Все время что-то читаю... Прочитанное хочется где-то фиксировать, делиться впечатлениями, ассоциациями, искать общее и разное. Я читаю фантастику, триллеры и просто хорошие книги. И оставляю на них отзывы...
Не знаете что почитать? Какие книги интересны? Попробуйте найти ответы здесь, в "Читалке"!

Свет алексей викторович главный врач гкб 1 биография фото


Кардиолог Алексей Свет: Обрадовался, что я доктор, когда в самолете закричали «врача!»

Открыть реанимацию для родственников, заставлять начальника пищеблока пробовать еду, каждое утро ходить на осмотр больных, научиться спасать пациентов, которых бы раньше ждала смерть – достаточно ли этого, чтобы больница стала идеальной? Рассказывает Алексей Свет, врач-кардиолог, глава одной из крупнейших и старейших больниц России – Московской городской клинической больницы №1 имени Н.И. Пирогова.

Алексей Викторович Свет – врач-кардиолог высшей категории, эксперт в области вторичной профилактики и кардиореабилитации, организации здравоохранения, член Российского и Европейского кардиологического обществ, Европейского общества вторичной профилактики и кардиореабилитации, Американской коллегии кардиологов, доцент кафедры профилактической и неотложной кардиологии Первого МГМУ им. Сеченова

– Вы рассказывали, как однажды в свой день рождения спасали своего полного тезку, у которого тоже был юбилей.

– Ну да, я был на дежурстве, и к нам в реанимацию поступил брюнет Алексей Викторович, моего года рождения, с циркулярным инфарктом ужасным.

– Тогда вы еще сказали, что в какой-то мере спасали себя…

– Ну, это я так уж… Мне тогда было 30 лет, сейчас мне 49, я менее романтичен. Но мы все время спасаем себя, когда делаем добрые дела. А кого мы спасем еще? Только себя. Кто-то немножко забывает, что на самом деле – будучи агностиком, неверующим, да кем угодно – на самом деле он спасает себя. Когда он на разрыв пашет в операционной или еще что-то делает. Ему перед собой не будет плохо.

1996 год. ММА им. Сеченова. Фото: Фейсбук

– А после какого случая вы обрадовались, что вы врач?

– Когда в самолете кричали “Врача-врача!” (улыбается). У меня был случай – возвращался откуда-то, и вдруг стюардесса начала спрашивать: “Есть ли доктор?” И я уже собирался встать, как вдруг мимо меня пробежали человек пятнадцать здоровых мужиков. Это были анестезиологи, которые летели с конгресса, и поэтому за реанимированного схватились.

Когда я обрадовался, что я врач? Я все время радуюсь, что я врач. Вы хотите меня спросить, когда я кого-то спас и сказал, что он будет жить? Но это совершенно неинтересно. Потому что сегодня ты кого-то спас, а завтра ты кого-то не спас.

Я помню, был такой дедушка, который заставил меня выпить стакан водки на конференции… Приехал в Москву, и его разбил инфаркт. Его привезли на Пироговку, и мы с ним возились ночью и днем. Потом он пошел на поправку.

И вот идет утренняя конференция, и вдруг открывается дверь, и выходит этот дед, держит на подносе стакан и огурец рыжего цвета. Он ни на кого не обращает внимания, подходит ко мне, кланяется и говорит: “Выпей, доктор, за мое здоровье!”

– И что вы в тот момент чувствовали?

– Ничего! Понимаете, описать это невозможно. Вы знаете, почему горнолыжники на самом деле так любят свои горные лыжи? Потому что когда ты несешься с криком “А-а-а-а!” с горы, то получаешь такое количество кислорода в башку, что входишь в какое-то состояние эйфории.

И вот, наверное, когда у тебя это получается, причем это может быть что угодно – ты мог правильно назначить препарат, и пациент с одной развилки пошел на другую, ты можешь успеть что-то увидеть и иногда меняешь судьбу одним движением ручки. И для этого ты просто должен очень много знать.

Есть люди, которые меня не любят, но они – профессионалы

– Вам легко дался переход от практической работы к управленческой?

– Я все-таки квазипрактикующий доктор, практику не оставил, занимаюсь ей худо-бедно каждый день. Чтобы врачи не раздражались на какие-то мои реплики во время обхода, я должен говорить на языке предмета. Терапевту в этом плане проще, гораздо сложнее для врачей инструментальных специальностей.

Хожу в обходы каждый день, чтобы и самому быть в форме, поэтому очень легко далось. И в этом никакого подвига нет. Коллеги начинают в семь утра – так работает весь мир.

– А как проходит ваш стандартный рабочий день?

– К семи приезжаю в больницу, перевожу отставшие за ночь часы – они очень старые, успеваю сварить себе чашку кофе, а дальше иду 1 км 200 м до реанимации входа. Если приезжаю к 7:10, значит, я уже попил кофе дома.

В 7:30 смотрю реанимацию входа – это реанимация, куда привозят самых тяжелых больных, например, с травмами после ДТП, и принимаю в этом участие скорее как терапевт, а не главврач. И очень многие мои коллеги – Денис Проценко, Сережа Петриков – с утра работают как врачи обязательно.

Я не учу хирургов оперировать, а акушеров принимать роды. Но мы понимаем, о чем мы говорим – мы говорим о пациенте. Которого нужно оперировать, выхаживать, лечить.

У нас несколько раз в неделю конференции с главврачом, какие-то вопросы решаем в рабочем порядке, через вотсап. У меня есть ряд задач, которые надо выполнять в день: контролировать ряд вещей и заниматься стратегическими.

– А как вас здесь приняли в качестве главврача?

– Помню, когда я только сюда пришел, одна врач сказала: “Алексей Викторович, как хорошо, что вы здесь!” Спрашиваю: “Какой я у вас?” – “Седьмой”.

Я думаю, что меня воспринимают неплохо, не хуже, чем всех остальных.

– Вам пришлось увольнять людей?

– Было и такое. Я уволил здесь людей больше, чем два моих предшественника, точно, потому что меня не устраивал их профессиональный уровень. Но все решения, которые были связаны с увольнением людей, давались мне довольно тяжело.

– А когда понимаете, что человек ваш?

– Как вам сказать… Да, я могу ошибиться в человеке, но я редко ошибаюсь в профессионале, скажем так. И если его человеческие нюансы не мешают профессионализму, человек может быть какой угодно.

Здесь есть люди, которые меня не любят, но они профессионалы. И я их не трогаю никогда. А вот если он меня не любит и он не профессионал, то нам будет сложно ужиться вместе.

Обязанность главного врача – знать, чем в больнице кормят

– Говорят, начальника пищевого блока вы целый год заставляли есть еду, которую готовят для больных. А как это было?

– Как? Вот есть еда. Я понимаю, что в здравом уме и твердой памяти я в рот эту еду не возьму. Это обязанность главного врача – знать, чем в больнице кормят. Говорю: “Позовите ко мне, пожалуйста, начальника”. Приходит. Спрашиваю: “Чая хотите?” И я ему приношу: “Пробуйте”.

– И так целый год?

– Ну, не то что каждый день…

– А что в итоге?

– Потом другого человека назначили. Но, вероятно, он уже был наслышан… Ну, а как? Послушайте, еще раз говорю: “Делай, как я, а не делай, как я говорю”. Я не знаю, как это объяснить. Тебе не поверят. А если тебе не поверят, то это отразится на пациентах. А так хоть какие-то крохи будут…

– А что еще вас может вывести из себя?

