недовольство генералитета; военные, казалось им, теряли свои позиции и привилегии. Мириться с таким положением они не хотели. Но отец был непреклонен. Он хорошо знал нравы военных и не намеревался плясать под дудку доморощенных милитаристов. В его понимании в будущем должны были сохраниться лишь минимальные силы взаимного сдерживания, и отцу не терпелось провести эти планы в жизнь: ракетный бум был в самом разгаре, а он уже всерьез ставил вопрос о переводе ряда ракетных заводов на выпуск мирной продукции.

Серьезным успехом стало подписание Договора о запрещении испытаний ядерного оружия в атмосфере, в космическом пространстве и под водой.

Важные сдвиги произошли и во внутренней жизни страны. Начавшийся на XX съезде процесс разоблачения культа личности Сталина неизбежно перерастал в демократизацию всей нашей системы, всего общественного уклада. Вставал вопрос о новой Конституции. Дело шло медленно, со скрипом, но все-таки шло.

Отца чрезвычайно волновала проблема власти, ее преемственности, создание общественных и государственных гарантий, не допускающих сосредоточения власти в одних руках, и тем более злоупотреблений ею. Одной из ключевых проблем были выборы депутатов трудящихся. Вместо существовавшей системы выдвижения одного кандидата отец предлагал выдвигать нескольких, чтобы люди могли свободно выбрать лучшего — так появлялась реальная зависимость депутатов от избирателей.

В качестве доказательства несовершенства существовавшей избирательной системы он приводил пример с депутатом Верховного Совета СССР писательницей Вандой Львовной Василевской. Отец высоко ценил ее творчество и общественную деятельность. Она часто бывала у нас в доме. Теплые отношения сохранились еще с войны. В 1939 году Ванда Львовна, дочь крупного государственного деятеля буржуазной Польши, пришла в освобожденный Львов и навсегда связала свою судьбу с нашей страной. Во время войны она вместе с мужем, известным драматургом Александром Корнейчуком, часто бывала в войсках, встречалась с отцом в Сталинграде, на Курской дуге. Но как депутат она… ничего не делала. Причем настолько демонстративно, что украинские власти, опасаясь неприятностей, в очередной избирательной кампании каждый раз отводили ей новый избирательный округ, подальше от предыдущего. Там, где ее как депутата еще не знали…

— Разве так можно! — возмущался отец. — Какие это депутаты! Кого подсовывают, того и выбирай!

Однако изменить порочную систему ему было не суждено. Времени для этого не оставалось.

В рамках работы над новой Конституцией обсуждался и вопрос установления такого регламента работы Советов, при котором они реально могли бы контролировать жизнь в своих регионах. Ставилась задача придания им большего авторитета и передачи полноты власти. В одном из вариантов рассматривалась возможность перехода к непрерывной работе Советов, как это принято в парламентах западных стран.

Важнейшим компонентом проблемы власти была процедура преемственности. Отец мучился: как сделать передачу власти из одних рук в другие естественной, безболезненной. Созрела идея сократить время пребывания на руководящей работе до двух сроков. XXII съезд КПСС принял такое постановление в отношении партийных функционеров. Теперь оставалось распространить его на государственные органы и закрепить решение в новой Конституции. Но сразу же возникло множество проблем, и в первую очередь — куда уйдет функционер после двух сроков? Где и как он сможет приложить свои опыт и знания?

В этом деле отец впрямую следовал примеру США. После двух визитов в эту страну он стал внимательнее приглядываться к заокеанскому опыту, примериваться к нему.

Но если многие другие нововведения отца одобрялись или не одобрялись и все-таки принимались аппаратом, пусть и с недовольным ворчанием, то тут он задел за живое. В руководящем звене, от района и выше, началась паника. Сформировалась не просто группа недовольных, а серьезная оппозиция, жаждущая активных действий.

Подлили масла в огонь и акции, лишавшие аппаратчиков многих привилегий, дарованных Сталиным. Первым шагом в этом направлении сразу после XX съезда была отмена так называемых «пакетов» — не облагаемых налогом дополнительных регулярных выплат определенным категориям чиновников. Но испуг, вызванный «секретным докладом», привел бюрократию в оцепенение, видимо, поэтому «урезание» прошло сравнительно безболезненно. Слишком все были перепуганы, слишком свежи в памяти были ночные аресты, чтобы решиться на противоборство.

Однако шок быстро прошел, и аппарат усвоил, что теперь никому не грозят ни расстрелы, ни аресты, ни ссылки. Бюрократия стала все увереннее ощущать себя решающей силой, хозяйкой положения. Последовавшие инициативы безнадежно буксовали. Предложения о ликвидации «закрытых распределителей» и сокращении числа персональных машин должна была выработать и осуществить специально назначенная комиссия ЦК. Возглавил ее Алексей Илларионович Кириченко, в то время Второй секретарь ЦК. Комиссия заседала, обсуждала, рекомендовала, отвергала и уточняла, но… ничего не решала.

Отец нервничал, торопил. Его заверяли, что дело близится к завершению. Показывали какие-то бумаги. Он на время успокаивался, и все возвращалось в прежнее состояние.

Кириченко сменили еще несколько председателей, и наконец после октября 1964 года комиссия прекратила свое существование. Единственно, что удалось отцу, — немного сократить парк персональных машин, пересадить чиновников с «Чаек» ручной сборки на более дешевые «Волги». Не всех. Министры, апеллируя к соображениям престижа, отстояли свое право на «Чайки».

Громоздкими «ЗИЛами» теперь пользовались тоже не все члены Президиума ЦК, а только три высших лица в государстве: Первый секретарь ЦК, Председатель Правительства и Председатель Президиума Верховного Совета. Остальные ездили на «Чайках».

Подсократили в то время и охрану. Отца, кроме его личного адъютанта-прикрепленного, сопровождал второй «ЗИЛ» с тремя охранниками, остальные члены высшего руководства довольствовались одним прикрепленным.

По выходным дням, когда было тепло, отец садился на весла, а мы размещались в лодке. Отец любил эти гребные прогулки. От Усова, где мы жили на даче, до Ильинского, где расположилось опытное поле, недалеко — путешествие занимало минут сорок. За лодкой отца в отдалении следовала лодка с охраной, сидевший на корме дежурный начальник охраны зорко наблюдал за обстановкой. Держались охранники на почтительном расстоянии, отец их близко не подпускал, грубовато ставил на место:

— Что вы за спиной толчетесь, нюхаете? Держитесь подальше, дышите свежим воздухом.

Во время поездок на дачу по Рублевскому шоссе отец не раз замечал гуляющих по окружающему шоссе лесу, даже в самую неподходящую погоду, похожих друг на друга молодых людей. Поинтересовался у Председателя КГБ Серова: не его ли это люди? Тот не отпирался: «мои», и стал пространно говорить о необходимом минимуме безопасности, о возможных покушениях со стороны вражеских разведок. Отец его не дослушал, подобные разговоры ему обрыдли еще в сталинские времена, и перебил: «Если американцы захотят меня убить, то они это сделают, сколько бы людей вы ни натыкали вдоль дорог. Тут не убережешься. Но вряд ли они пойдут на такое. А так вы впустую расходуете народные средства». Серов не возражал, но и людей в штатском вдоль шоссе не убавилось. Правда, теперь они старались при приближении машины отца спешно укрыться в ближайших кустах.

Вторично объясняться с Серовым отец посчитал излишним, приказал урезать соответствующую статью расходов КГБ и передать Председателю, что, видимо, в его ведомстве столько излишних средств, что он просто не знает на что их расходовать. После этого «любители» лесных прогулок исчезли.

Не терпел отец и всяких «мероприятий» по пути его следования. Его лимузин шел в общем потоке транспорта, позволяя себе разве что в нарушение правил выскочить при обгоне за осевую линию, да нетерпеливо покрякивать сигналами, приближаясь к светофору. Заслышав знакомые требовательные звуки, регулировщики поспешно включали зеленый свет. Перекрытие улиц, организация шумных, мигающих разноцветными огнями, как новогодняя елка, кортежей, — такое никому не приходило и в голову. Конечно, не обходилось без заминок, особенно на перекрестках вблизи центра. Машин в городе становилось все больше. Для расшивки пробок отец предложил построить разноуровневые развязки и подземные переходы. Городские власти поначалу встретили очередную его «выдумку» без энтузиазма — сложно все и дорого. Но потом идея привилась.

Конечно, установление социальной справедливости за счет ликвидации привилегий носило скорее морально-этический характер, поскольку решение экономических проблем от этого не зависело. Удовлетворить потребности в товарах можно было только их производством в достаточном количестве и нужного качества, а не путем перераспределения благ.

Принятые решения безмерно озлобили тех, кому грозило лишение привилегий. И, что немаловажно, не только их самих, но и их жен.

«Проходя коридорами ЦК, я просто физически ощущаю, как его обитатели в спину расстреливают меня взглядами», — при последней встрече, несколько противореча самому себе, пожаловался отец Снегову. Все это, в свою очередь, сыграло не последнюю роль в падении Хрущева.

Не увенчались успехом и попытки отца сократить государственный аппарат. Чиновники, сокращенные в министерствах, переходили в совнархозы, комитеты и другие новообразования, появлявшиеся как из-под земли. Понятно, что и эти мероприятия тоже ни в коей мере не добавляли симпатий к отцу со стороны бюрократии.

Все мы наслышаны о непростых отношениях отца с творческой интеллигенцией. Я позволю себе лишь несколько замечаний.

Результаты XX съезда партии вызвали резкое оживление в общественной жизни, литературе и искусстве. Появились новые имена, смелые произведения. Вслух стали говорить о том, о чем вчера боялись и подумать. Зашатались «авторитеты». Многих это пугало, а испуг, в свою очередь, вызывал ответные меры.

Отец никогда не занимался вплотную этими вопросами. В официальной идеологии царили М. А. Суслов и Л. Ф. Ильичев. Однако в критических ситуациях оппоненты апеллировали к отцу: писатели присылали произведения, отвергнутые инстанциями, а «идеологи» при малейшем ослаблении «вожжей» хором стращали, говоря, что контрреволюция в Венгрии начиналась с «кружка Петефи», кончили же виселицами и стрельбой. Стоит отпустить «вожжи», и у нас может такое случиться.

В этих предостережениях была доля истины. Ведь бездумное расширение политических свобод может легко привести к непредсказуемым последствиям.

Последние годы перед отставкой омрачились его резкими столкновениями с писателями, поэтами, художниками, музыкантами. Он вступил в борьбу с теми, кто, по сути, стоял с ним по одну сторону баррикады, что было особенно обидно.

Нужно, впрочем, сказать, что акция была тщательно и продуманно срежиссирована. Отца долго обрабатывали, и наконец его удалось убедить, что «зараза» буржуазной идеологии овладела умами наших творческих интеллигентов, особенно молодых. Их надо спасать. Иначе они погубят себя и нанесут неизмеримый вред нашей стране, делу коммунизма. Известно, что «буржуазная идеология» лезет во все щели, стоит только потерять бдительность.

Расчетливо выбрав момент, Хрущева спровоцировали на ряд выступлений, поссоривших его с людьми, которые еще вчера были его самыми горячими сторонниками. Теперь же они оказались в разных лагерях.

Ко всем бедам добавились осложнения внутри социалистического сообщества. Только-только стали утихать бури в Европе, стабилизировалось положение в Польше и Венгрии, как появился новый очаг напряженности. На сей раз возникли разногласия с Китаем. Анализ причин и следствий противостояния, приведшего к вооруженным столкновениям, — удел специалистов. Я только скажу, что в те тяжелые дни всю ответственность за конфликт принял на свои плечи отец. Кому-то казалось, а кое-кто сознательно хотел представить дело в таком виде, будто это не идеологический и политический конфликт, а проявление дурной воли лидеров двух стран, в частности Хрущева. Чтобы окончательно понять несостоятельность такого подхода, потребовались годы.

Груз проблем был тяжел, а сил к семидесяти годам оставалось все меньше. Домой отец приходил усталый, измотанный. Делал два круга по дорожке вокруг двухэтажного особняка на Ленинских горах, ужинал, вытаскивал из портфеля толстые разноцветные папки с бумагами — вечернюю порцию работы. Ежедневно отцу на стол ложились многостраничные проекты постановлений правительства, записки по различным вопросам, донесения послов и разведки, обзоры зарубежной прессы плюс подавляющее большинство газет, от «Правды» до «Строительной» и «Учительской». Отец читал все, внимательно просматривал газеты, заинтересовавшие его статьи откладывал на вечер для детального изучения. Устраивался он тут же, в столовой, на уголке стола, или поднимался на второй этаж в свою спальню. И хотя в доме был кабинет, он им никогда не пользовался. Как правило, работа затягивалась до полуночи. Утром, к девяти, он всегда был на работе. От бесконечного чтения болели глаза. Когда стало совсем невмоготу, отец попросил помощников сортировать поступающую почту, отбирать для него наиболее важные материалы, а по остальным — составлять обзоры. Жизнь сразу облегчилась. Через пару недель отец решил проверить, что помощники сочли недостойным его внимания. Оказалось, что критерии отца и помощников различались, и различались значительно. «Неважные», по их мнению, материалы ему представлялись очень важными, «второстепенная» информация — решающей. Пришлось вернуться к старой практике. Только все чаще он просил кого-нибудь из помощников или нас, детей, почитать вслух.

В те годы Президиум ЦК принял решение, устанавливающее отцу сокращенный рабочий день и дополнительные две недели отпуска. Решение осталось на бумаге, работа занимала не только весь рабочий день, но и все свободное время. Дополнительным отпуском он пользовался — хорошо было уехать в Пицунду, в Крым или Беловежскую Пущу, хоть чуть-чуть оторваться от рутины. Там отец мог сосредоточиться, обдумать кардинальные проблемы. Свои выводы и предложения он тут же оформлял в виде записок в ЦК. Часто отец пользовался свободным временем на отдыхе для совещаний или просто для бесед с учеными и конструкторами. Помню многолюдные собрания, обсуждавшие в Пицунде пути развития авиации, ракетостроения, химии.