– Меня все время все выводит из себя, я главный врач. К тому же у меня взрывной темперамент. Но учусь, учусь. Трудности были, есть и будут – это неотъемлемая часть работы.

– Ваш кабинет – это просто музей раритетных вещей. Вам комфортно здесь находиться?

– Да, уютно. Хотя периодически я чувствую себя как министр царского правительства, поскрипывая паркетом, подхожу к окну, вокруг панели, портрет Голицына. А за окном XXI век, совсем другая история…

– Не хотите осовременить?

– Он вполне себе современный. Мы сейчас с вами прямо на этом месте можем заглянуть в любую операционную, я могу узнать, сколько денег на каких счетах. И для этого не нужен хай-тек, для этого нужны мозги.

И вот обратите внимание: все портреты копии, а портрет Федора Рейна – подлинник. И у него совершенно живые глаза. И каждый вечер на меня смотрит профессор Рейн, который в 1915 году, будучи немцем, на волне квасного патриотизма стал почетным гражданином Москвы. А в 1923 году почетным гражданином красной Москвы. Он был почетный врач и знал свое дело. И он так на меня посматривает каждый вечер.

– И что вы чувствуете?

– Я чувствую ответственность и какую-то связь.

Фото: Фейсбук

Не важно, сколько у тебя томографов, важно, что ты на них делаешь

– Чем вы гордитесь как главврач?

– Людьми. Я горжусь тем, что мне удалось аккумулировать вокруг себя очень большое количество людей, которые умнее меня, и что эти люди идут на работу не просто получать зарплату, а совершать вот это служение.

На самом деле мне, по большому счету, не важно, хорошие они люди или плохие.

К очень многим искренне, по-человечески хорошо отношусь. Со многими в этой больнице у меня товарищеские отношения. Но это не то, что меня бьют по плечу и говорят: “Привет, Леха”, но за руку я здороваюсь со всеми. И люди не опускают глаза и улыбаются.

– Первая Градская – одна из немногих московских больниц, где открыт доступ в реанимацию…

– Если ваш родственник попал в реанимацию, пожалуйста, приходите. Все расскажут, проведут, вы с ним посидите, подержите за руку. Я это приветствую. Мы не делаем это круглосуточно – у нас скоропомощная больница, но днем и вечером – ради Бога.

Просто иногда доктора могут попросить подождать, если им надо оживить кого-нибудь. Но ни одной жалобы на реанимацию у меня нет вообще. С моей точки зрения, все эти закрытые двери нужны только для того, чтобы персонал мог что-то скрыть и где-то там составить себе дешевую популярность, и все!

С другой стороны, я не приглашаю всех. У моего любимого Юза Алешковского была воображаемая картинная галерея, и одна из картин называлась «Мама Миши Ботвинникова на торжественном приеме у гинеколога». Ну понимаете, нельзя превращать молитву в фарс. У нас есть ширмочки для пациентов, но не все пациенты хотят, чтобы их видели родственники. Но, как правило, тех, кто хочет, гораздо больше. Ширмы может не хватить иногда, но я стараюсь, чтобы их хватало.

– А что в больнице стали лучше делать в плане лечения?

– Как говорит один из моих коллег, мы стали делать то, что никогда в жизни не стали бы даже трогать. Поступает пациентка с тромбоэмболией легочной артерии – это тяжелая такая история – и нужно ввести препарат, который разжижает кровь, но у нее кровотечение из распадающейся опухоли матки. И ты должен понять, что будешь делать.

Но современные технологии таковы, что можно закрыть маточные сосуды, отключить матку и после этого все-таки провести тромболизис, чтобы пациентка задышала, а потом взять ее на стол и прооперировать. И больная дома. Раньше она 100% бы умерла. Вот вы спрашиваете про ощущение. С чем-то можно сравнить?

– Чудо?

– Нет, какое чудо? Ты через полчаса вышел на улицу, и тебя отругали в департаменте здравоохранения, потому что что-то не сделал, и они правы, потому что ты не должен еще и об этом забывать.

Твоя задача не одну пациентку с тромбоэмболией лечить, а сделать так, чтобы все врачи хорошо лечили пациентов с тромбоэмболией. Навяз на зубах этот термин “мультидисциплинарная бригада”, но пациента лечат сразу несколько врачей. Никогда в жизни у нас в реанимации пациента не ведет только анестезиолог-реаниматолог. Его ведет хирург, кардиолог, клинический фармаколог, психолог.

– И психолог?

– Конечно, у меня есть отделение клинической психологии. Я не знаю, правда, с кем психологи работают больше – с врачами или с больными, но они нужны, они востребованы. Когда я это делал, так сказать, понимал, что кто-то должен лечить врача.

Больница стала и лечить лучше, и учить, и это говорю не я, а мне, и совсем не те люди, которых могу заподозрить в каких-то подхалимских чувствах. Но я сторонник теории малых каждодневных дел. Вот каждый день ты должен что-то делать.

– Эти дела вряд ли возможны без финансирования…

– Его у нас и так немало, но финансирование не решит проблему. Не важно, сколько у тебя томографов, важно, что ты на них делаешь.

А вот то, что мы стали делать то, что мы раньше не делали, и стали вытягивать больных, которых раньше не вытягивали – вот это да. Но это заслуга людей. Понимаете, я не преуменьшаю роль личности в истории, но просто история сама по себе столь быстро течет, что… Я стал лечить всех.

Врачам должно быть интересно, больным не должно быть больно

– Какой, на ваш взгляд, должна быть идеальная больница, к которой вы стремитесь?

– Я стремлюсь не к идеальной больнице. Я стремлюсь к идеальному построению медицинской истории. Пожалуй, для меня это клиника Мэйо, Гейдельбергский медицинский университет.

– А какой главный критерий идеальности, если так можно выразиться?

– Врачам должно быть интересно, больным не должно быть больно.

– Некоторые пациенты говорят, что больница – это про боль.

– Больница – это про жизнь. Пока мы живем, все про жизнь. На гербе Мэйо три щита, один большой, два других поменьше. Самый большой щит – пациент. Во главе угла – пациент. Щиты чуть меньше – научные исследования и образование врачей. Все. Вот это идеальная больница.

– То есть та самая “пациентоориентированность”, о которой сейчас все так говорят. Вам нравится это слово?

– Нет, не нравится. Потому что это какое-то корявое слово. Есть слова “соучастие”, “сопричастность”, “сострадание”.

– А как вы относитесь к фразе “медицинская услуга”?

– Я считаю очень неправильным, что к нам стали относиться как к сфере обслуживания.

Есть куча нерешенных вопросов – никогда их не решу, но всю жизнь буду

– А как вы им стали?

– У меня такая очень пестрая семья – были артисты, юристы, химики, физики, психологи – в основном люди интеллектуального труда. Папа – физик, мама – врач. Но, во-первых, врачом ты становишься не в 17 лет, когда ты приходишь в медицинский институт. Хотя кто-то и может. Кто-то через двадцать лет после, а кто-то не становится никогда.

В моей ситуации все решали люди, которых я встречал. На втором курсе мне понравился преподаватель физиологии. Он хорошо читал и вел семинары. И я стал учить физиологию, чтобы быть с ним на одной волне. Потом был преподаватель по микробиологии. А на третьем курсе моя мама-врач сказала: “Леша, иди к Абраму Львовичу Сыркину”. Я пошел и до сих пор с ним. Тогда он был крепким 63-летним человеком, а сейчас ему 87.

Правда, надо сказать, что в первый год я в институт не поступил и работал санитаром в 4-й градской больнице. К восьми утра приезжал на работу, мыл руки по методу Спасокукоцкого – Кочергина. Это все такие приветы из истории. Мне очень важно понимать неразрывность, некую теорию рукопожатий. Мой шеф пожимал руку Виноградову, а тот Захарьину, а тот еще кому-то.

И я в этой больнице работал, так сказать, не за страх, а за совесть. И тогда понял, что, конечно, буду поступать в медицинский. Сначала, наверное, тебе нужно пройти такую физическую инициацию, назовем это так. Ты можешь быть очень хорошим врачом, но если ты не можешь в это все погружаться, не отрешась…

Но даже это не самое главное, пожалуй. Опять же я бесстыдно цитирую своего учителя, которого один очень известный человек спросил: “Абрам Львович, как вы так своих пациентов любите?” И Абрам Львович сказал: “Я никого не люблю, но всем сострадаю”. Понимаете?

– В чем для вас разница между “любить” и “сострадать”?

– Это сложный вопрос. Сострадание не затрагивает всего спектра эмоций, сострадание – это жалость, участие, понимание. Любовь – это чувство, которое особо не поддается описанию. Оно просто есть. Сострадание может быть больше или меньше, любви не может быть больше или меньше. Она либо есть, либо нет.

Есть вещи, так сказать, совершенно бессознательные – любовь к детям, родителям. И ты не можешь объяснить, почему она есть. Я люблю своих родителей, детей, свою жену. И наверное, медицина тем и интересна, что она ставит гораздо больше вопросов, чем дает ответов.

– У вас есть какой-то нерешенный вопрос?

– Да у меня куча нерешенных вопросов осталась. Человек ведь всю жизнь решает какие-то глобальные вопросы, но таких я не решил. А тактические вопросы мы решаем каждый день.

– А какие глобальные?

– Это изменить мир, чтобы всем больным было не больно, чтобы все выздоравливали. Я их никогда не решу, но всю жизнь буду.

Поймите, это не пафос, но я даже не ставлю их перед собой. У меня есть такое количество дел, начиная от “починить козырек в травматологии, чтобы он не упал и не дал никому по башке” – я тоже должен за этим прислеживать – до того, чтобы понять, когда у меня заработает новая аритмология и начнут выходить из строя компьютерные томографы, а как я буду учить ординаторов, а что я буду делать с нейрохирургами? Понимаете? Поэтому это не всегда весело и радостно, но всегда очень интересно.

Стыдиться нечего, но и до похвалы еще далеко

– Вы как-то сказали, что “стыдно не учиться”.

– Ну конечно. Но это совершенно не моя прерогатива, а прерогатива любого человека, потому что дурак опасен.

Представляете, если я что-то не буду знать и не понимать, как пользоваться своими знаниями. Знания – это некая мозаика, которую ты должен складывать. И у кого-то 60 кубиков этой мозаики, а у кого-то, как у меня, 16. Но я свои 16 буду комбинировать и потихоньку прибавлять.

У меня нет иллюзий насчет своего великого интеллектуального превосходства. Но важно не только знать, но и пользоваться этими знаниями, а для этого нужна практика. Ты больных должен видеть каждый день, но еще надо читать.

Когда я стал главным врачом, поймал себя на том, что минут 30-40 что-то читаю или смотрю, потому что сейчас скорость такая, что ты отстаешь мгновенно.

Ты даже не белка в колесе, ты белка на двух лапах в колесе, не успеваешь, потому что количество информации, знания, их применения колоссальное совершенно. Если говорить об анестезиологии, то это просто симфонический оркестр.

– У вас есть какой-то способ быстро отдохнуть в таком режиме?

– Я люблю хорошие книги. Все время ношу с собой PocketBook, и на любой странице могу открыть и читать, “Мертвые души”, например. Гоголь – один из моих любимых писателей. Ты получаешь физическое удовольствие от текста.

Мне нравится Диккенс, Гофман, особенно Булгаков. Правда, в детстве его читать бесполезно. Хотя “Мастера и Маргариту” я лет в 13 прочитал и перечитываю постоянно.

– В одном интервью вы сказали, что есть моменты, которые приносят такое самоудовлетворение, что чувствуете себя титаном. А какие это моменты?

– Наверное, были. Не помню. Знаете, медальки-то бывают солдатские, а бывают картонные. Я не люблю картонных медалек, а настоящих солдатских у меня пока немного, но какие-то есть.

– Не хотите про них говорить?

– Я считаю, что это нескромно. И пока мы находимся на той точке развития, на которой находимся, я считаю, что хвалиться пока еще особо нечем. Нам стыдиться нечего, но и до похвалы еще далеко.

– А как вы для себя ответили на вопрос, кто должен управлять больницей – менеджер или врач?

– Есть гигантское американское исследование, где изучались 400 госпиталей. И госпитали, которыми руководили врачи, были эффективнее на 30-40%, чем те, которыми руководили менеджеры. Конечно, было бы лучше, чтобы был директор, а я занимался бы только стратегией и медицинским менеджментом. Но понимаете, в чем дело… Мы все время в переходном периоде.

Но я закончилМГУУ Правительства Москвы, по программе “Master of public administration”, и программу РАНХиГС по управлению здравоохранением. Ты получаешь некую базу, знаешь, как прочитать закон, чего тебе нельзя – и этого гораздо больше, чем того, что тебе можно.

Ты привыкаешь жить в условиях достаточно жесткого регламента всех своих действий. И если ты его выполняешь, это тебя уберегает от многих трагических ошибок.

Фото: Фейсбук

– Чувствуете, что вы на своем месте?

– Я чувствую себя на своем месте, когда мои ожидания соответствуют результату. Мои ожидания – это стратегические вещи, когда удается открыть направление, когда какой-то проект поддерживает департамент.

Каждый ваш вопрос – это такая большая тема, на него сложно ответить просто. Я не знаю, как я могу описать свое дыхание, как объяснить, доволен ли я своей правой рукой или левой ногой?

У меня настроение может меняться несколько раз в день: утром идешь с обхода воодушевленный и тут понимаешь, что что-то не сделано по хозяйству, или наоборот. Хочется и почитать, и еще у меня дети, которые хоть иногда должны видеть папу.

– Всех героев интервью мы спрашиваем о смысле жизни. Поделитесь вашим пониманием.

– Вы хотите получить простой ответ? Люди ищут смысл жизни всю жизнь. Кто-то находит, кто-то не находит. Но если человек перестает искать, он перестает быть человеком. Это очень сложные вещи. Проще всего вам как-то ответить, но я не люблю врать.

Вы спросите себя, вы же тоже герой. Не знаю, смысл жизни в самой жизни. Это немного примитивно, конечно, но тебе должно быть не стыдно за самого себя, потому что самому себе ты ведь соврать не сможешь. Вот и все.

Беседовала Надежда Прохорова

Фотографии: Ефим Эрихман

www.pravmir.ru

Алексей Свет: фото, биография, фильмография, новости - Вокруг ТВ.