Отец твердо отдавал себе отчет в том, что силы его на исходе, да и приближающийся семидесятилетний юбилей знаменовал определенный рубеж. Все чаще и настойчивее обращался он к мыслям о преемнике. Все чаще думал об отставке. О желании уйти не раз говорил в кругу семьи, иногда в шутку, иногда всерьез. Возвращался он к этому вопросу и в разговорах со своими коллегами по Президиуму ЦК.

«Мы, старики, свое отработали. Пора уступать дорогу. Надо дать возможность молодежи поработать», — вот, насколько я помню, типичное его высказывание на эту тему. При этом он широко улыбался, а окружающие похохатывали, сводя его слова к шутке.

В 1964 году он впервые заговорил об отставке публично, на одной из встреч с молодежью. Его речь была опубликована во всех газетах. Скрывались ли за этими словами серьезные намерения? Думаю, отец действительно собирался уходить. Не раз он упоминал о приближающемся XXIII съезде партии как о своем последнем рубеже.

Если дома его слова не встречали возражений, то товарищи по работе бурно протестовали.

— Что вы, Никита Сергеевич! Вы отлично выглядите! У вас и сил больше, чем у молодого! — слышалось в ответ на его мысли вслух.

Мне трудно сказать, мог ли он принять такое решение в действительности. Ведь у него рождались все новые замыслы, планы. Хотелось претворить их в жизнь, а уж потом уйти.

Но какими бы серьезными ни были мысли об отставке, о своем преемнике отец думал неотступно. Один кандидат заменялся другим, потом третьим. А окончательного решения все не виделось, хотелось найти достойного человека и обязательно помоложе, поэнергичнее.

В конце концов он остановился на Фроле Романовиче Козлове. Ему все больше доверялся отец, хотя и не обходилось без конфликтов, острых перепалок.

Однако случилось несчастье. Весной 1963 года Козлов тяжело заболел — инсульт. Когда он немного пришел в себя и вернулся из больницы на дачу, отец поехал его навестить. Был выходной день, и, как обычно, он захватил с собой меня. Раньше Козлов часто бывал у нас дома, и наши семьи хорошо знали друг друга.

Дача Козлова располагалась неподалеку, сразу за Успенским. Миновав стандартные зеленые ворота, машина остановилась у подъезда. Встречала нас жена Фрола Романовича и еще какие-то люди. Прошли в дом. Кровать, на которой лежал Фрол Романович, стояла посередине комнаты, чтобы сестрам было удобнее подходить к больному. У стены стоял столик с лекарствами, стерилизатором, шприцами.

Козлов полулежал на подоткнутых подушках, бледное лицо отсвечивало желтизной. Когда мы вошли, он узнал отца, попытался сдвинуться с места, заговорить, но речь была бессвязна. Впечатление он производил удручающее. Отец постоял возле него некоторое время, пытался ободрить, шутил в своей манере, говоря, что Козлов, мол, отдыхает, симулирует. Пора выздоравливать — и на работу.

Попрощавшись, мы прошли в соседнюю комнату. Там собрались врачи. Нам объяснили, что опасности для жизни Фрола Романовича нет, но до выздоровления пройдет еще много месяцев.

— Работать сможет? — спросил тогда отец.

Приговор медиков был единодушным: безусловно нет. Он останется полным инвалидом. К тому же сильное волнение может привести к новому приступу и к смерти.

Рассчитывать на Козлова не приходилось…

Отец запомнил предостережение медиков о том, что нервный стресс может оказаться пагубным для больного. И поэтому на ближайшем заседании Президиума ЦК, когда речь зашла о судьбе Козлова, он предложил оставить Фрола Романовича, несмотря на болезнь, членом Президиума ЦК. Никто не противился. Но после октября 1964 года решение пересмотрели и Козлова отправили на пенсию. Врачи оказались правы. Он не перенес потрясения и вскоре умер.

В связи с болезнью Козлова перед отцом еще острее встала проблема теперь уже не только будущего преемника, но и сегодняшней кандидатуры на пост Второго секретаря ЦК.

А решение все не находилось. Посоветоваться было не с кем. И вот эта внутренняя потребность выговориться, видимо, и послужила причиной того, что мне довелось проникнуть в святая святых политической кухни, стать свидетелем раздумий отца.

Отец был энергичным, увлекающимся человеком и, как и все люди такого типа, с наслаждением обсуждал с кем угодно нюансы полюбившейся ему идеи. Дома на нас обрушивались различные технологии изготовления панелей для жилых домов, мы знали много о преимуществах и недостатках сборного и монолитного железобетона, представляли, во сколько раз выгоднее плавить сталь в конверторе по сравнению с мартеном, разбирались в особенностях выращивания не только кукурузы, но и чумизы, пшеницы, овощей, винограда, фруктов, восхищались возможностями замены металла пластмассой, следили за успехами судов на подводных крыльях, знали и о многом другом.

Со мной, поскольку я был причастен к оборонным делам, отец обсуждал еще и технические вопросы, связанные с авиацией, ракетами, танками. Но никогда в разговорах при нас он не касался кадровых вопросов. Взаимоотношения в руководстве были абсолютно запретной темой. Даже в июне 1957 года, когда противоречия между отцом и сталинистами вылились в бурные заседания Президиума, а затем Пленума ЦК, мы могли только по косвенным признакам догадываться, что же происходит. Сведения приходили со стороны. О том, чтобы задать вопрос отцу, не могло быть и речи. Ответ был известен, форма тоже:

— Не лезь не в свое дело. Не мешай.

Поэтому я был просто ошарашен, когда в ответ на мой вопрос о Козлове отец вдруг заговорил о мучивших его сомнениях.

Дело происходило на даче глубокой осенью 1963 года. Вечером вышли пройтись. Мы гуляли в свете фонарей по парадной асфальтированной дороге, ведущей от ворот к дому, как вдруг отец заговорил о ситуации в Президиуме. Насколько я помню, он пожалел, что Козлов не может вернуться на работу. По его словам, он очень рассчитывал на Фрола Романовича: тот был на месте, самостоятельно решал вопросы, хорошо знал хозяйство. Замены отец не видел, а самому ему уже пора думать об уходе на пенсию. Силы не те, и дорогу надо дать молодым. «Дотяну до XXIII съезда и подам в отставку», — сказал он тогда. Потом он стал говорить, что постарел, да и остальные члены Президиума — деды пенсионного возраста. Молодых почти нет. Отец стал членом Политбюро в сорок пять лет. Подходящий возраст для больших дел — есть силы, есть время впереди. А в шестьдесят уже не думаешь о будущем. Самое время внуков нянчить.

Он ломал голову над кандидатурой на место Козлова. Ведь надо знать и народное хозяйство, и оборону, и идеологию, а главное — в людях разбираться. Хотелось бы найти человека помоложе. Раньше отец очень рассчитывал на Шелепина. Он казался самым подходящим кандидатом: молодой, прошел школу комсомола, поработал в ЦК. Правда, плохо ориентируется в хозяйственных делах. Все время на бюрократических должностях. Отец рассчитывал, что он подучится, наберется опыта живой работы. Для этого предлагал ему пойти секретарем обкома в Ленинград. Крупнейшая организация, современная промышленность, огромные революционные традиции. После такой школы можно занимать любой пост в ЦК.

Шелепин же неожиданно отказался. Обиделся: посчитал за понижение смену бюрократического кресла секретаря ЦК на пост секретаря Ленинградского обкома партии.

— Жаль, видно, переоценил я его, — посетовал отец. — Может, оно и к лучшему, ошибаться тут нельзя. А посидел бы несколько лет в Ленинграде, набил бы руку, и можно было бы его рекомендовать на место Козлова. А сейчас он так и остался бюрократом. Жизни не знает. Нет, Шелепин не подходит, хотя и жалко. Он самый молодой в Президиуме.

Отец, помню, тогда замолчал, задумался, а потом продолжал рассуждать о возможных преемниках Козлова. В частности, о Подгорном. Николай Викторович Подгорный — человек толковый, и в хозяйственных делах разбирается, и с людьми работать может. На Украине проявил себя. Опыт у него богатый, но кругозора не хватает. После перехода в ЦК никак не справляется с порученными вопросами в области пищевой промышленности. Словом, по мнению отца, на этот пост и он не годился.

И тут он заговорил о Брежневе, сказав, что у него огромный опыт, хозяйство и людей знает. Но, как считал отец, он не может держать свою линию, поддается чересчур и чужим влияниям, и своим настроениям. Человеку с сильной волей ничего не стоит подчинить его себе. До войны, когда его назначили секретарем обкома в Днепропетровск, местные острословы окрестили его «балериной» — мол, кто как хочет, тот так им и вертит. А на этом месте нужен крепкий человек, которого с пути не свернешь. Таков был Козлов. Нет, и Брежнев, выходило, не годится.

Отец замолчал. Больше этот разговор не возобновлялся. Мы долго еще бродили по дорожке к дому и обратно, думая каждый о своем. Отец, видимо, снова и снова перебирал в уме возможных кандидатов на пост Второго секретаря ЦК.

Я же был подавлен этой неожиданной откровенностью. Насколько тяжко и одиноко отцу, подумалось мне, если ему приходится откровенничать на эти темы со мной. Раньше такого не случалось. Даже представить подобное было невозможно.

Это был единственный разговор на запретную тему кадров. К ней отец больше никогда не возвращался. Об этих откровениях я, естественно, никому не рассказал. Хотя отец меня не предупреждал, но я и не нуждался в подобных предупреждениях.

Легко вообразить мое удивление, когда я узнал, что на место Второго секретаря ЦК все-таки планируется Брежнев. Так и не нашлось более подходящей кандидатуры. Впрочем, задавать отцу какие-либо вопросы я не стал…

Лично мне Леонид Ильич был симпатичен. На лице его всегда играла благожелательная улыбка. На языке всегда занятная история. Всегда готов выслушать и помочь. Несколько удивляло меня его пристрастие к домино — уж очень не соответствовало такое хобби сложившемуся у меня образу государственного деятеля.

Однако сам Брежнев, как оказалось, вовсе не обрадовался лестному предложению. Он принял его с неохотой, но вынужден был подчиниться.

Новый пост давал огромную власть, но он был… незаметен. Это была напряженная работа внутри разветвленного партийного организма. Требовалось готовить решения, взаимодействовать с обкомами, следить за работой в армии и… отвечать за провалы. Характеру Леонида Ильича, склонностям его натуры больше подходила представительская должность Председателя Президиума Верховного Совета СССР. Здесь ему нравилось все: приемы президентов, королей и послов, почетные караулы, завтраки, обеды, ужины, посещение театров. Приятно было вручать ордена, награды. Вокруг улыбающиеся лица, рукопожатия, поцелуи. Речи награжденных полны искренней благодарности и любви. Государственные визиты — снова почетные караулы, приемы, пресса, улыбки, рукопожатия, тосты. Ему нравилось быть на виду, в центре события, видеть свое лицо в газетах, журналах, кинохронике.

Теперь все это неминуемо должно было уйти. Впереди — изнурительная работа, груз ответственности и необходимость принимать многочисленные решения, влекущие за собой огромные, порой трудно предсказуемые последствия. Все это Брежневу не нравилось, назначением он был недоволен, но вслух не только отказаться, но даже выразить неудовлетворенность не мог. Поблагодарил за оказанное доверие, обещал его оправдать.

Очередной Пленум ЦК открылся 10 февраля 1964 года. Он снова посвящался проблеме сельского хозяйства. Отец упорно искал способы вывести страну из кризиса, нащупать пути к изобилию.

Он продолжал искать новые методы управления экономикой, позволяющие развязать инициативу производителей, повысить эффективность труда. Эти вопросы обсуждались на совещаниях и в прессе, проводились эксперименты.

Докладывал на Пленуме министр сельского хозяйства Иван Платонович Во-ловченко. Еще недавно директор совхоза, он сделал головокружительную карьеру. На одном из совещаний он удачно выступил, рассказал о больших достижениях возглавляемого им хозяйства, внес дельные предложения. Отец ухватился за него. Одну из причин наших неуспехов в сельском хозяйстве он видел в забюрокрачен-ности руководства, в отрыве от живого дела. Ему представлялось, что появление человека от «земли» может в корне изменить ситуацию.

Так Воловченко стал министром. Однако чуда не произошло. И вот теперь он делал доклад с пышным заголовком «Об интенсификации сельскохозяйственного производства на основе широкого применения удобрений, развития ирригации, комплексной механизации и внедрения достижений науки и передового опыта для быстрейшего увеличения производства сельскохозяйственной продукции». Казалось, даже в названии не забыли ничего…

На Пленум пригласили множество людей со всех концов страны: партийных работников, сотрудников министерств, специалистов сельского хозяйства, ученых. По сути дела, это был не Пленум, а всесоюзное совещание.

Последнее время отец ввел в практику такие расширенные Пленумы, на которых подробно освещались те или иные хозяйственные вопросы. Далеко не всем это нравилось. Аппаратчики считали, что тем самым снижается престиж Пленума, размывается его значение. Однако вслух никто крамольных мыслей не высказывал.

На февральском Пленуме 1964 года, кроме доклада министра сельского хозяйства, было выслушано еще множество содокладов по различным аспектам, связанным с ведением сельского хозяйства. Выступал на Пленуме и отец.

Многих свидетелей уже нет в живых, но если собрать воедино крупицы информации от разных людей, так или иначе причастных к событиям того периода, можно с уверенностью сказать: в период января-марта 1964 года в Секретариате ЦК сформировалась оппозиция Хрущеву, в которой объединились Подгорный, Брежнев, Полянский и Шелепин. Цели этих людей окончательно ясны не были, роли, видимо, не распределены, но работа началась.

Кто явился центром консолидации оппозиционных отцу сил, сказать нелегко, и это несмотря на то, что многие участники событий тех лет оставили свои воспоминания. Одни, впоследствии обиженные Брежневым, смазывают, преуменьшают свою роль в сравнении с реалиями 1964 года. Другие, прежде всего Шелепин и Семичастный, строят глухую оборону перед историей. И тем не менее можно попытаться воспроизвести расстановку сил. Старики, в первую очередь выходцы с Украины, на роль лидера прочили Брежнева, но с известными оговорками. Вот как о зарождении сговора вспоминает Виктор Васильевич Гришин: «Это было рискованное дело, связанное с возможными тяжелыми последствиями в случае неудачи. Идейным, если можно так выразиться, вдохновителем этого дела являлся Подгорный… Практическую работу по подготовке отставки Хрущева вел Брежнев…»

«Молодежь», недавние комсомольцы, не сомневались, что будущее принадлежит им. Когда настанет пора действовать, инициативу перехватит Шелепин. Брежнева же они считали в какой-то степени подставной фигурой.

Нужно было выявить настроение членов ЦК, секретарей обкомов, руководства армии. В памяти свеж был урок 1957 года, когда Пленум ЦК встал на сторону потерпевшего, казалось, окончательное поражение Хрущева. Процесс предстоял кропотливый, таивший немалую опасность в случае провала плана.

«Брежнев лично переговорил с каждым членом и кандидатом в члены Президиума ЦК», — вспоминает Гришин. Ему вторит бывший Секретарь ЦК Компартии Украины Петр Ефимович Шелест: «Главным интриганом и карьеристом выступал Брежнев. Нельзя сказать, чтобы он сам это делал, но хитро привлек разными посулами на свою сторону немало руководящих работников. Но мотив был один: сместить Хрущева, которого он смертельно боялся и перед которым подобострастно заискивал».

Когда же конкретно началась подготовка к смещению отца?

Бывший Председатель КГБ Владимир Ефимович Семичастный в беседе с одним из журналистов сказал, что подготовка к снятию Хрущева началась месяцев за восемь до отставки. Ему, как он заявил, это стало известно с самого начала, поскольку без него этого никто не начал бы.

Шелест приводит точную дату — 14 февраля. Он рассказывал:

— Это был день моего рождения. Я нахожусь в особняке… Поздравить приехали Подгорный и Брежнев. Основательно посидели за столом и выпили изрядно. Разговор вертелся в основном вокруг положения дел в стране… Подгорный и Брежнев вели себя неуверенно, чувствовалось, что их что-то тревожит. Они говорили о трудностях взаимоотношений в верхах, о несработанности центрального аппарата… Жалобы Подгорного и Брежнева на судьбу были, по сути дела, лейтмотивом всей нашей беседы.

Уже тогда у меня зародилось чувство тревоги, неловкости. Не знал я, что за всем этим… Какую роль предстоит сыграть мне в последующие месяцы в смене руководства партии, государства. Мысли подобной не было, но чувствовал тревогу. Не сознавал ее. Еле уловимо все же предчувствовал… Не очень доверяли. Прощупывали.

Видимо, для тех месяцев подготовки слово «прощупывали» — ключевое.

Велась незаметная, но настойчивая работа: поездки, разговоры. Все это сопровождалось непомерным раздуванием культа отца: все чаще мелькали его портреты на улицах Москвы и других городов, его непрерывно цитировали, на него ссылались по любому поводу.

Началась работа над новым фильмом с претенциозным названием «Славное десятилетие». Возглавил ее Аджубей. Об этом недавно напомнил мне один из соавторов Алексея Ивановича, журналист Мэлор Стуруа.

К семидесятилетию подготовили красочные альбомы с фотографиями Хрущева: до войны, на войне, после войны. Часть из них успела выйти, часть так и не увидела свет. В каждом выступлении к месту и ни к месту упоминался отец. Тон этой кампании задавали Брежнев, Подгорный, Шелепин, а уж им вовсю подтягивали остальные.

Отец между тем совершал ошибки одну за другой, слишком вяло сопротивляясь развязанной кампании восхваления. Он не нашел в себе сил стукнуть кулаком по столу и потребовать ее прекращения. Человек слаб…

Конечно, все это началось не вдруг. Еще в 1961 году на экраны выпустили фильм по сценарию писателя Василия Захарченко «Наш Никита Сергеевич». Сделан он был в лучших традициях недавнего прошлого: с неумеренными славословиями и назойливыми восторгами. Фильм показали отцу. Он просмотрел его молча, не похвалил, но и не запретил.

А вот другой аналогичный случай. В самом конце июля 1962 года, по дороге в отпуск, отец решил по старой памяти проехать по областям. Он хотел посмотреть поля перед уборкой, посетить промышленные предприятия. Это вошло в привычку. 27 июля отец провел в Тульской и Орловской областях. На следующий день он на Курщине, посещает разрез Курской магнитной аномалии, где недавно начали добывать железную руду, заезжает в Калиновку, село, где он родился и провел первые десять лет жизни. На 29 июля наметили осмотр недавно сооруженной Кременчугской ГЭС. Рядом вырос целый город с неблагозвучным названием КремГЭС.

Ехали на машинах. Впереди Хрущев с Подгорным и руководителями республики, а за ними целый «хвост». Я был далеко сзади. День, помню, выдался солнечный, жаркий. Подъехали к городу, утонувшему в зелени. Вдруг я поразился: на придорожном указателе надпись по-украински: «Мiсто Хрущов».

Несколько лет назад по инициативе отца приняли решение не присваивать городам имен живых политических деятелей. Многие сопротивлялись, особенно почему-то Ворошилов, но постановление было принято.

Мы не раз слышали, как отец с возмущением вспоминал предвоенные годы, когда появилась мания «коллекционирования» городов и сел, названных по собственной фамилии. Целое соревнование — и Молотов, и Молотовск, и Ворошиловград, и Кировабад — чего только тогда не выдумывали.

Машины остановились у здания горкома. Я пробился поближе, по реакции окружающих вижу — отец промолчал. Напрягшиеся было лица местного начальства расплылись в улыбках. Осмотрели город, съездили на плотину, поговорили в горкоме. Отец будто и не видел надписи. Наконец приехали на пристань, дальше предстояло плыть на пароходе до Днепропетровска. Отчалили. Все собрались в салоне, предстоял обед.

Отец начал с благодарности, ему очень приятно, что город назвали его именем, поблагодарил за честь. Все закивали, наперебой стали говорить о заслугах отца, как много он делает для страны, для народа, как все его любят.

Я окончательно перестал что-либо понимать. С момента въезда в город меня преследовало чувство неловкости. Я ожидал, что отец запротестует, и такое начало меня обескуражило.

Но это было только начало.

— Вы разве не читаете постановления ЦК или не считаете обязательным их выполнять?! — продолжал отец. — Я настоял на запрещении присваивать городам имена руководителей. А тут моя фамилия! В какое положение вы меня ставите?!

Последовал разнос. В газетах на следующий день давалась информация о посещении Первым секретарем ЦК КПСС Н. С. Хрущевым города КремГЭС.

К сожалению, так было не всегда.

Неблагополучие в делах всегда вызывает неудовлетворенность, заставляет искать виновных. Не обошло это поветрие и отца. Нам трудно сегодня судить о степени обоснованности принимавшихся тогда решений о кадровых перемещениях, об их причинах и поводах. Одно не вызывает сомнений — высшие партийные круги принимали их сквозь зубы, симпатии были не на стороне Хрущева. В 1962–1963 годах происходила смена руководства в областных комитетах партии, на место стариков приходила «молодежь», более инициативная, но главное — более подготовленная, все с высшим образованием. Освобожденных от должностей распихивали кого куда — одних отправляли на пенсию, другим подыскивали синекуру. Все они недовольно ворчали, но до поры до времени недовольство открыто не выражали. Отставники продолжали числиться членами Центрального Комитета партии, высшего органа власти в государстве. Именно Центральный Комитет своим голосованием избирал Президиум и Секретариат, которые реально руководили страной. Он же имел право, проголосовав, отстранить от власти всех, включая и отца. Сталин приучил членов ЦК к покорности, с начала 1930-х годов они никогда не только не голосовали против, но и не воздерживались. Теперь времена поменялись, их жизням больше ничего не угрожало, терять им тоже было нечего, на следующем съезде партии в ЦК их уже не выберут. Перестановки затронули и высшие эшелоны власти. Состоявшийся 9 — 13 декабря 1963 года Пленум ЦК после принятия решения о широкой химизации сельского хозяйства — именно в ней, по примеру Америки, отец видел единственный путь решения продовольственной проблемы — без обсуждения принял решения и по кадровым вопросам. Он освободил Председателя Совета Министров Украины В. В. Щербицкого от обязанностей кандидата в члены Президиума ЦК КПСС. На его место был избран П. Е. Шелест. Отец Шелеста близко не знал, его очень продвигал Подгорный. После недавнего переезда в Москву Подгорный стал быстро входить в силу, и на последних октябрьских торжествах именно он делал доклад. А это свидетельствовало о многом.

Истинной причины снятия Щербицкого мы не знали. Говорили, что Хрущев был очень недоволен докладом о состоянии дел в народном хозяйстве Украины, который Щербицкий сделал во время последнего посещения им Киева. Много говорили и о том, что серьезную роль в его перемещении сыграли его заместители. С ними отец работал на Украине и к их мнению прислушивался. После Пленума Щербицкий уехал секретарем в одну из областей. Всеобщее недовольство аппарата этим решением стало почти открытым, среди них Щербицкий слыл хорошим хозяйственником и способным руководителем.

Следом за Щербицким пришла очередь Мазурова. 6 января 1964 года отец вместе с Кириллом Трофимовичем направился по приглашению Владислава Гомулки и Юзефа Циранкевича в Польшу с неофициальным визитом. В середине зимы отец, по настоянию врачей, обычно брал отпуск дней на десять. Поляки пригласили его на несколько дней поохотиться, и он взял с собой Мазурова, желая, как всегда, совместить отдых с делами: помочь установлению более тесных прямых экономических связей между Белоруссией и Польшей. Да и вообще к Мазурову он относился с симпатией и уважением.

В середине января я, взяв отпуск, встречал их на границе. Еще пару дней отец намеревался провести в Белоруссии. Его поселили на даче в Беловежской Пуще. Во время одной из прогулок Мазуров долго рассказывал, какими ему видятся пути развития народного хозяйства республики. О чем конкретно шла речь, я не слушал, хотя и держался все время рядом. Таких разговоров при мне происходило множество. Помню только, что отцу мысли Мазурова не понравились, и он стал поправлять его. Мазуров не согласился — вышла размолвка. Расставались они недовольные друг другом, тем не менее корректно, по-дружески. Каково же было мое удивление, когда на Белорусском вокзале отец вдруг сказал членам Президиума ЦК, встречавшим его, что ему очень не понравился Мазуров. Они, мол, с ним долго говорили, но предложения его не выдерживают критики. Надо думать о его замене. Эти слова были для всех неожиданны, правда, и возражений не последовало.

Что происходило дальше, я не знал. Видимо, отец остыл, еще раз обдумал разговор и от своих намерений отказался. Во всяком случае, разговоров об освобождении Мазурова больше не возникало. Без сомнения, слова отца немедленно донесли Мазурову, и после этого он никак не мог числиться в сторонниках Первого секретаря.

Тем временем жизнь шла своим чередом. Как всегда, на не отложные дела, связанные с актуальными хозяйственными и политическими вопросами, накладывались встречи, приемы, поездки. Зимой и весной отец побывал в Венгрии, на Украине, в Ленинграде. В Москве он проводил все меньше времени. Нити центрального руководства все больше переходили в руки Брежнева. В отсутствие отца он чувствовал себя увереннее и свободнее. Его возвращения становились все менее желательными. Отец вмешивался во все вопросы — и большие, и маленькие. Такая опека, естественно, раздражала.

Начиналась весна 1964 года, а с ней и сев. Хороший урожай был необходим. Неурожай 1963 года заставил покупать зерно за границей, ухудшилось и качество выпекаемых изделий. Отец считал закупку зерна за границей единичной, экстраординарной мерой, которая никак не должна была повториться. Должны же мы в конце концов научиться выращивать хлеб. Ссылки на неурожай из-за плохих погодных условий он не принимал вообще.

— Это оправдание для бюрократов, отписка, — обычно говорил он. — В такой огромной стране, как наша, каждый год где-то засуха, где-то заливает, но в других-то местах урожай хороший. Так что всегда можно найти оправдание собственной бесхозяйственности, свалить все на солнце или дождь. И не приходите ко мне с такими объяснениями. Урожай зависит от того, как мы все работаем.

Были, конечно, и другие проблемы.

Вот так, в заботах, незаметно пришел апрель. 17-го числа отцу исполнялось 70 лет.

День этот был радостным, как все юбилеи, но и трагичным: волна раздуваемого культа отца достигла невероятных масштабов. Особенно чутко на все перегибы реагировала мама, но… молчала. Замечали мы, что и отцу не по душе бурные славословия, но и он молчал, не желая портить праздник.

Поздравления в тот день начались с утра. Весь дом проснулся от грохота — охрана затаскивала в столовую большой радиотелекомбайн производства рижского завода. На боку металлическая табличка с дарственной надписью: «Подарок от товарищей по работе в ЦК и Совете Министров». Этот подарок был исключением. Отец заранее предупредил, что он категорически требует не делать ему подарков к юбилею, особенно от советских организаций.

— Нечего тратить народные деньги. Никаких подарков, — категорично отрезал он.