Алексей Свет – российский врач-кардиолог высшей категории, специалист по организации здравоохранения и охране общественного здоровья, кандидат медицинских наук, главный врач Первой городской больницы имени Н. И. Пирогова, телеведущий на канале НТВ.

Биография Алексея Света

Алексей Викторович Свет родился в семье физика и врача. После школы решил идти по стопам матери и сначала работал санитаром, а затем поступил в медицинский вуз. В 1996 году он окончил Медицинскую академию им. И.М. Сеченова по специальности «Лечебное дело», а затем прошел ординатуру по специальности «кардиология».

Но, во-первых, врачом ты становишься не в 17 лет, когда ты приходишь в медицинский институт. Хотя кто-то и может. Кто-то через двадцать лет после, а кто-то не становится никогда.

В 2011 году Алексей получил должность главного врача в ГКБ№63 им. М.П. Кончаловского, а спустя два года, в 2013 году был назначен главным врачом Первой городской больницы имени Н. И. Пирогова.

В 2017 году Алексей получил еще один диплом – Московского городского университета управления Правительства Москвы (факультет государственного управления).

В 2019 году Алексей Свет стал ведущим медицинской программы «Доктор Свет» на телеканале НТВ.

www.vokrug.tv

Алексей Свет: «За профессию я благодарен судьбе»

О медицине, Первой Градской больнице, врачах и пациентах мы говорим с главным врачом Первой Градской (городской клинической больницы № 1 им. Н.И. Пирогова), кандидатом медицинских наук Алексеем Викторовичем Светом.

— Алексей Викторович, вы с таким интересом говорите о медицине. Что для вас сегодня медицина?

— Думаю, что вся жизнь. Конечно, у меня есть и семья, и друзья. Но если бы не было того, чем я занимаюсь, этого не было бы тоже, и жизнь моя была бы уныла и скучна. Она может быть какая угодно: сложная, радостная, безнадежная, но точно неунылая и нескучная. И вот за это я судьбе благодарен. Есть, конечно, какие-то моменты, когда ты понимаешь, что просто бьешься лбом, но и без этого нельзя.

— Вы в одном из интервью говорите: «Раньше мы, когда были интернами, ночевали в больнице, когда это было нужно». Это помогает познать профессию? Что бы вы посоветовали студентам?

— Если человек поступил в медицинский институт, значит, он сделал это не просто так. Я надеюсь. Значит, у него есть какое-то представление об этом. Я не считаю, что все поголовно должны идти сначала в санитары. Но если человек хочет быть клиницистом, он должен понимать, как это устроено. До института я работал санитаром в оперблоке. Тогда я понял: это мое… Хотел быть хирургом. А когда оканчивал институт, понял, что хирургом я не буду. Неважно, хочешь ли ты дежурить, работаешь ли ты в студенческом кружке, читаешь ли ты книжки, сидишь ли в соцсетях, тебе должно быть интересно, должно стать интересно. Если тебе в медицине неинтересно, тогда в ней делать нечего.

Я благодарен преподавателям. Понимаете, Оксана, нас учили хорошо. Безусловно, были те, кто хорошо учился, и были те, кого хорошо учили, и они потом начинали хорошо учиться. К примеру, мне никогда не была интересна анатомия. Но я знал, что если не сдам занятие, то не смогу сдать следующее. Отработка – час в час. И если ты в принципе хочешь учиться в институте, то ты это все отработаешь. Блатные тогда не приветствовались: они были, конечно, но они стеснялись этого. Были люди, которым сложнее давалось, и были те, кому легче. На третьем курсе, когда началась патанатомия, патофизиология, базовые, фундаментальные науки, я за год не пропустил ни одного занятия вообще. Многие сейчас говорят, что тогда было небо голубее и все прочее…

— И медицина лучше?

— Нет. Возможности, которые у нас есть сейчас, тогда даже и не снились. Просто ведь важно не сколько у тебя компьютерных томографов, а что ты на них делаешь, сколько исследований проводишь и какими мозгами. Вот готовить надо мозги. И это проблема.

— А потом эти мозги не захотят куда-нибудь утечь?

— Если мы будем их хорошо готовить и адекватно оценивать их труд, то не захотят. Если мозги будут знать, что их главная задача – лечить людей, учить более молодые мозги, а все остальные – им в помощь, то не захотят. Например, проект «Московский врач», — это как раз мотивация людей на то, чтобы становиться лучше в профессии. И профессия, конечно же, им ответит. Мои доктора понимают, за что они работают. Поверьте, это немаловажно. Идея – вещь хорошая, но она должна быть чем-то подкреплена. И когда человек на свою зарплату городского врача может взять ипотеку, может хорошо отдохнуть или на важные конгрессы съездить, я понимаю, во что нужно вкладываться.

— Как вы считаете, каков сегодня портрет врача? Врачам верят?

— Хорошим врачам верили всегда. Мы просто оказались в какой-то момент не готовы к информационному буму. Медицина – это был все-таки некий закрытый клуб, каста людей, посвященных во что-то такое, во что все остальные, не врачи, посвящены не были. Может, изначально была беда, что не было информационного сопровождения. Но я надеюсь, что мы достойно из этой ситуации выйдем. Нельзя нас приравнивать к сфере услуг. Мы внутри коллектива можем говорить, что оказана медицинская услуга, но пациент не должен это слово употреблять. Для пациента есть врач, медицина, работа, труд. И в то же время не надо все время кричать, какие мы уникальные, потому что сделали холецистэктомию. Уникальность должна быть в том, что это везде делается правильно и на одном уровне. Это то, к чему сейчас приходит Москва. Сегодня можно зайти в любую больницу, где есть ангиооперационные, и получить абсолютно стандартную по всем международным протоколам валидизированную помощь в любой точке Москвы, холецистит уберут лапароскопически, и делать это будет не профессор, а дежурный врач. Еще лет 5-6 назад это было невозможно. Сегодня пациент поступает и проходит полный скрининг, а КТ делают прямо в приемном. Вот в этом уникальность. А мы забываем про это, очень быстро привыкаем к хорошему.

— Что для вас сегодня Первая Градская?

— Для меня Первая Градская – это тяжелейший сложный экзамен каждый день. Это абсолютная потеря нервов, здоровья, но те секунды радости, когда тебе говорят, что в Первой Градской стало хорошо, ни с чем не сравнить. Я не буду себя хвалить: меня, как старшего сына в семье, все время ругали, мне это привычнее… Так вот, когда я пришел в Первую Градскую работать, меня травматологи просили связать их с урологами. Теперь же они все друг друга знают и все вместе трудятся. Все поняли, что к ним пришел не изолированный перелом бедра, не субтотальный правый коронарный стеноз, а больной, и для этого все должны работать вместе. А чтобы работать вместе, нужно много знать. И нельзя нарушать алгоритмы: нужно добиться того, чтобы хотя бы на 99% соблюдалась дорожная линия. Нас много ругали за эти дорожные карты, стандарты и прочее, но ведь не должно быть разницы, куда ты пришел лечиться, это очень важные документы. Да, планка, которая задается Москвой, очень высокая. Можно относиться к этому по-разному, но факт остается фактом: либо мы соответствуем этому уровню, либо выходим из игры. Поэтому я считаю: если вкладываться, то на 100%, неважно, насколько это сложно, но зато ты понимаешь, для чего ты живешь. Это тоже важно. И это видят твои дети, которые видят тебя очень редко. Это понимает твоя жена-врач, мама-врач, это понимают твои друзья, знакомые. Это понимаешь ты сам.

— Инфаркт молодеет?

 — Дело не в том, что инфаркт молодеет, а в том, что мы с ним делаем, и даже то, что инфаркт стареет. У нас есть пациенты весьма преклонных лет. В больницу им. Давыдовского поступил пациент в возрасте 103 лет, ему поставили стент, и он ушел домой. Человек даже в эти годы имеет право на качественную жизнь. Или вот приехала обычная, неблатная бабушка, ей поставили стент и отпустили.

Сегодня процесс лечения превратился для нас в абсолютную рутину. На одном из марафонов здоровья выявили мужчину с нестабильной стенокардией. Пока мы с коллегой обсуждали насущные вопросы, пациенту открыли артерию и все быстро сделали. Это показатель того, как сейчас работает московское здравоохранение.

Всякое, конечно, бывает. Пациент однажды гневно пишет: «Меня три часа возили!». А на самом деле его  три часа обследовали в приемном отделении. Нельзя же все сразу. Каждый хочет, чтобы у него все было хорошо. И я хочу, чтобы у меня было хорошо, чтобы у меня было лучшее – самое лучшее оборудование, самые лучшие корпуса.

Москва – это не Первая Градская, Первая Градская – это часть Москвы, часть системы. Кстати, что для меня важно, я становлюсь системным человеком. Для врача это сложная история, потому что всякий мнит себя героем. Кто-то работает быстрее, кто-то дольше, и решения, которые мы принимаем, различаются.

— Какая для вас Первая Градская? Чем вы гордитесь как главврач?

— Для меня Первая Градская – просто первая. Это люди и пациенты, где пациенты превыше всего. И все, кто здесь работает, это понимают и разделяют эту позицию. Лечить, учить и сострадать – вот наш девиз. Я горжусь врачами, очень уважаю этих людей.

У нас в планах открытие аритмологии. Это нужно и Москве, и больнице. Одобрение главного кардиолога мы уже получили. У нас одна из самых сильных кардиологий в Москве. Говорю это без всякой ложной скромности. Понимаете, я – кардиолог, но в кардиологии бываю гораздо реже, чем в отделениях хирургии, реанимации, потому что там работают высочайшие профессионалы, мои коллеги и я там никому не пролью свет знаний. Но я знаю, что для такого объема того, что мы делаем для наших больных, нам просто нужно, чтобы там была аритмология. Конечно, нужно исходить из того, что нужно городу.

Мне хотелось бы также немного модернизировать нейрохирургию и вертебрологию. К счастью, через 2-3 года будет построен новый корпус, который удовлетворит все наши желания. И еще мне бы очень хотелось, чтобы оборудование реже ломалось. А вообще, я абсолютно счастливый человек в этом отношении.

— Сейчас много говорят о проекте «Открытая реанимация»…

— Больница – не тюрьма. В Первой Градской пускают в реанимацию. Есть разные ситуации. Иногда пациент и сам не хочет, чтобы его видели в таком виде. К примеру, я устраиваю египетские казни, если вижу, что больные без сорочек. Ширмы очень важны. Но это, по-моему, все естественно. Это все равно, что обсуждать, как мыть руки перед едой. Для всех нормальных врачей это норма.

— А что касается вопроса обезболивания…

— У хороших врачей все всегда есть под рукой. Только пациенты не всегда говорят о своей боли: терпят. А у пациентов ничего не должно болеть, им должно быть максимально комфортно. И их должны вкусно кормить. Помнится мне, как в течение года приглашал к себе нашего начальника пищеблока и кормил его тем, что он готовит.

— Ел?

— Ел. У него выхода не было. А потом, когда я сам лежал в Первой Градской, с огромным удовольствием питался тем, что подавали.

— Все было съедобно?

— Все было вкусно – про «съедобно» мы не говорим. Вкусно должно быть! Когда нас проверяла инспекция, тоже сказали, что вкусно.

Конечно, всегда нужно смотреть, как все функционирует. Ты каждый день идешь на пищеблок, а когда ты придешь (в 7:30 или в 16:00), никто не знает. И нужно везде в больнице бывать. Вот я иду, например, из своего кабинета в реанимацию, а это другая территория, и прохожу всю больницу.

— Верно ли высказывание «Признак академика – это постоянно слушать и учиться»?

— По-моему, признак академика – это хорошее образование, свободное владение, как минимум, одним иностранным языком, умение выслушать и слушать. Я знал и знаю многих довольно серьезных ученых, четырех лауреатов Нобелевской премии, да и я сам рос в академической среде.

— Какой у вас жизненный девиз?

— Каждый раз, когда вам кажется, что вы проиграли, скорее всего, вы в шаге от выигрыша.

Автор: Оксана Плисенкова

Фото: Пресс-служба Первой Градской больницы

zen.yandex.ru

«Все хорошие врачи одинаковы, а вот все плохие — разные» — главврач Первой градской больницы им. Пирогова Алексей Свет

В роду у Алексея Света были вирусологи, неврологи, терапевты, иммунологи, онкологи, гинекологи и сексопатологи. Кардиолог и главный врач Первой градской больницы им. Н. И. Пирогова рассказал Ольге Ципенюк о своей семье, первые сведения о которой появились два века назад, о типично московских болезнях и о том, что такое «хороший врач» сегодня.

Вы коренной москвич?

Еще какой. Первые сведения про нашу семью появились после пожара 1812 года. Но поскольку Москва начиная с XV века горела примерно раз двадцать, не исключено, что мы жили в городе и раньше — просто летописи не сохранились. Так что доказательно наш род известен где-то с конца XVIII века. Во многих москвичах намешано разных кровей, во мне, к примеру, русская, еврейская, татарская, немецкая и французская.

Расскажете подробнее?

Родственники со стороны мамы по женской линии — Карповы и Платовы, донские казаки. Среди них легендарный наказной атаман граф Матвей Иванович Платов, герой войны 1812 года. Прадед по маминой линии был сыном богатых минусинских евреев, дальних родственников Рубинштейна, основателя Московской консерватории. Быть евреем в Минусинске в 1800-каком-то году занятие не для слабонервных, так что потихоньку они начали оттуда выбираться. Прадедушка, Моисей Матвеевич Рубинштейн, уже окончил Казанский университет, был одним из известнейших психологов первой трети ХХ века. Преподавал во Фрайбурге, лет пять назад Рурский университет выпустил полное собрание его сочинений. Был профессором Московского университета и преподавал в университете Шанявского, точнее, это был не университет, а медицинский факультет Высших женских курсов — из него вырос 2-й мед, 2-й Московский мединститут, носящий ныне имя Пирогова. А еще прадед основал Иркутский университет и был его первым ректором.

Как он попал в Иркутск?

Страна послала. Мой дед, который пережил все три революции и Гражданскую войну, рассказывал мне, как они всем семейством туда поехали. Послали-то прадеда создавать университет красные, а ехать надо было в теплушках через белых, через Гражданскую войну. Добирались месяц — родители и четверо детей. Но, слава Богу, когда переехали линию фронта, среди офицеров нашелся папин, в смысле прадедушкин, студент, так что они благополучно доехали до Иркутска.