На этот счет была дана специальная директива ЦК, в которой разрешалось присылать только поздравления. Распространялся этот запрет и на членов семьи, но мы, конечно, директиве не последовали. Пренебрегли ею и члены Президиума ЦК.

Весеннее утро было солнечным. К 9 часам утра стали съезжаться с поздравлениями гости: родственники, члены Президиума и секретари ЦК. Другого времени не было — оставшийся день был отдан официальным мероприятиям и расписан по минутам.

Резиденция, где мы располагались, представляла собой двух этажный особняк на Воробьевском шоссе, номер 40, предназначенный для жилья и небольших приемов.

До 1953 года отец, Маленков, Булганин и многие другие члены Президиума ЦК жили с семьями в большом доме на улице Грановского (ныне Романов переулок). Ворошилов, Микоян и Молотов жили тогда в Кремле. Жизнь в многоэтажном доме тяготила отца. В Киеве мы занимали одноэтажный особняк (до революции он принадлежал преуспевавшему аптекарю), окруженный большим садом. Там можно было погулять, посидеть на лавочке, подумать, отдохнуть.

Не изменил своей привычке гулять после работы отец и в Москве. Часто он вытаскивал на прогулки Маленкова, жившего под нами. Шли по улице Калинина (Воздвиженке), на Красную площадь, вокруг Кремля. Иногда заходили в Александровский сад или, изменив маршрут, возвращались по улице Горького (Тверской).

После смерти Сталина по заказу Маленкова был сделан проект правительственных особняков-резиденций на окраине города, на Ленинских горах, над Москвой-рекой. Маленков показал проект отцу, тот сначала засомневался — не дороговато ли, но потом согласился. Предполагалось, что в новые дома переедут все члены Президиума ЦК. Однако на переезд решились не все. Молотов, Ворошилов и еще кто-то поселились на улице Грановского.

На первом этаже резиденции размещались официальные помещения: большая столовая и гостиная. Там же два двухкомнатных жилых блока. Кабинет и спальня хозяев дома помещались на втором этаже.

Приехавших с поздравлениями становилось все больше. Вновь прибывающие проходили в гостиную, собирались кучками, обменивались новостями, шутили. Никто не курил: отец не выносил табачного дыма.

Виновник торжества запаздывал. Наконец улыбающийся, нарядно одетый отец появился на залитой солнцем дубовой лестнице. Гости двинулись навстречу. Рукопожатия, пожелания здоровья и счастья — словом, все, как обычно, независимо от ранга юбиляра. Брежнев расцеловал отца. Понемногу суета улеглась. Отец пригласил всех в столовую. Большой стол был празднично накрыт. В другие дни, даже торжественные, редко набиралось гостей на половину стола, сегодня мест не хватало, люди теснились, усаживались на углах.

Эта комната была свидетельницей многих событий — и семейных, и государственных. Именно здесь, вернувшись из Кремля, до поздней ночи обсуждали члены Президиума ЦК события карибского кризиса. Отсюда отец диктовал свои послания президенту Кеннеди.

Сюда же ноябрьским вечером 1963 года позвонил Андрей Андреевич Громыко и сообщил о покушении на Президента Соединенных Штатов.

А сегодня здесь был праздник.

Брежнев как Председатель Президиума Верховного Совета СССР начинает первым, он зачитывает поздравление, подписанное собравшимися здесь членами и кандидатами в члены Президиума Центрального Комитета партии, секретарями ЦК.

«Дорогой Никита Сергеевич!

Мы, Ваши ближайшие соратники, члены Президиума ЦК, кандидаты в члены Президиума ЦК, секретари ЦК КПСС, особо приветствуем и горячо поздравляем Вас, нашего самого близкого друга и товарища, в день Вашего семидесятилетия. (Все зааплодировали.)

Мы, как и вся наша партия, весь советский народ, видим в Вашем лице, дорогой Никита Сергеевич, выдающегося марксиста-ленинца, виднейшего деятеля Коммунистической партии и Советского государства, международного коммунистического и рабочего движения, мужественного борца против империализма и колониализма, за мир, демократию и социализм. (Аплодисменты.)

Ваша кипучая политическая и государственная деятельность, огромный жизненный опыт и мудрость, неиссякаемая энергия и революционная воля, стойкость и непоколебимая принципиальность снискали глубокое уважение и любовь к Вам всех коммунистов, всех советских людей. (Аплодисменты.)

Мы счастливы работать рука об руку с Вами и брать с Вас пример ленинского подхода к решению вопросов партийной жизни и государственного строительства, быть всегда вместе с народом, отдавать ему все свои силы, идти вперед и вперед к великой цели — построению коммунистического общества.

От всей души желаем Вам, Никита Сергеевич, доброго здоровья, многих лет жизни и новых успехов в Вашей огромной и чудесной деятельности. (Бурные аплодисменты.)

Мы считаем, наш дорогой друг, что Вами прожита только половина жизни. Желаем Вам жить еще по меньшей мере столько же, и столь же блистательно и плодотворно. Сердечно обнимаем Вас в этот знаменательный день.

Тут стоят подписи Ваших верных друзей и соратников, сидящих за этим столом, и к ним присоединяются многие и многие по всей стране».

Леонид Ильич расчувствовался, смахнул слезу и обнял Никиту Сергеевича. Все подходили, чокались, говорили подходящие к случаю фразы. Наконец прошли все, и Брежнев вручил юбиляру красивую папку с только что прочитанным адресом, подписанным в соответствии с алфавитом и табелью о рангах:

Л. Брежнев

Г. Воронов

А. Кириленко

Ф. Козлов

А. Косыгин

О. Куусинен

A. Микоян

Н. Подгорный

Д. Полянский

М. Суслов

Н. Шверник

B. Гришин

Ш. Рашидов

Л. Ефремов

К. Мазуров

В. Мжаванадзе

П. Шелест

Ю. Андропов

П. Демичев

Л. Ильичев

Б. Пономарев

В. Поляков

А.Рудаков

В. Титов

А. Шелепин

Эта папка впоследствии не давала покоя ее авторам до самой смерти юбиляра…

Перечитал приветствие, и вспомнилось, что в то время фамилии всех членов Президиума ЦК, без исключения, печатали строго по алфавиту. Поэтому во всех перечислениях отец оказывался в конце.

После отставки отца порядок изменили, первым стали упоминать Генерального секретаря. Сам этот титул и новый табель о рангах введены были уже Брежневым.

Вручение адреса как бы подвело черту под официальными поздравлениями. Началась обычная, присущая таким случаям суета. По очереди вставали соратники отца, с которыми пройден такой непростой путь. Потоком лились пожелания, здравицы. Часа через два пришла пора расходиться: впереди официальные поздравления в Кремле, а вечером предстоял большой прием.

На юбилейные торжества приехали руководители социалистических стран, секретари ЦК братских коммунистических партий. Прибыл и Президент Финляндии Урхо Кекконен. Его связывала с отцом давняя дружба.

Многие привезли с собой ордена. Так что к концу церемонии пиджак утомленного речами и рукопожатиями отца изрядно потяжелел.

На следующий день все вошло в обычную рабочую колею. Праздник остался в прошлом, нужно было думать о будущем.

В Москве в те дни находилась польская делегация во главе с Гомулкой. 19 апреля поляки отправились домой, а 25-го с визитом прибывал Президент Алжира Ахмед Бен Белла. После первомайских праздников отец вместе с ним уехал в Крым. Проводив оттуда гостей, он хотел немного отдохнуть и из Ялты на теплоходе отправиться с официальным визитом в Египет. Его ждали на торжество по случаю торжественного перекрытия Нила перемычкой Асуанской плотины.

Отец считал дружеские отношения с арабскими странами чрезвычайно важными. Казалось, наш союз с арабским миром складывался прочно, поскольку основу ему заложил удачный внешнеполитический маневр Хрущева, во многом способствовавший прекращению в период суэцкого кризиса в 1956 году военных действий западных стран против молодой Египетской республики.

Отец гордился своим успехом. Любил вспоминать о переговорах с тогдашними руководителями Великобритании и Франции сэром Антони Иденом и Ги Молле, приведшими и к молниеносному окончанию войны, и к выводу войск из зоны Суэцкого канала.

События 1956 года перевернули арабский мир. Раньше эти страны традиционно ориентировались на Западную Европу и о Советском Союзе знали так же мало, как и мы о них. Провал карательной акции, направленной против молодых офицеров в Египте, сменил ориентацию большинства стран региона. Отец развивал достигнутый успех. В арабские страны пошло сначала чехословацкое, а затем советское оружие, расширялась экономическая помощь. Вся наша военная мощь демонстративно приводилась в движение при возникновении угрозы союзникам на Ближнем Востоке.

Правда, пришлось пожертвовать добрыми отношениями с Израилем. Отец пошел на это с большой внутренней неохотой.

Выбирать тут не приходилось. Он предпочел укрепить дружбу с многомиллионным арабским миром. Нужно сказать, что отец часто возвращался к мыслям о возможных путях примирения враждующих сторон, не раз говорил об этом и с премьер-министром Египта Насером.

Встав на сторону арабов, он тем не менее не раз вспоминал с симпатией о своих встречах с Голдой Меир в Москве.

— Когда-нибудь и там наступит мир. Все перемелется, — бывало, философски замечал он.

Вершиной развития дружбы с Египтом было соглашение о строительстве высотной Асуанской плотины и Хелуанского металлургического комбината. Эти шаги продемонстрировали всем арабам, кто их настоящие друзья.

В нашей стране не все одобряли ближневосточную политику отца. Раздавались голоса о растранжиривании народных денег, о неоправданности нашей экономической и военной помощи.

В условиях оформляющейся оппозиции в ЦК эти настроения можно было умело использовать. На разговоры о зря выброшенных на помощь слаборазвитым странам миллионах отец обычно приводил пример Афганистана. Мы даем королю десятки миллионов, говорил он, помогаем ему строить дороги, предприятия, развивать сельское хозяйство. Зато мы имеем спокойную границу. На ее укрепление понадобились бы миллиарды. Так что, оказывая помощь, мы имеем прямую выгоду.

К описываемому периоду относится и попытка реализации идеи объединить всех арабов в едином государстве — Объединенной Арабской Республике. К государственному слиянию арабских стран отец относился скептически. Он предостерегал Насера от поспешных шагов в интеграции с Сирией, считая, что разница в политических свободах и экономическом развитии скоро приведет к конфликту.

Отец гордился нашими достижениями на Ближнем Востоке, в значительной мере числя их на своем счету, и теперь хотел увидеть все сам. Поездке на Ближний Восток долгое время препятствовало одно серьезное обстоятельство. Коммунистические партии в большинстве арабских стран были запрещены, действовали в подполье, а многие коммунисты находились в тюрьмах. В течение всей подготовки к визиту этот вопрос неоднократно поднимался. Наше руководство ставило условие: без решения вопроса о коммунистах, томящихся в тюремных застенках, визит состояться не может.

Наконец Насер заверил, что заключенные будут освобождены. Отец сделал вид, будто его удовлетворили данные заверения, последняя преграда к визиту была снята.

В поездку отец решил взять и меня. В Крым я с ним поехать не мог (задерживала работа) и потому прилетел перед самым отъездом. Вся делегация была в сборе: министр иностранных дел Андрей Андреевич Громыко, Секретарь Президиума Верховного Совета СССР Михаил Порфирьевич Георгадзе, Главнокомандующий войсками стран Варшавского договора маршал Андрей Антонович Гречко, главный редактор газеты «Правда» Павел Алексеевич Сатюков, главный редактор газеты «Известия» Алексей Иванович Аджубей и другие.

Делегация отправлялась в путь на небольшом теплоходе «Армения». Он уже стоял у причала Ялтинского порта. Этот отъезд Хрущева с государственным визитом мало отличался от любого другого, разве что южным солнцем и голубым морем. Провожал нас Брежнев.

В предотъездной суете мне бросилась в глаза непонятная перемена в поведении Леонида Ильича. Его всегда отличала широкая располагающая улыбка, готовая сорваться с языка шутка. На сей раз он был мрачен, даже отцу отвечал односложно, почти грубо. Остальных же просто не замечал. А ведь еще несколько недель назад при встрече он расцветал, широко раскрывал объятия, за чем неизменно следовали пахнущие дорогим коньяком и одеколоном поцелуи.

Я был в недоумении. Наконец объяснение нашлось. Брежнев обижен на отца за предполагаемое в скором времени перемещение с поста Председателя Президиума Верховного Совета СССР в ЦК. Отказаться он не мог и теперь переживал.

Эта примитивная версия владела мною многие годы. Только в последнее время, когда стали известны многие обстоятельства тех лет, все предстало в ином свете. Очевидно, к маю окончательно оформилось решение избавиться от Хрущева. Оставалось, видимо, продумать детали и возможные сроки. Тогда, в Ялте, Брежнев, вероятно, не смог скрыть своего истинного отношения к отцу.

Конечно, в тот солнечный день я не слишком задумывался о причинах дурного настроения Брежнева.

Корабль отошел от причала, и путешествие началось. Отец с помощниками засели за бумаги, остальные члены делегации наслаждались майским солнцем или занимались своими делами. Всякого рода игры были в то время не приняты. Отца побаивались, а он не любил игр, считая их пустым времяпрепровождением. Ни футбол, ни домино, ни карты никогда не занимали его внимание и время. В его присутствии коллеги, за редким исключением, тоже не проявляли интереса к подобным развлечениям. Предпочитали беседу. Темами были строительство, сельское хозяйство или военные проблемы, в зависимости от обстоятельств и компании. Другое дело, когда отец уходил к себе.