В каком колене возникла связь ваших предков с медициной?

Она, наверное, никогда не прерывалась. Второй мой прадед, дядя Жорж, Георгий Феликсович Жаке — в какой-то момент наша родословная пополнилась немцами и французами, которые осели в Москве после наполеоновского пожара, — так вот, этот дядя был известнейшим московским гомеопатом. Он был женат на Марии Александровне Дурасовой, актрисе МХАТа, и плевал на советскую власть — имел патент на частную практику, носил галстук-бабочку и ездил на «Победе» с шофером. Терапевт, невролог, в какой-то момент занялся гомеопатией — тогда она еще не считалась продажной девкой капитализма. Я лет восемь назад смотрел его 90-летнюю пациентку, бодрая старушка, только что вернулась с Тибета. Рассказывала, что в начале 1930-х ее, маленькую с диагнозом «туберкулез», привели к дяде Жоржу в Трехпрудный переулок: «А он сказал: “Нет никакого туберкулеза”, — и дал горошки». Так что я с уважением отношусь к своей медицинской родне.

По отцовской линии тоже были врачи?

Папина фамилия Свет — редуцированная от Свет-Молдавских. И Молдавские, и Светы были богатыми купцами, харьковскими и полтавскими. В Полтаве до сих пор стоят два сиротских приюта, построенных моим прадедом. Прабабка по папиной линии, баба Женя, Евгения Давыдовна Свет-Молдавская, имела редкую по тем временам специальность — гинеколог-сексопатолог. Профессор, доктор наук, она принимала в единственном на всю Москву психоэндокринологическом диспансере на Арбате. Я очень ее любил.

Узкие специалисты приходят к терапевту и говорят: «Слушай, мы, конечно, левую ноздрю отлично сделали, но в целом здесь что-то не так».

Ее младший сын, мой двоюродный дед Георгий Яковлевич Свет-Молдавский, тоже довольно известная фигура: вирусолог, онколог, иммунолог, членкор Академии медицинских наук, лауреат Госпремии, работал в онкоцентре на Каширке. Основоположник теории канцерогенеза в нашей стране, он был учеником выдающегося вирусолога Льва Александровича Зильбера.

Затем медицинская династия продолжилась.

Отчасти, потому что папа не медик, папа — физик. А вот мама у меня врач, очень хороший доктор.

Она ведь тоже кардиолог?

Это я «тоже кардиолог». Да, мама много лет проработала в кардиоцентре.

Это она убедила вас в выборе профессии?

Я хотел быть артистом. Но мальчик из приличной семьи артистом быть не может: сначала научись делу, хоть на макаронной фабрике поработай, а потом кривляйся. И я благодарен маме за эту жесткость.

По основной медицинской специальности вы кардиолог, но называете себя терапевтом. Почему?

Потому что терапевт — главная специальность, матрица, с которой все начинается. Узкие специалисты приходят к терапевту и говорят: «Слушай, мы, конечно, левую ноздрю отлично сделали, но в целом здесь что-то не так». В идеале терапевт — потому-то он и называется по-английски GP, general practitioner, врач общей практики — должен видеть общую картину.

Что умеет западный GP, чего не может отечественный терапевт?

Хороший вопрос. У европейских, американских GP совсем другая система образования — в цивилизованном мире эта специальность предполагает три-четыре года резидентуры. Наша система медицинского образования была хорошей калькой с немецкого классического образования — пока были живы и преподавали еще те люди. Сейчас многое изменилось и, увы, не к лучшему. Западный студент изучает все очень серьезно. Медицинский институт в любой стране — вуз с самым высоким конкурсом баллов и аттестатов. Учишься, сдаешь экзамены, чего-то не сдать — нельзя. Один раз можно пересдать, второй — с большим трудом, а третьего раза просто не будет. Важно еще и то, что человеку, который пришел учиться, дают направление в рамках общей картины, общего поля знаний. Биохимия, анатомия, физиология, гистология: проходят печень, тут же труп, тут же печень рассматривается комплексно с точки зрения всех этих областей медицинского знания. А у нас печень изучают сначала на анатомии, потом отдельно на гистологии, потом на физиологии, потом на биохимии, проходя одно и то же четыре раза под разным соусом. А информация лучше усваивается, когда знания систематизируются и даются комплексно.

Вы сказали, что наша система медицинского образования была хорошей. Почему в прошедшем времени?

Я окончил институт в 1995 году, когда система еще работала — учили нас хорошо и достаточно жестко. А потом за лозунгами как-то потерялся смысл профессии. Сегодняшние студенты, мне кажется, перестали понимать, как они потом будут работать, а главное — зачем и как они должны учиться, читать книжки, изучать язык. Врач без английского — это нонсенс, но спросите сегодня у двадцати членов Российской академии медицинских наук, кто из них знает английский язык — боюсь, результат нас разочарует. Вот Дмитрий Пушкарь, главный уролог Российской Федерации, врач с мировым именем — высочайший профессионал только по одной причине: он не устает учиться. Когда всемирно известный уролог Пушкарь едет на конгресс, он сначала дает собственную лекцию или мастер-класс, а потом сидит на всех сессиях, слушает и записывает — это доктор, который учится всю жизнь. Если хочешь стать врачом в России, надо очень много работать самому.

Вопреки системе?

Не совсем. Просто в Америке система от тебя очень много требует, а здесь ты должен пахать сам, как бы без надзора. При этом не надо никого идеализировать — мои доктора периодически ездят на совместные проекты с университетской клиникой города Нэшвилл в штате Колорадо и говорят: «Тамошние резиденты часто очень средние врачи, но да — у них огромный объем базовых знаний».

Быть врачом в столице — привилегия или дополнительная нагрузка? И что за экзамены ввели для получения статуса московского врача?

В нашей профессии не бывает привилегий без дополнительной нагрузки. А экзамен на статус московского врача — это квалификационный тест. Не берусь его оценивать, как это делают многие мои уважаемые коллеги.

Я познакомил урологов с реаниматологами, травматологов с педиатрами, онкологов с гинекологами.

К сожалению, здесь проявляется свойство советского человека — сначала все раскритиковать, как в анекдоте, где человек играет на скрипке, танцуя на канате под куполом цирка, а зритель говорит: «Ну это не Ойстрах». Наверное, сразу Ойстрахов мы не получим, но если можно выделить умных, инициативных, трудолюбивых — почему нет? Почему не заполучить себе в больницу людей, которые знают в три раза больше, чем среднестатистический доктор?

В Москве без этого нельзя работать?

Можно. Но сданный экзамен дает приоритет: к примеру, при назначении заведующего отделением у такого специалиста заведомо больше шансов получить должность.

В Первой градской много врачей, сдавших этот экзамен?

Достаточно — урологи, хирурги, анестезиологи.

Что изменилось в Первой градской с момента, как вы ее возглавили? Можете похвастаться.

Хвастаться не буду, потому что я реалист. Она очень большая, наша больница. Большая во всех смыслах: 4 тысячи сотрудников, из них 800 врачей, 2 тысячи человек среднего медицинского персонала. А еще восемь женских консультаций и родильный дом. И все это размещается на 28 гектарах, где больше 30 корпусов, из которых 20 — памятники архитектуры. А значит, чтобы вбить гвоздь, ты должен получить разрешение чуть ли не марсианского трибунала. Я работаю в Первой градской шесть лет и точно знаю, что нельзя успокаиваться и радоваться, надо все время искать недостатки. Если говорить о конкретных вещах, которые появились с моим приходом, которыми я действительно горжусь, это в первую очередь современная информационная система, это «реанимация входа» — больных в тяжелом состоянии сразу везут в реанимационное отделение, минуя приемный покой. Мы выстроили правильную логистику, и вот результат: летальность в первые сутки поступления пациента снизилась втрое.

Что изменилось с вашим приходом для врачей?

Когда я пришел, то с удивлением обнаружил, что никто никого не знает. На второй неделе после моего вступления в должность позвонил однокашник, который работает у нас в реанимации: «Леш, познакомь меня с урологами, что-то я неважно себя чувствую». — «Милый, ты здесь двадцать лет работаешь». — «Да я не знаю никого». Я познакомил урологов с реаниматологами, травматологов с педиатрами, онкологов с гинекологами. Теперь больного обсуждают все вместе, все друг друга знают, все знают, кто хороший, кто плохой.

А зачем вы держите плохих?

Потому что сложнее всего уволить человека с государственной должности и потому что есть жалость, обыкновенная человеческая жалость. Хотя через год моего главврачества мне сказали: «Вы, Алексей Викторович, такой добрый и мягкий, за этот год из больницы уволили больше людей, чем трое ваших предшественников». Да, приходится иногда увольнять профессионалов. Вот завтра у нас будет неприятный разговор с доктором — неплохим — о его отношении к пациентам. Наш девиз — учить, лечить и сострадать. Но вот что на первом месте? Если дурак сострадает — это опасно. Если безжалостный лечит — иногда получается хорошо. Тут очень все сложно.

Что было самым сложным, когда вы вступили в должность?

До Первой градской я был главврачом в 63-й больнице: через год после моего прихода там появилась компьютерная сеть, заработала медицинская информационная система. Там было всего три корпуса, я их обегал за 40 минут, а дальше не знал, что делать, поэтому бросался лечить больных. Когда я пришел сюда — как мне сказали, в лучшую больницу Москвы — мне какой-то седой старик с утра подал большие бумажные листы. Спрашиваю: «Это что такое?» — «Отчет по больнице». Я тогда собрал своих заместителей, сказал: «Давайте вы мне хоть на электронную почту будете писать, что происходит». А сейчас с утра прихожу, нажимаю на клавишу и вижу полную картину: больные, склад, деньги на счетах, аптека — вся жизнь больницы перед глазами.

То есть до вас больница была информационными джунглями?

Нет, но мой предшественник решал более глобальные задачи, я подключился на этапе, который требовал конкретных действий. Главная проблема — информационные джунгли в головах. Можно сколько угодно говорить «опыт нашей клиники…  опыт нашей кафедры… », но помимо вашей клиники и вашей кафедры есть огромный мировой опыт, конвертирующийся в клинические рекомендации, которым подчиняется доказательная медицина. И только тот, кто готов этот мировой опыт изучать, может быть хорошим врачом.

Вот мы с вами сейчас здесь сидим, а у меня в психосоматическом отделении, где раньше больных привязывали к кроватям, играет квартет Башмета.

Я поощряю молодых, я уважаю стариков, если они учатся. Это каждодневный процесс, и это заслуга самих людей — мне в этом смысле нечем гордиться. Хотя на самом деле скромничаю — наверное, есть чем. Мне приятно, что люди не опускают глаза, когда я иду по территории — каждый знает, что прежде всего я врач, хоть и главный. Мы все коллеги: врачи, сестры, санитары, технический персонал, мы нужны друг другу, нужны пациентам, здесь нет места чванству, мы одна команда. Я обедаю — если удается выкроить время — в столовой для персонала. Я лечился как пациент в своей больнице: когда лечат, побаиваясь, часто получаются всякие косяки, а со мной все было хорошо. Но если честно, все эти эпитеты, которыми награждают больницу: «лучшая», «выдающаяся» — ужасно раздражают. И я бы не связывал эти определения с собой — Первая градская до меня двести лет работала и будет работать после меня.

Вы готовы сказать, что в Первой градской плохо?

Да, конечно. Мы мало работаем над эмпатией — это необходимо, но дается очень нелегко. Хотя делается то, что раньше казалось невозможным: вот мы с вами сейчас здесь сидим, а у меня в психосоматическом отделении, где раньше больных привязывали к кроватям, играет квартет Башмета. Живьем, не в записи, они приезжают к нам регулярно. Людей, которые годами были практически изолированы в психоневрологических учреждениях, стали выводить гулять, ими стали заниматься. Ведь люди с когнитивными проблемами болеют еще чем-то — пневмонией, гастритом, чем угодно. И их надо лечить. Только мы забываем, что этот ментально нездоровый человек все 30 лет своей жизни провел в психоневрологическом интернате, потому что высокодуховные мама и папа от него отказались, а это мог быть обычный ребенок с ДЦП. Нормальный, но его сразу заточили в интернат, где среда и лекарственные препараты превратили его в то, что мы видим сегодня. Мы научились правильно их кормить — и это целая наука. У нас в больнице свой клинический фармаколог, который рассчитывает им питание: они вдруг начинают есть, когда вкусно, когда сладенькое. Эти люди, которые никогда никому не будут нужны, у нас получают полноценное лечение и питание, самые дорогие антибиотики и лучшие питательные смеси.

Что происходит в других отделениях?

Стариков с переломом шейки бедра у нас оперируют в первые 24 часа.

То есть стереотип, что в России стариков с такой травмой не оперируют, не про вас?

Нет медицины российской, американской, таиландской, есть правильная и неправильная. Стереотипы — страшное дело, стереотип — это безграмотность. Вот приезжает старик, который сломал шейку бедра: «Ах, как же его оперировать, у него же инфаркт был». Когда? Двадцать лет назад! И что, старику теперь умирать?

Какова ситуация с остальными распространенными заболеваниями?

В Москве практически решена проблема острого коронарного синдрома — инфаркта миокарда. Построена сеть сосудистых центров, которая эту проблему сделала будничной. У нас в больнице в год выполняется порядка двух тысяч чрескожных коронарных вмешательств — стентирований. По эндоваскулярному лечению инсульта мы и количественно, и качественно одни из первых в городе. Надеюсь, через какое-то время будет совершенно другая логистика по онкологии — вокруг нее очень много споров. Я считаю, что в этом плане нужно смотреть, как живет цивилизованный мир, не нужно ничего изобретать.

«Другая логистика по онкологии» — это что?

Это разумная диагностика. Когда перестанут загонять на диспансеризацию сто тысяч человек, чтобы найти два случая рака — потому что десять пациентов, у которых уже есть симптомы, не попадут к онкологу, который в это время искал два случая среди ста тысяч.

То есть вы считаете онкологическую диспансеризацию бессмысленной?

Повальную — да, она ничего не меняет ни в выживаемости, ни в летальности. Надо делать определенные тесты, которые позволят выявлять проблемы посимптомно.

А диспансеризация, стало быть, оттягивает технические и профессиональные ресурсы?