Мне невольно вспомнилось недавнее прошлое. Тогда отец присутствовал на маневрах Черноморского флота. Наше Опытное конструкторское бюро (им руководил академик Владимир Николаевич Челомей) тоже демонстрировало свои достижения, и я находился среди участников. Все внимательно следили за пусками ракет, заинтересованно обсуждали доклады гражданских и военных специалистов. Затем объявили двухчасовой перерыв. Отец привычно собрал свою объемистую коричневую папку, позвал помощника и отправился в каюту.

— Пойду почитаю почту и поработаю над постановлением по флоту, — бросил он.

Отец ушел. На палубе остались Брежнев, Подгорный, Кириленко, Гречко, Устинов, министры, адмиралы, конструкторы. С лица Леонида Ильича спало напряженно-внимательное выражение. Глаза его повеселели.

— Что ж, Коля, — обратился он к Подгорному, — забьем козла? Принесли домино. Брежнев, Подгорный, Кириленко и Гречко отдались любимому занятию. К возвращению отца стол очистили.

«Армения» пересекала Черное море в направлении проливов. Все, кроме отца, отдыхали. К вечеру мы входили в проливы. Сопровождавшие нас корабли Черноморского флота, отсалютовав, легли на обратный курс.

Весь следующий день отец готовился к предстоящей встрече. На палубе вокруг легкого столика собрались члены делегации, советники, помощники. Проблем было много, но главной темой были более чем неаккуратные платежи египтян, их безалаберность. Наши корабли неделями ждали в портах разгрузки. Возникли и другие нелегкие проблемы. Военных беспокоило положение в египетской армии. Несмотря на современное вооружение, ее боеспособность оставалась крайне низкой.

Наконец путешествие подошло к концу. На пирсе Александрийского порта нас встречал президент Гамаль Абдель Насер и другие высшие руководители республики. По всему многокилометровому пути до Каира делегацию восторженно приветствовали толпы египтян.

Насер понравился отцу своей напористостью, искренним желанием преобразовать страну. Правда, многое в его позиции настораживало отца: и расплывчатость положений арабского социализма, и планы создания гигантского арабского государства.

Переговоры проходили сложно. Заседания затягивались, нарушался отведенный протоколом регламент. Насер просил еще и еще оружия, отец соглашался удовлетворить его запросы, но настаивал на мирном сосуществовании с соседями. Не раз казалось, что согласованное решение найдено, оставалось последнее слово, последняя формулировка… И тут все начиналось сначала.

Споры, впрочем, не влияли на взаимное дружеское расположение, и когда раскрывались двери комнаты переговоров, руководители обеих стран появлялись с ослепительными улыбками на лицах.

В конце концов противоречия были преодолены.

Из Каира наш путь лежал в Асуан. На торжества перекрытия Нила собрались руководители дружественных арабских стран. Отец хотел воспользоваться благоприятным случаем и обсудить с ними тенденции политического и экономического развития региона. Наконец долгожданное событие произошло. Насер и Хрущев одновременно нажали на кнопку, раздался взрыв, и воды Нила хлынули в специально вырытый котлован и далее в обводной канал. Всем присутствующим вручили памятные золотые медали. Еще в день приезда президент Насер объявил о награждении отца высшей наградой Объединенной Арабской Республики орденом «Ожерелье Нила», которым отмечали лишь за особые заслуги, и то чрезвычайно редко. Этим жестом хотели продемонстрировать глубокое уважение к нашей стране, подчеркивались особые отношения между государствами арабского региона и Советским Союзом.

Сопутствовавшие этому награждению обстоятельства вызвали много кривотолков. А поскольку они были прямо связаны с последующими событиями, остановлюсь на них подробнее.

В соответствии с принятым международным этикетом и в знак особо дружеских отношений между странами необходимо было произвести адекватное награждение хозяев. Возникла проблема: каким советским орденом можно наградить президента Насера и вице-президента, главнокомандующего вооруженными силами маршала Мухаммеда Амера.

Такие вопросы возникали и раньше. С руководителями братских стран было проще. Они придерживались социалистической ориентации, идеологическая основа у нас была единой, и легко находился эквивалент немецкому ордену Карла Маркса или болгарскому Георгия Димитрова.

В случае капиталистических или развивающихся стран все усложнялось. В первую очередь ни мы, ни они не хотели награждения знаком, связанным с нашими идеологическими, коммунистическими принципами. Отец несколько раз возвращался к вопросу об учреждении нового ордена со статутом, отражающим заслуги в укреплении дружбы между народами и государствами. Но надолго его внимание на этом вопросе не задерживалось. Он не был сторонником увеличения числа наград и, как только разрешалась возникшая проблема, терял интерес к новому ордену.

Когда посетивший нас в июле 1959 года с государственным визитом император Эфиопии Хайле Селассие I наградил Председателя Президиума Верховного Совета СССР Климента Ефремовича Ворошилова высшим орденом империи, все встали в тупик. Ведь не наградишь же монарха орденом Ленина или Красного Знамени. Наконец нашли выход из положения. Вручили ему орден Суворова I степени. Вспомнили, что высокий гость руководил борьбой своего народа с итальянскими фашистами.

Вот и сейчас Никита Сергеевич поинтересовался, какая наша награда соответствует ордену «Ожерелье Нила»? Из Президиума Верховного Совета СССР ответили: «Высшая». Такой наградой, не несшей впрямую идеологической нагрузки, у нас было звание Героя Советского Союза. Вспомнили прецеденты, когда это звание было присвоено Фиделю Кастро и Яношу Кадару.

Поэтому отец, долго не раздумывая, принял представление о присвоении звания Героя Советского Союза президенту Насеру и — по предложению маршала Гречко — маршалу Амеру. Андрей Андреевич Громыко, человек дотошный и чувствующий нюансы в международных отношениях, одобрил решение.

В Москву ушла соответствующая шифровка, и вскоре был получен положительный ответ в виде Указа Президиума Верховного Совета СССР за подписью Брежнева. Привезли и запечатанный сургучными печатями сверток с наградами.

В торжественной обстановке отец вручил ордена Насеру и Амеру. Казалось, вопрос исчерпан, международный этикет и ритуал соблюдены.

Но не тут-то было.

Неожиданно начались неприятные разговоры о том, что Хрущев, мол, путешествуя за границей, самовольно раздает ордена по принципу «ты — мне, я — тебе», игнорируя при этом Президиум ЦК и Президиум Верховного Совета СССР. К этому добавлялись слухи о якобы дорогих подарках, полученных отцом от правительства ОАР.

Я долго раздумывал, останавливаться ли мне в своих воспоминаниях на подобных щекотливых моментах. Ведь это тот случай, когда ничего нельзя доказать, а любое оправдание и опровержение выглядят даже в глазах дружески настроенного читателя более чем подозрительными. Легче было бы отмолчаться. Тем не менее я решил не уходить от обсуждения возникших тем летом кривотолков. Сегодня я убежден: это была очень тонко рассчитанная акция, направленная на дискредитацию отца, подготавливавшая общественное мнение и выяснявшая расстановку сил.

Суть первой части выдвинутых впоследствии обвинений сводилась к двум пунктам. Отцу инкриминировали, что он публично объявил о награждении, не дожидаясь согласия Президиума ЦК, а кроме того, президент Насер вообще недостоин этой награды. Разобраться в справедливости первого обвинения сейчас довольно трудно. Прошло много лет, и восстановить события по часам попросту невозможно. С одинаковой легкостью через четверть века очевидцы, в зависимости от своих симпатий и антипатий, могут поддержать или отвергнуть эту версию. Мне сама проблема представляется надуманной: во-первых, и раньше бывали прецеденты, а во-вторых, министр иностранных дел и Секретарь Президиума Верховного Совета, входившие в состав делегации, а также протокол МИДа подтвердили адекватность наград. Остальное — уже детали, чисто бюрократическая процедура. Как я уже говорил, указ последовал без возражений.

Достоин или недостоин глава дружественного государства награды, соответствующей его рангу, — вопрос, на мой взгляд, обывательский. Межгосударственные отношения не строятся на базе личных симпатий или антипатий, а сообразуются с высшими национальными интересами. В таком контексте вопрос, достойны Насер и Амер звания Героя Советского Союза или нет, очевидно, некорректен. Важно другое — правильной ли была политика Советского Союза на Ближнем Востоке, направленная на поддержку арабских стран? А уж ответив на это, легко решить, нужен ли был ответный жест на награждение Председателя Совета Министров СССР высшим орденом принимающей стороны, адекватное награждение признанных в то время лидеров арабского мира.

Но логика логикой, а слухи распространяются по иным законам, и иначе расставляются акценты. Автору версии нельзя было отказать ни в уме, ни в ловкости. Чувствовался высокий профессионализм. Полагаю, что Шелепин с Семичастным задействовали в этой акции незадолго до того созданный в недрах КГБ отдел дезинформации — отдел «К».

Еще сложнее вопрос о ценных подарках. Здесь, как водится, все всё знают, никого не проведешь. Философия примитивна: все берут, а если кто-то не берет, значит, уже столько набрал, что больше некуда.

Однако же я вынужден разочаровать «доброжелателей»: ни тогда, ни раньше в нашем доме ценных подарков не хранилось. За этим следила мама. Ценности сдавались в ЦК нераспакованными или после беглого осмотра отцом. Он сам к ценным вещам и украшениям относился в высшей степени равнодушно, чем сильно отличался от Кириченко и Брежнева, которых могла привести в восторг красивая побрякушка. Куда девались эти вещи потом — не знаю. Одно время хотели устроить музей, но, памятуя о Музее подарков Сталину, отец категорически отверг предложенную идею. Все где-то оприходовалось и оседало. То и дело среди хранящихся у меня маминых бумаг попадаются описи сданных вещей.

Конечно, в доме накопилось множество адресов, сувениров, шкатулок, рисунков. Особенно много было макетов шахтерских ламп. Их дарили отцу все и по любому поводу — помнили его бывшую профессию. И сейчас с десяток таких ламп стоит у нас дома на полках. В резиденции на Ленинских горах для сувениров на первом этаже было сооружено два больших шкафа — витрины с зеркальными задними стенками. После отставки отца они остались там вместе со всем содержимым.

В условиях подготовки смены власти слух о том, что Хрущев нечист на руку, был, без сомнения, очень выгоден. Распространением его занимались те же профессионалы из КГБ. Он тщательно поддерживался, культивировался и подновлялся новыми «фактами», как только прежние переставали работать. Причем не прекратилось это и после отставки отца.

Прошло какое-то время. Тяжелые события ушли в прошлое, быт устоялся. Жил отец в Петрове-Дальнем. Для его нечастых поездок была выделена машина из кремлевского гаража. Это был «ЗИМ» выпуска конца 1940-х годов — единственный подобный автомобиль устаревшей марки во всем гараже. Там стояли машины членов Политбюро — «ЗИЛы», «Чайки», «Волги». Рассказывали, что появились «Мерседесы», «Кадиллаки», другие престижные иномарки, но сам я, впрочем, их не видел.

Водители жаловались на «ЗИМ»: старый, ломается часто, а запчастей нет, ищут по всему Союзу.

Так вот, у этого «ЗИМа» был… частный номер. В гараже использовались разные номера — и сменные, и постоянные, но государственные, и только один частный…

…Вернусь к поездке в Египет.

После торжеств в Асуане президент Насер пригласил отца на рыбную ловлю в Красном море. 15 мая на президентской яхте «Сирия», стоявшей в Рас-Бенасе. Кроме самого президента Насера, вице-президента маршала Амера и других высших руководителей Объединенной Арабской Республики, отца и членов советской делегации собрались: Президент Алжира Бен Белла, Президент Ирака маршал Ареф, Президент Йемена маршал ас-Саляль и другие «рыбаки».

На следующий день вдали от берега, журналистов и чужих ушей на яхте велись откровенные разговоры о мире и войне в регионе, о проведении согласованной политики, о будущем арабского мира, о намерениях этих стран создать федерацию. На политическом горизонте, казалось, уже маячило объединяющее всех арабов Великое арабское государство. Я упоминал, что отец относился к этой идее скептически. Не скрывал он своих опасений и здесь, но обещал всяческую поддержку новым прогрессивным режимам со стороны Советского Союза.

Рыба осталась цела, поскольку за весь день удочки забросили от силы пару раз, и то лишь затем, чтобы показать северному гостю красноморскую экзотику.

На следующий день вернулись в Асуан. Визит проходил без происшествий, в соответствии с хорошо разработанной программой.

Наконец в понедельник, 25 мая отец самолетом вернулся в Москву, а 15 июня отбыл с новым визитом в скандинавские страны. Хрущев опять отсутствовал. У тех, кто готовил его отставку, руки были развязаны. Все нити управления государством и партией сходились к ним.

На середину июля назначили четвертую сессию Верховного Совета СССР шестого созыва. На ней предполагалось рассмотреть два вопроса, которые и на искушенный взгляд не могли вызвать драмы, разыгравшейся за кулисами в период подготовки сессии.

Первым пунктом стоял вопрос о мерах по выполнению Программы КПСС в области повышения благосостояния народа: а) о пенсиях и пособиях колхозникам;

б) о повышении заработной платы работникам просвещения, здравоохранения, жилищно-коммунального хозяйства, торговли и общественного питания и других отраслей народного хозяйства, непосредственно обслуживающих население;

в) о переходе на пятидневную рабочую неделю.

Вопрос вносился Центральным Комитетом КПСС и Советом Министров СССР. Докладчиком был Хрущев. Инициатива в постановке этой проблемы принадлежала ему.

Вторым вопросом повестки дня шло утверждение указов Президиума Верховного Совета СССР. Своей привычной формулировкой, кочующей из сессии в сессию, он казался и вовсе незначительным. Однако основные страсти разыгрались именно вокруг него. На этой сессии Верховного Совета отец наконец собрался окончательно оформить решение о переходе Брежнева с поста Председателя Президиума Верховного Совета СССР в ЦК.

Я постараюсь восстановить последовательность развития событий, какой она мне представляется сегодня.

Как я уже упоминал, в апреле 1963 года тяжело заболел Козлов, но отец еще надеялся на его возвращение к работе. Однако дел было слишком много, и в июне 1963 года Брежнева вновь избрали секретарем ЦК, поручив ему некоторые вопросы, находившиеся в ведении Козлова, в первую очередь оборонную промышленность. При этом он сохранил пост Председателя Президиума Верховного Совета.

Тем временем отец подыскивал ему замену: одному человеку совмещать два таких поста тяжело, а Брежневу предстоит все силы отдать работе в ЦК.

Предложений о конкретном кандидате у него на тот момент не было — должность в основном представительская, на нее нецелесообразно назначать делового человека, способного приносить пользу в другом месте. С другой стороны — глава государства. Этот пост должен занять человек с непререкаемым авторитетом, хорошо известный и в партии, и в народе.

Наконец его выбор остановился на Микояне. Уважаемое в стране и известное в мире имя, да и в следующем году ему исполнится семьдесят лет. Силы уже не те, здесь же он будет на месте. Кроме того, по мнению отца, Микоян мог оказаться полезным при реализации положений новой Конституции. Ее проект предполагалось обнародовать в конце 1964 года.

Когда отец обнародовал свою точку зрения, Брежнев, видимо, отбросил последние сомнения. Отныне он — активный участник в акции по устранению Хрущева.

К началу лета инициативная группа окончательно сложилась. Одним из основных исполнителей стал Председатель КГБ Семичастный. В 1957 году, когда в первый раз хотели сбросить отца, не последнюю роль в провале этой затеи сыграл генерал Иван Александрович Серов, тогдашний Председатель КГБ, сохранивший верность ЦК и его Первому секретарю. Теперь Председатель КГБ выступал против Председателя Правительства.

В июне в преддверии сессии Верховного Совета Леонид Ильич одолевал Семичастного различными предложениями устранения Хрущева. Как свидетельствует Семичастный, далеко не джентльменского характера.

Перед возвращением отца из поездки в Объединенную Арабскую Республику Леонид Ильич был одержим идеей отравить его. Семичастному его замысел пришелся не по душе. В отстранении Хрущева от власти он участвовал охотно. Это сулило быстрый взлет. Ведь он входил в когорту Шелепина, чьи люди были расставлены на ключевых постах. Однако уголовщиной он заниматься не хотел, понимая, что рано или поздно это может быть использовано против него самого и его союзника Шелепина. Семичастный юлил, выискивал разнообразные контраргументы.

Вот как вспоминает об этом сам Владимир Ефимович в интервью главному редактору «Аргументов и фактов» В. Старкову:

— Было мне предложено Брежневым: «Может, отравить его?» Тогда я сказал: «Только через мой труп. Ни в коем случае. Никогда я на это не пойду. Я не заговорщик и не убийца… Потом, обстановка в стране не такая, и такими методами нельзя идти».

Вопрос: Как отравить?

Семичастный: Кто-то должен был. Службе я своей должен был приказать… Поварам.

Вопрос: Поставить тем самым себя под угрозу?

Семичастный: Да, дурацкое дело. Я тогда приехал, возразил… В конце концов Брежнев согласился, что идея отравить Хрущева неосуществима.

Через несколько дней у Брежнева появился новый план — устроить авиационную катастрофу при перелете из Каира в Москву.

— Самолет стоит на чужом аэродроме, в чужом государстве. Вся вина ляжет на иностранные спецслужбы, — убеждал он Семичастного.

С Хрущевым летает преданный ему экипаж. Первый пилот — генерал Цыбин, вы знаете, начал летать с ним еще подполковником в 1941-м. Прошел всю войну. Да и как вы все это представляете? Мирное время. Кроме Хрущева, в самолете Громыко, Гречко, команда и, наконец, наши люди — чекисты. Этот вариант абсолютно невыполним, — собеседник отказался наотрез.

Брежнев на осуществлении своего плана больше не настаивал. Советская делегация благополучно возвратилась в Москву. Никто не знал о состоявшемся разговоре. Однако Брежнев не успокаивался.

В начале июня отец собирался в Ленинград. На 9-е число там была запланирована однодневная встреча с Президентом Югославии Иосипом Броз Тито. Отец выехал днем раньше, решил познакомиться с ходом жилищного строительства в Ленинграде, подготовиться к встрече, да и очень хотелось съездить в Петродворец, взглянуть на восстановленные фонтаны.

Тогда Брежневу пришла идея устроить автокатастрофу. Но и тут он, очевидно, не нашел поддержки.

Из Скандинавии Никита Сергеевич возвращался за неделю до открытия сессии. У Леонида Ильича совсем не оставалось времени.

В этом цейтноте появилось последнее, отчаянное предложение: арестовать Хрущева в момент его возвращения из Швеции и поместить в охотничьем хозяйстве Завидово неподалеку от Калинина (Твери). Везти такого пленника в Москву Брежнев опасался. Однако и это предложение не встретило одобрения ни у Семичастного, ни у других участников затеи. Они предпочитали более верный и менее авантюрный путь.

К сожалению, свидетельство Семичастного об этом факте лаконично. Он лишь отметил:

— Это длилось долгое время… Так был же вариант и такой, когда, понимаешь, он приехал из Швеции: остановить поезд где-то в районе Завидово, арестовать и привезти. Был и такой вариант…

В это же время начались активные переговоры с членами Президиума ЦК, секретарями обкомов, министрами, военными.

Наиболее важные переговоры Брежнев, Подгорный, Шелепин вели сами, но их на всех не хватало и по мере разрастания заговора приходилось привлекать других людей, естественно, абсолютно доверенных.

Исключительную роль сыграл земляк Брежнева днепропетровец Николай Романович Миронов. Еще до войны они вместе работали в Днепродзержинске. С 1951 по 1959 год Миронов служил в КГБ, последние три года начальником управления по Ленинградской области. С секретарем областного комитета партии Козловым они ладили, и в 1959 году Фрол Романович, к тому времени уже обосновавшийся в Москве, рекомендовал его Хрущеву. Миронова взяли в ЦК заведовать отделом административных органов, курировавшим назначения в армии, госбезопасности, прокуратуре, судах и милиции. Тогда-то он и сошелся с председателями КГБ — Шелепиным и его преемником Семичастным. Когда Козлова разбил паралич, Миронов переориентировался на Брежнева, благо они знали друг друга не только по Днепродзержинску, в 1947–1950 годах Леонид Ильич возглавлял Днепропетровскую областную партийную организацию, а Николай Романович в 1949 — 1951-м — соседнюю Кировоградскую. Теперь в Миронове нуждались и Шелепин с Семичастным, и Брежнев с Подгорным. Он смог поставить себя так, что выигрывал при любом раскладе.

В качестве заведующего отделом ЦК Миронов общался практически со всеми мало-мальски имевшими значение людьми, со многими он переговорил и почти всех уговорил.

Среди «комсомольцев», людей Шелепина, выделялся своей активностью Николай Григорьевич Егорычев, сорокачетырехлетний секретарь Московского областного комитета партии. Егорычев входил в число тех, кому власть и так шла в руки, ведь отец намеревался передать ее молодым, но тот не хотел ждать, рассчитывал получить все и сразу. Егорычев, в отличие от Миронова, не осторожничал, старался охватить, как можно больше потенциальных союзников, но судьба в лице Семичастного его хранила. Он склонил на сторону заговорщиков «президента Академии наук Келдыша, министров Вячеслава Петровича Елютина, Анатолия Ивановича Костоусова, Евгения Федоровича Кожевникова, председателя Исполкома Ленсовета Василия Яковлевича Исаева, Первого секретаря Ленинградского горкома партии Георгия Ивановича Попова, вице-президента Академии наук Владимира Алексеевича Кириллина».

А вот Суслов (с ним Егорычев заговорил в июне 1964 года в Париже, где они оказались вместе в составе советской делегации) от обсуждения опасной темы уклонился. Также как и Первый секретарь ЦК партии Литвы Антас Юозович Снечкус (с ним Егорычев безрезультатно пытался установить контакт в августе 1964 года в Паланге, куда специально приехал для «наведения мостов»).

Не повезло Егорычеву и с секретарем Ленинградского обкома Василием Сергеевичем Толстиковым. Тот, по словам Николая Григорьевича, так и не понял, о чем идет речь, и убеждал его, что «Хрущев — молоток!».

«К моим доводам Толстиков остался глух», — заключает Егорычев.

«Откровенно негативно к планам смещения Хрущева отнесся Михаил Авксентьевич Лесечко, заместитель Председателя Совета Министров СССР, — продолжает Егорычев, — я его хорошо знал еще по работе в райкоме партии, он у нас в районе директорствовал на заводе Счетно-Аналитических машин. В беседе со мной он сказал: “Имей в виду — лучше после Хрущева не будет”».

Особую роль играли Николай Григорьевич Игнатов, но о нем речь пойдет дальше, и Устинов, тоже сталинист, старый знакомый Брежнева, после войны он курировал строительство ракетного завода в Днепропетровске, где Леонид Ильич возглавлял областную партийную организацию. Дмитрию Федоровичу поручили вербовать сторонников среди промышленников.

Как видим, команда подобралась солидная и подготовку они вели основательно. С одними говорили открыто, других лишь осторожно прощупывали, третьих решили до поры не посвящать в дело. Ведь любая утечка информации грозила крахом всему замыслу. Дата окончательного решения не была определена. В одном сходились все — завершить дело надо к концу этого года.

Брежнев и иже с ним «работали» не с одними членами Центрального Комитета, по мере возможностей они готовили общественное мнение, предпринимали все для дискредитации Хрущева в стране. И, кажется, все для этого делалось. В регионах, с руководителями которых удалось найти общий язык, из магазинов исчезали продукты, предметы первой необходимости. Выстраивались многочасовые очереди за любыми товарами, в том числе и за хлебом. Полки должны были заполниться снова только после устранения от власти «источника всех бед», буквально на следующий день.

В этом свете вызывала опасения повестка дня предстоящей сессии Верховного Совета, открывавшейся в понедельник, 13 июля.

Отец давно вынашивал вопрос об установлении пенсий колхозникам. Это был не только экономический, но и крупный политический шаг. Тем самым они приравнивались к рабочим, обретали равный со всеми социальный статус. Одновременно он хотел решить и другой больной вопрос: увеличить мизерные ставки учителям, врачам и работникам, занятым в сфере обслуживания.

И пенсии, и прибавки были невелики, особенно по нынешним меркам, но и на них средства отыскать было очень трудно. В начале года отец проводил многочасовые разговоры со специалистами, руководителями ведомств. В результате деньги наскребли, и он готовил обстоятельный доклад к предстоящей сессии.

Отменить или затормозить принятие этих решений было невозможно. Слишком долго и подробно готовился вопрос. Подходящего предлога не находилось. Брежнев и его команда нервничали. Ход их рассуждений, очевидно, был прост: «Хрущев, сделав доклад, опять свяжет свое имя с мероприятиями, обеспечивающими улучшение условий жизни многим людям. Это поднимет его популярность, сильно подмоченную повышением в 1962 году цен на мясо, молоко и масло. Как себя поведут люди при его устранении, предсказать трудно…»

Эти опасения были не слишком обоснованны, но они, вероятно, были. Тем не менее изменить им ничего не удалось. Вопрос остался в повестке дня.

Иначе сложилось с предложением отца установить два выходных дня в неделю. Этот вопрос не менее тщательно прорабатывался с начала года. На первых порах особых возражений не было, ведь почти весь мир к тому времени строил свой трудовой распорядок таким образом. Но в июне вдруг возникли почти неразрешимые трудности. Отцу стали доказывать, что переход на пятидневную неделю внесет дезорганизацию в работу многих отраслей народного хозяйства. В качестве основных аргументов приводились возможные затруднения на предприятиях с непрерывным характером производства: в металлургии, химии, нефтехимии. Высказывались опасения, что, несмотря на сохранение продолжительности рабочей недели в часах, общий объем выпуска продукции при переходе на пятидневку может упасть.

Давление на Хрущева оказывалось планомерно со всех сторон: ведомства, аппарат Совета Министров и аппарат Секретариата ЦК. Отец спорил, выдвигал контрдоводы, поколебать его не удавалось. Особенно рьяным противником перехода на новую неделю был секретарь ЦК А. П. Рудаков, отвечавший за работу промышленности.

До сессии оставалась неделя. Отец засел за окончательную подготовку доклада. Этого дела он никогда не доверял помощникам. На первом этапе отец обычно диктовал стенографисткам черновые мысли, часто вразброс. Расшифрованный текст приглаживали помощники с привлечением необходимых, в зависимости от темы выступления, специалистов по международным, промышленным, военным, сельскохозяйственным и другим вопросам.

Затем текст возвращался к отцу и начиналось редактирование. Он перекраивал композицию доклада, надиктовывал или выбрасывал отдельные куски, и так до тех пор, пока не добивался четкого выражения своих мыслей. На этом его активное участие в работе заканчивалось — теперь помощники со специалистами подбирали подходящие цитаты и представляли окончательный вариант. Отец его внимательно читал, вносил последние коррективы, и текст готов.

Правда и другое. Очень часто в своих выступлениях он не любил придерживаться бумажки, вообще отходил от написанного текста. Отец любил повторять одну из заповедей Петра I, запрещавшую читать речи по писанному, «дабы дурость каждого видна была». Такой стиль делал его выступления живыми, образными, позволял чутко реагировать на конкретную обстановку и выявлять реакцию слушателей.

Справедливости ради надо отметить, что иногда в запале выступления им высказывались и незрелые мысли, возникшие спонтанно в процессе произнесения речи. В этих случаях при подготовке текста к печати отцу приходилось устранять огрехи.

Все это, конечно, не касалось так называемых протокольных выступлений: при встречах и проводах иностранных делегаций, выступлений на приемах и других подобных мероприятиях. Эти речи, как и во всем мире, готовили соответствующие службы и представляли их отцу для окончательного зачтения уже в готовом виде.

Вот и сейчас он дошлифовывал свое предстоящее выступление на сессии Верховного Совета.

Рудаков решил пойти в обход. Ему удалось уговорить Аджубея попытаться воздействовать на тестя. Не знаю уж, какие аргументы оказались для Алексея Ивановича решающими, но он согласился.

Тем летом отец часто ночевал на даче, расположенной неподалеку от совхоза Горки-II, в сосновом бору на берегу Москвы-реки. Построили этот дом для Председателя Совета Народных Комиссаров Алексея Ивановича Рыкова, но об этом говорили глухо, вполголоса. Потом дачу занимал Молотов. Сейчас ее называют Горки-9.

Отцу понравилась обширная территория с длинной прогулочной дорожкой вдоль забора, без заметных подъемов и спусков, которые становились для него все более чувствительными. По этой дорожке отец обходил территорию каждый вечер, возвращаясь с работы. Завершалась прогулка на лугу, отделявшем территорию дачи от Москвы-реки.

Если на даче в Усово, где до последнего времени жил отец, пространство между забором дачи и рекой не было огорожено и заполнялось в солнечные дни массой москвичей, приезжавших позагорать и искупаться, то на доставшейся в наследство от Молотова даче проходы на луг с двух сторон были перегорожены колючей проволокой. Правда, состояние ее было не лучшим: то тут, то там зияли огромные дыры.

Охрана регулярно обходила периметр дачи по этому коридору. Рваная колючая проволока служила своеобразной приманкой для бродивших по окрестным лесам парочек. И в самый интересный момент из густых кустов появлялся человек в форме и требовал документы. Обычно дело кончалось мирным исходом: ретированием «нарушителей» и красочным рассказом бдительного стража в дежурке.

Однажды в кустах у самой кромки берега Москвы-реки охрана наткнулась на любопытную парочку. В ответ на требование предъявить документы молодой человек долго отнекивался, но когда понял, что выхода нет, показал удостоверение сотрудника посольства Великобритании.

Обе стороны были в шоковом состоянии. С перепугу охрана задержала обоих, хотя «злоумышленники» вразумительно объяснили, что они приплыли на лодке с пляжа на Николиной горе, где обычно летом отдыхают сотрудники иностранных представительств. Не зная, как поступить, дежурный начальник охраны поспешил к отцу с докладом о возможных намерениях задержанных разведать подступы к объекту.

Отец улыбнулся:

— А спутница у вашего шпиона симпатичная?

— Вполне, — замялся офицер.

— Пусть плывут, куда хотят. Не мешайте людям отдыхать. Боюсь, что она интересует вашего «разведчика» значительно больше, чем я, — отмахнулся отец, приостановив «международный конфликт».

Когда мы переехали сюда, луг зарос густой травой. Справа в углу было маленькое болотце. Летом здесь жил коростель. Отец, заслышав его знакомый с детства голос, останавливался, вслушивался, и лицо его расплывалось в улыбке. Эта птица была нашей достопримечательностью. У кромки леса на лугу стояла круглая зеленая беседка, а в ней плетеный стол и такие же кресла. Летом по выходным отец читал здесь бумаги или газеты. Тут же собирались и частые гости. Помню, в один из приездов в СССР гостивший у нас на даче Фидель Кастро фотографировал здесь нашу семью.

На этом лугу отец решил устроить опытное сельскохозяйственное угодье. Вдоль дорожки высадили кусты калины. Отец очень любил и ее белые цветы по весне, и красные грозди ягод осенью. Слева и справа от дорожки разбили грядки. На них росли разные овощи: морковь, огурцы, помидоры, кабачки, салат — словом, все, что должно расти на хорошем огороде.

Отдельно располагались грядки с культурами, чем-либо особо заинтересовавшими отца. Помню, вначале это были просо и чумиза. Отец помнил ее еще по Донбассу и решил сам проверить слухи о высокой урожайности этой китайской гостьи. Чумизу сеяли несколько лет. Каша из нее стала регулярным нашим блюдом. Но сведения об урожайности не подтвердились: подмосковный климат оказался для нее слишком суров.

Место чумизы заняла кукуруза. Рядками высевались разные сорта, посевы делались в разные сроки, по-разному обрабатывались. Отец внимательно следил за ростом растений. Это было не просто увлечение. Он хотел сам убедиться, пощупать результат своими руками. Рапортам он доверял мало, зная, как часто урожаи остаются на бумаге. Еще с Украины у него сложилась привычка объезжать поля, чтобы своими глазами увидеть сев, а потом и урожай.

Всякий приезд Первого секретаря ЦК в областной центр местное начальство старалось начать с обеда. После него Хрущев, мол, подобреет. В те времена он ездил чаще всего в открытой машине. Из нее лучше было видно, что творится на полях, можно остановиться в любом месте, расспросить селян, узнать их мнение, а оно часто оказывалось ценнее официальных сводок.

Бронированным «ЗИС-110», положенным членам Политбюро, он не пользовался. И тот без дела пылился в гараже ЦК.

Испытав несколько «теплых» встреч, отец придумал ответный ход. Он купил огромную чугунную сковороду. Чтоб она не пачкалась в багажнике автомобиля, заказал жестяной футляр. Теперь, подъезжая к областному центру, он не спешил, находил в придорожных посадках место поуютнее и делал привал. Быстро разводили костер, доставали вскоре ставшую легендарной сковородку и жарили яичницу с салом и помидорами. Да такую, чтобы хватило всем — и помощникам, и водителю.

Отец любил в лицах рассказывать о встречах с секретарями обкомов.

— С дороги, Никита Сергеевич, просим к обеду.

Отец хитро улыбался:

— Спасибо, мы только что пообедали. Давайте лучше займемся делом. Поехали по полям, а по дороге вы мне все расскажете.

Конечно, эта хитрость очень скоро стала всеобщим достоянием, но отец и не делал из своей выдумки секрета.

Главного он добился: по приезде в обком начинали с работы, а обедали поздно вечером.

Вернемся к событиям июля 1964 года.

В один из вечеров недели, остававшейся до сессии Верховного Совета, мы гуляли по лугу. Кроме отца, меня и Аджубея был, возможно, кто-то еще.

Алексей Иванович со свойственными ему красноречием и убежденностью доказывал, что переход на пятидневную неделю несвоевремен, не подготовлен и может повлечь за собой серьезные отрицательные последствия. Отец молча слушал.

Хорошо помню этот разговор; я был молод, мне ужасно хотелось иметь два выходных. Постепенно я заметил, что отец начал колебаться. Алексей Иванович находил нужные доводы. Тогда я решил вмешаться и робко возразил. Получилось неуклюже, и отец только отмахнулся:

— Не мешай.

В конце концов он сдался. Алексей Иванович просиял. Третий подпункт первого пункта повестки дня сняли. Он стал активом на послехрущевские времена. В ноябре 1967 года Брежнев поднесет второй выходной день советским людям в качестве собственного подарка к 50-летию Октябрьской революции 1917 года.

Сессия прошла без происшествий. 15 июля после принятия Закона «О пенсиях и пособиях членам колхозов» слово вновь взял отец.

— Товарищи депутаты!

Вы знаете, что товарищ Брежнев Леонид Ильич на Пленуме ЦК в июне 1963 года был избран секретарем Центрального Комитета партии. Центральный Комитет считает целесообразным, чтобы товарищ Брежнев сосредоточил свою деятельность в Центральном Комитете партии как секретарь ЦК КПСС.

В связи с этим Центральный Комитет вносит предложение освободить товарища Брежнева от обязанностей Председателя Президиума Верховного Совета СССР.

На пост Председателя Президиума Верховного Совета Центральный Комитет партии рекомендует для обсуждения на данной сессии кандидатуру товарища Микояна Анастаса Ивановича. При этом имеется в виду освободить его от обязанностей первого заместителя Председателя Совета Министров СССР.

Думаю, что нет надобности давать характеристику товарищу Микояну. Вы все знаете, какую большую политическую и государственную работу проводил и проводит Анастас Иванович в нашей партии и Советском государстве. Он зарекомендовал себя как верный ленинец, активный борец за дело коммунизма. Его деятельность известна нашему народу на протяжении десятилетий. Она известна не только у нас в стране, но и за ее пределами.

Центральный Комитет партии считает, что товарищ Микоян достоин того, чтобы доверить ему большой и ответственный пост Председателя Президиума Верховного Совета Советского Союза.

Товарищи!

Мы надеемся, что депутаты поддержат и примут предложение Центрального Комитета партии. Я позволю себе до голосования — хотя это может показаться несколько преждевременным — выразить сердечную благодарность Леониду Ильичу Брежневу за его плодотворную работу на посту Председателя Президиума Верховного Совета, а Анастасу Ивановичу Микояну от всей души пожелать больших успехов в его деятельности на посту Председателя Президиума Верховного Совета. (Бурные, продолжительные аплодисменты.)

На этом, собственно, все и закончилось. Депутаты дружно проголосовали за кандидатуру Микояна и приняли постановление:

«Верховный Совет Союза Советских Социалистических Республик постановляет:

В связи с занятостью на работе в ЦК КПСС освободить товарища Брежнева Леонида Ильича от обязанностей Председателя Президиума Верховного Совета СССР».

Давно созревшее решение получило юридическое оформление.

Обстановка, с которой столкнулся в Президиуме Верховного Совета Анастас Иванович после назначения на новый пост, ему крайне не понравилась. Начал он с кадров. Начальнику Секретариата Президиума Верховного Совета Константину Устиновичу Черненко предложили освободить место. Пришлось Леониду Ильичу подыскивать своему приятелю место в ЦК. Большого труда это не составило.

После сессии и окончательного перехода на новое место Брежнева, видимо, раздирали противоречивые чувства. Очевидно, с одной стороны, он несколько успокоился, поскольку, хотя решение сессии было малоприятным, тем не менее в стане его сторонников прибывало, и недалек, казалось, час торжества. С другой стороны, его не покидало беспокойство: что произойдет, если Хрущев хотя бы заподозрит что-то? Но подготовка к смене власти вступала в решающую фазу, она требовала встреч, разговоров, подключения все новых людей. Менять планы уже было поздно.

После сессии в июле-августе начинался период отпусков. Жизнь замедлялась. Как обычно, Леонид Ильич отправился в Крым…

Отцу же о летнем отдыхе думать пока не приходилось: в конце июля намечался большой праздник в Польше — 20-летие образования народного государства. Несколько раз звонил Гомулка, просил приехать, поскольку визиту Хрущева он придавал особое значение. Отец конечно же не мог отказать своему старому другу.

А затем надо было обязательно проехать по восточным районам страны, чтобы самому посмотреть, как на целине готовятся к уборке урожая.

Опять отец уезжал из Москвы, оставив, пока Брежнев был в отпуске, «на хозяйстве» Подгорного. Все складывалось для них чрезвычайно благоприятно.

Нужно было максимально использовать лето, поскольку такого случая потом не представится: секретари обкомов, председатели исполкомов уходили в отпуск и съезжались в санатории Крыма и Кавказа. Здесь, не привлекая особого внимания, в непринужденной обстановке можно было прощупать их настроение. Ведь поездки по областям и республикам могли возбудить ненужное любопытство.

Новый пост Второго секретаря ЦК в этом смысле предоставлял обширные возможности — именно на нем лежала работа с обкомами. Но одно дело разговор в кабинете, а другое — за рюмкой хорошего коньяка на юге. В сомнительном случае все можно легко перевести в шутку, заглушить анекдотами. Ведь о чем только не болтают на отдыхе?…

В Крыму Брежневу удалось, насколько это сейчас известно, переговорить со многими. Общая кадровая ситуация складывалась в его пользу — Хрущевым были недовольны, казалось, все. Хрущев, судя по расстановке сил, не мог иметь поддержки ни в Президиуме ЦК, ни на Пленуме.

Славословия в адрес Хрущева в выступлениях Брежнева, Подгорного и других в то время лились потоком.

К этому периоду относится вторая беседа Шелеста с Брежневым.

Вот как вспоминает об этой памятной встрече сам Петр Ефимович.

«…Визит Брежнева.

Я отдыхал в Крыму, он неожиданно ко мне приехал. Это было в июле 1964 года.

Он не уговаривал меня, он просто рыдал, ударялся в слезу. Он же артист был, большой артист. Вплоть до того, что, когда выпьет, — взгромоздится на стул и декламацию какую-то несет. Не Маяковского там и не Есенина, а какой-то свой каламбур.

…Он приехал ко мне:

— Как живешь? Как дела?

— Да как живу, — отвечаю, — работа сложная.

— Как тебя, поддерживают?

— Если бы не поддерживали, нечего и делать. Только суму брать и удирать. Демьян Сергеевич Коротченко оказывает большую поддержку. Опытный человек. Секретари обкомов поддерживают.

— А как у тебя взаимоотношения с Хрущевым?

— Как младшего со старшим. А что ты мне такой вопрос задаешь? Ты там ближе, в Москве работаешь.

— Он нас ругает, бездельниками обзывает.

— А может, и правильно?

— Нет, с ним нельзя работать.

— А чего же ты тогда на семидесятилетии выступал? “Наш товарищ, наш любимый, наш вождь, руководитель, ленинец и так далее”. Что же ты не выступил и не сказал: “Никита, с вами нельзя работать!”

— Мы просто не знаем, что с ним делать. Я решил держаться на расстоянии.

— Вы сами там и разбирайтесь. Мы в низах работаем. Какие нам директивы дают, такие и выполняем… А что вы хотите сделать? — все-таки разрешил я себе проявить сдержанное любопытство.

— Мы думаем собрать Пленум и покритиковать его.

— Так в чем дело? Я — за».

На этом разговор, больше напоминающий осторожный зондаж, прекратился. Брежнев свернул разговор и уехал — видимо, что-то в ответах Шелеста насторожило его.

Как я уже писал, когда отец отдыхал в Крыму или на Кавказе, там часто проводились совместные встречи руководства нашей страны с руководителями социалистических стран, коммунистических партий, к нему приезжали отдыхавшие поблизости ведущие ученые, конструкторы, члены правительства.

Проходили такие встречи непринужденно. Все приезжавшие были с семьями, ведь собирались отдыхающие. Обычно такие мероприятия проводились в бывшем дворце Александра III в горах над Ялтой.

Очевидно, есть смысл рассказать кое-что об истории крымских дворцов.

До войны в них размещались санатории. При подготовке Ялтинской конференции глав антигитлеровской коалиции в конце войны Ливадийский, Алупкинский и некоторые другие дворцы были срочно приведены в порядок и приспособлены для размещения в них делегаций. Конференция закончилась, а дворцы остались в ведении НКВД. Никто уже не вспоминал старый лозунг «Дворцы должны принадлежать народу!».

Ливадийский дворец считался дачей Сталина, хотя он там отдыхал лишь однажды. В Воронцовском, в Алупке, поселился Молотов. Остальные не имели персональной привязки. После смерти Сталина отец вспомнил о старом решении, предписывавшем передать дворцы знати в пользование народу, и провел постановление правительства об использовании их под профсоюзные дома отдыха. Однако они оказались плохо приспособленными для массового отдыха, и вскоре в большинстве из них были устроены музеи. И только расположенный в горах над Массандрой Александровский дворец так и остался на правах государственной дачи. Его решили использовать как резиденцию для приема высоких иностранных гостей. Большую же часть времени он пустовал.

Отдыхая в Крыму, отец иногда заезжал туда, гулял по пустынным аллеям парка. Видимо, во время таких прогулок у него и возникла идея этих встреч. Обычно гости собирались с утра, все вместе гуляли, играли в городки, волейбол. Просто сидели на лавочках, беседуя. Заканчивалось все обедом на открытом воздухе. Без отца такие мероприятия не устраивались. Сначала, видимо, потому, что это была его затея, а потом, очевидно, никто не осмеливался занять его место.

В этом году Леонид Ильич впервые взял инициативу на себя.

Нужно сказать, что, несмотря на общую непринужденность встреч, этикет выдерживался строго. Гости приезжали с семьями, но отдельно от главы семьи ни жен, ни детей не приглашали никогда.

Тем летом в одном из ялтинских санаториев отдыхала моя старшая сестра Юлия Никитична. Она была чрезвычайно удивлена, когда получила приглашение на такую встречу, устраиваемую Брежневым. В этом необычном приглашении, видимо, сыграли роль прямо противоположные эмоции. С одной стороны, Леониду Ильичу очень хотелось показать и, очевидно, в первую очередь себе, что он тут без пяти минут хозяин. С другой — опасаясь Хрущева, он демонстрировал верноподданнические чувства, пригласив Юлию Никитичну.

Сестру поразило поведение Брежнева на приеме. Причем говорила она об этом еще до отставки отца. По ее словам, Брежнев вел себя как полновластный хозяин и был со всеми необычайно фамильярен. Таким она его не видела никогда. К концу вечера он даже забрался на стул и стал декламировать стихи собственного сочинения. По всему чувствовалось, что он чрезвычайно доволен собой.

Резкая перемена в поведении Леонида Ильича вызвала недоумение у многих, но мотивов ее не разгадал никто. Как у нас водится, решили, что он выпил лишнего.

В августе аналогичная история приключилась и со мной. Отца тогда не было в Москве, он уехал на целину. По служебным делам мы с коллегами поехали в Центр подготовки космонавтов. Приняли нас радушно. Мы ходили по залам, разглядывали тренажеры, разговаривали с космонавтами. Сопровождал нас генерал Николай Петрович Каманин, в то время заместитель начальника Главного штаба ВВС, занимавшийся вопросами подготовки космонавтов. В конце этой экскурсии мы зашли в одну из лабораторий посмотреть тренажер первого пилотируемого корабля «Восток». Внезапно в дверь вбежал запыхавшийся адъютант Каманина:

— Товарищ генерал! Товарища Хрущева просили позвонить товарищу Брежневу. Только что звонили из ЦК.

Представьте мое удивление: ведь никогда прежде Леонид Ильич мне не звонил — кто я и кто он?… Я быстро прошел с адъютантом в кабинет Каманина и набрал номер телефона Брежнева в ЦК.

Он поднял трубку:

— Вот что, — услышал я, — Никиты Сергеевича нет, а завтра открытие охоты на уток. Мы все едем в Завидово, приглашаю и тебя. Ты поедешь?

— Конечно. Спасибо, Леонид Ильич. В субботу вечером буду там, — обалдело ответил я, пораженный предложением.

Я не ожидал от члена Президиума ЦК личного приглашения на утиную охоту! Отец, бывало, брал меня, но исключительно в виде «бесплатного приложения». Иногда привозил с собой сына и Дмитрий Степанович Полянский. Но одно дело поехать на охоту с отцом, а тут вдруг приглашают на равных. Не скрою, такое приглашение мне очень польстило.

Когда я вернулся в лабораторию, Каманин смотрел на меня влюбленными глазами.

— Наверное, Леонид Ильич вам частенько звонит? — спросил он. Я не знал, что ответить, и пробормотал:

— Да. Нет… Не очень…

В то время я не слишком задумывался над этим звонком, приняв его за простой знак внимания и симпатии.

Вернувшись в Москву, отец спросил меня:

— Ну как поохотился? Мне по телефону Брежнев сказал, что он тебя не забыл и пригласил с собой в Завидово.

Видимо, этот звонок был еще одним шагом, чтобы задобрить отца. Другого объяснения я, признаться, не нахожу.

Однако едва ли утиная охота была главной целью, привлекшей в тот сезон в Завидово Брежнева, Подгорного, Полянского и других «охотников».

В уютных домиках, вдали от чужих любопытных глаз и ушей, они имели большие возможности обработать тех, кого после долгих колебаний решились посвятить в свои планы.

Вот что говорит об этом Геннадий Иванович Воронов, в то время член Президиума ЦК, Председатель Совета Министров РСФСР:

— Все это готовилось примерно с год. Нити вели в Завидово, где Брежнев обычно охотился. Сам Брежнев в списке членов ЦК ставил против каждой фамилии плюсы (кто готов поддержать его в борьбе против Хрущева) и минусы. Каждого индивидуально обрабатывали.

Вопрос: Вас тоже?

— Да. Целую ночь!

Нити вели не только в Завидово, но и в Крым, и на Кавказ, и в другие уголки страны.

Тогда я, понятно, не подозревал, что судьба уготовила мне роль одного из активных если и не участников, то наблюдателей надвигавшихся событий.

litra.pro

Сергей Хрущёв

Клан Хрущёвых с упорством, достойным лучшего применения, не желает признать очевидные факты и пытается отрицать предательство Леонида: «Слухи о том, что мой брат не погиб, выполняя свой воинский и патриотический долг, а якобы сдался в плен, выдал врагу военную тайну и что после войны (??? — Л. Б.) он «попал в наши руки» и его ждала «заслуженная кара», — были явно выдуманы. Для чего? Это становится понятным из имевшей хождение версии о том, что, дескать, Хрущёв пошёл к Сталину вымолить снисхождение к преступнику, даровать сыну жизнь. И благородный вождь, дескать, с презрением отверг недостойного, говоря: «Я не стал помогать своему сыну-герою, а твой трус должен получить по заслугам».

Эти слова были произнесены 66-летним Сергеем Хрущёвым, доктором физико-математических наук, конструктором ракетной техники, который новой «родине» — США — был нужнее исключительно как «сын Хрущёва», а посему и с самого начала он стал подвизаться на должности профессора политологии в американском университете Брауна, прославляя мировой империализм и клевеща на наше прошлое.

Именно Сергей Никитич подбил своего папашу на совершение по тем временам государственного преступления — публикации в США своих бредовых «воспоминаний» и одновременно в «Правде» — опровержения о «слухах» по этому поводу.

Вот это лживое «заявление»: «Как видно из сообщений печати Соединённых Штатов Америки и некоторых других капиталистических стран, в настоящее время готовятся к публикации так называемые мемуары или воспоминания Н. С. Хрущёва. Это — фабрикация, и я возмущён ею. Никаких мемуаров или материалов мемуарного характера я никогда никому не передавал — ни «Тайму», ни другим заграничным издательствам. (В этом весь Никита Сергеевич! — Л. Б.). Поэтому я заявляю, что всё это является фальшивкой. В такой лжи уже неоднократно уличалась продажная буржуазная печать. Н. Хрущёв».

(Это вполне в стиле Хрущёва. После закрытия ХХ съезда он дважды публично заявлял, что никакого доклада о «культе личности Сталина» на съезде он не читал, что такого документа нет и не было в природе. Так он «опровергал» комментарии на этот доклад зарубежной прессы. Когда вскоре этот доклад слово в слово будет опубликован за границей, и об этом Л. М. Каганович поставит вопрос в лоб на заседании Президиума ЦК, Хрущёв, не признаваясь, что это дело его рук, скажет: «Что касается публикаций, давайте подумаем, как выйти из положения». Предложение Булганина звучало так: «Нужно проверить, как могло случиться, что документы ЦК всего лишь через несколько дней появляются в печати за рубежом и весь мир узнаёт об этом. Надо поручить Серову расследовать и доложить». Ну и что? Расследовал Серов? Доложил ли? И если да, то что? Если он наверняка знал, что утечка столь важной информации была осуществлена лично им по поручению «верного ленинца» — такого верного, что дальше уж некуда — Никиты Сергеевича Хрущёва — Л. Б.)

В предисловии к «Воспоминаниям» Хрущёва, поименованном как «Слово сына», Сергей Никитич, как один из правовладельцев мемуаров (совместно с Радой Никитичной и неким В. Евреиновым), пишет: «Я не тешу себя надеждой, что все согласятся с моими оценками, кое-кто сочтёт меня предвзятым. Конечно, моё мнение о тех временах, о моём отце субъективно. Оно и не может быть иным. Да и существуют ли вообще несубъективные мнения?»

Да разве ж об этом речь? Речь — об объективной действительности, искажать и извращать которую никому непозволительно. Я не разделяю широко бытующее мнение о том, что именно трагедия сына явилась единственным мотивом линии поведения Хрущёва после его прихода к власти, в частности, его патологической ненависти к И. В. Сталину. Очевидно, здесь надо учесть комплекс таких причин, из которых главная — осуществлённая месть за сына.

Из других моментов можно обозначить с известной долей вероятности следующие:

— Месть за преждевременную смерть Надежды Аллилуевой, о которой он сохранил до конца наилучшие воспоминания;

— «Комплекс Сальери» — зависть к необычайно высокому авторитету И. В. Сталина («культу личности»);

— «комплекс неполноценности» (я не могу возвыситься до его уровня, значит, я должен развенчать его образ в сознании людей любой ценой).

Оставляю будущим пытливым исследователям данного вопроса возможность дополнить этот перечень мотивов политического убийства И. В. Сталина Никитой Хрущёвым…

Следующая глава

biography.wikireading.ru

Биография и книги автора Хрущев Сергей Никитич

Об авторе

Сергей Никитич Хрущёв (род. 2 июля 1935) — учёный, публицист. Сын бывшего Первого секретаря ЦК КПСС Никиты Сергеевича Хрущёва. Сергей Никитич Хрущёв родился 2 июля 1935 года в Москве. В 6 лет перенёс туберкулёз тазобедренного сустава, год провёл в гипсе. В 1952 году закончил московскую школу № 110 с золотой медалью. В 1958 году окончил факультет электровакуумной техники и специального приборостроения МЭИ. В 1958—1968 годах работал в ОКБ Челомея заместителем начальника отдела, разрабатывал проекты крылатых и баллистических ракет, участвовал в создании систем приземления космических кораблей, ракеты-носителя «Протон». Доктор технических наук. Был удостоен звания Героя Социалистического Труда, стал лауреатом Ленинской премии, Премии Совета Министров СССР. Член ряда международных академий. Впоследствии работал заместителем директора института электронных управляющих машин (ИНЭУМ), заместителем генерального директора НПО «Электронмаш». В Москве проживал в Староконюшенном переулке, затем в особняке на Ленинских горах. В 1991 году С. Н. Хрущев был приглашён в университет Брауна (США) для чтения лекций по истории «холодной войны». Остался на постоянное жительство в США, в настоящее время проживает в г. Провиденс, штат Род-Айленд, имеет российское и американское (с 1999 года) гражданство. Работает профессором Института международных исследований Томаса Уотсона университета Брауна.

С первой женой — Галиной Шумовой — в разводе. Вторая жена, Валентина Николаевна Голенко, проживает с Сергеем Никитичем в США. Старший сын Никита умер 22 февраля 2007 года в Москве. Младший сын Сергей проживает в Москве.

Публицистическая деятельность После отставки Н. С. Хрущёва редактировал книгу воспоминаний своего отца, переправил для издания за границу. Находился под наблюдением спецслужб.

В дальнейшем выпустил ряд собственных книг с воспоминаниями об исторических событиях, свидетелем которых он был, и с собственной взвешенной оценкой происходившего: «Пенсионер союзного значения», «Рождение сверхдержавы», «Сын за отца». В работах придерживается чёткой антисталинской позиции. В настоящее время работает над книгами о «хрущёвских» реформах. Книги переведены на 12 иностранных языков. Один из сценаристов фильма «Серые волки» (Мосфильм, 1993).

www.rulit.me


Смотрите также