Да, я так считаю. Понимаю, что в сегодняшней российской ситуации она чем-то полезна, но это промежуточный этап. Пройдя его, мы поймем, что нужна не диспансеризация, а конкретное скрининговое обследование для конкретных групп населения в конкретном возрасте. Сейчас все помешались на раке груди, на генетической экспертизе. Ты молодой девочке 25 лет говоришь: «У тебя, скорее всего, будет рак груди», — и жизнь ее закончена, она все время думает: «Как жить? Будет — не будет? Удалять — не удалять?» А ведь все раки груди за исключением крошечной доли очень редкого трижды негативного рака растут медленно, они все курабельны. Есть виды рака, который надо только наблюдать — его вообще не надо лечить. Но для этого в стране должны измениться мозги. Не надо совершать революцию, надо просто правильно работать — у нас масса грамотных онкологов, которые рано или поздно будут услышаны.

Протокол, по которому работает онкологическое отделение Первой градской…

Ничем не отличается от протокола отделения общей онкологии в Ларнаке или в Дюссельдорфе. Проблема в том, что все хорошие врачи одинаковы, а вот все плохие — разные. Потому что каждый плохой приходит со своим «а не попробовать ли нам… ». Ты что, в виварии, что ли — «попробовать»?! Пробовать не надо, надо знать.

Лучшая мотивация для врача, как ни странно, азарт. Невероятное удовольствие, когда решаешь проблему, которую не мог решить раньше.

Именно поэтому у нас в Первой градской полноценный онкологический board, куда входят морфолог, хирург, «лучевик» — радиотерапевт, химиотерапевт, онкопсихолог, реабилитологи. Все решения принимаются только коллегиально, с учетом самых современных рекомендаций. Важно, что именно в направлении онкологии правительство Москвы сейчас ведет титаническую работу, анализируя и перестраивая систему диагностики и лечения.

Первая градская — большая больница большого города. Какие заболевания вы назвали бы болезнями мегаполиса?

Почти все болезни сегодня так или иначе касаются малой психиатрии. Стресс мегаполиса рождает неврозы, а дальше подключаются терапевты, гастроэнтерологи, кто угодно. Девяносто процентов всей гастроэнтерологии — это психиатрия. Ты не можешь есть, ты почему-то боишься покакать — и закручивается клубок. Решение одно — надоевшее всем слово «мультидисциплинарность». Сегодня врачу в одиночку, как это было при Антуане де Сент-Экзюпери или при Булгакове, сложно лечить больного — несколько специалистов просто обязаны быть в контакте.

Как это проявляется на уровне рутинной жизни больницы?

У меня работают блестящие специалисты, которые публикуются в самых элитных американских и европейских профессиональных журналах. Я не люблю слово «лучший» — не надо быть лучшим, надо быть в тренде современной медицины. Вот эти 50–60 человек — они в тренде, и они ответственны за принятие решений. Они говорят: «Того больного с низкими эритроцитами мы покажем гематологу, а вот этого, с такими же низкими, не покажем, потому что сами знаем причину». Лучшая мотивация для врача, как ни странно, азарт. Невероятное удовольствие, когда решаешь проблему, которую не мог решить раньше, когда своими мозгами доходишь до диагноза. А когда мы чего-то не знаем, даже в свете очень высоких компетенций врачей Первой градской, то знаем, у кого спросить. Потому что у нас модно учиться — не для меня и даже не для себя, а для больных.

С каким ощущением вы каждое утро идете на обход?

С одним желанием — чтобы всем, кого я видел вчера, стало лучше. И чтобы все, кто поступил сегодня, тоже имели этот шанс. Вот сегодня утром захожу в палату: лежит мальчик, в сознании, дышит. «Обстоятельства травмы?» — «Столкнулся с электричкой». — «Что?!» — «Переходил железнодорожные пути, слушал музыку в наушниках». Слава Богу, машинист в электричке, видно, был без наушников, успел затормозить — мальчика просто отшвырнуло, сломал несколько ребер. Вот в чем родился этот парень? В рубашке? Нет — в зипуне, в водолазном костюме, в космическом скафандре! Уж не знаю, что его уберегло, когда он слушал свое «умца-умца», переходя железную дорогу.

Не секрет, что в Первую градскую часто попадают именитые пациенты. Это осложняет работу больницы или помогает ей?

Большая часть этих людей попадает, минуя меня — они идут к тем врачам, которых знали задолго до моего прихода. Недавно один известный человек позвонил: «Мы у тебя проверялись, ты даже не знал. Все отлично, спасибо — у вас еще не Германия, но уже не Греция». Помогает ли это больнице репутационно? Не знаю, у меня нет галереи фотографий с выздоровевшими знаменитостями. Есть такое правило — когда человек болеет, у него ничего нельзя просить. Если он сам что-то предложит, когда встанет на ноги — хорошо, но такого пока не было.

Что предложит? «Давайте, я побелю вам корпус?»

Кстати, не мешало бы. После смерти артиста Дурова мне приятель сказал: «Леша, перестань артистов хоронить». Ведь люди приезжают не только выздоравливать — иногда, увы, приезжают и умирать. Но в этой ситуации они знают: мы сделаем все, чтобы этого не случилось, а если случилось, то произошло не больно и достойно. Я спрашивал у жены Эльдара Рязанова: «Почему вы не привезли его к нам умирать?» Она сказала: «Два раза он уходил от вас на своих ногах. В этот раз надежды не было, и я не хотела, чтобы ваша больница ассоциировалась с его смертью».

Вы были ей благодарны?

Я спокойно к этому отношусь. Мы, как вы правильно сказали, большая больница большого города — к нам везут шоки, сепсисы, попадания под электричку, падение с 21-го этажа, суициды. У нас средняя годовая летальность — 2,5 процента, что совсем невысокий показатель, особенно с учетом коморбидности — когда у человека несколько заболеваний с общим патогенетическим механизмом. Мы ставим на ноги 70 тысяч человек в год, а вместе с амбулаторными отделениями — 400 тысяч.

Главный кошмар главврача?

Пожар.

Очень понятный ответ. А чего вы как главный врач больше всего хотите?

Желание примитивное, даже скучное: хочу, чтобы закончились ремонты, которые идут сто лет, хочу нового оборудования. А людьми я очень доволен — и врачи у нас хорошие, и пациенты.

Фото: Сергей Киселев/АГН «Москва»

moskvichmag.ru

Интервью

Для москвичей (и не только) Первая Градская – больница особая. С травмой, с аппендицитом, с грыжей, с инфарктом, с варикозом многие стремятся попасть именно сюда. Ежегодно экстренную и плановую медицинскую помощь здесь получают более 60 тысяч человек.

О буднях больницы, о том, как здесь работается и как лечится, рассказывает ее главный врач Алексей СВЕТ.

- Алексей Викторович, что, на ваш взгляд, отличает Первую Градскую от других многопрофильных клиник?

- Более, чем двухвековая преемственность клинических школ, которая основана на принципе «лечить не болезнь, а больного», генетика стен, которая лишает нас права на непрофессионализм, на халтуру, на равнодушие…

Сейчас любят слова «уникальный», «беспрецедентный». Для меня, например, уникальность заключается в том, что в любом стационаре Москвы сегодня можно в 2 часа ночи сделать пациенту КТ. Мне же еще очень важно, что в стенах Первой Градской не только сделают пациенту КТ, но и поймут, для чего они его сделали и объяснят мне, почему они его не сделали (потому что, может быть, его и не надо было делать). Думающий врач – это очень важно. Это один из основополагающих, краеугольных камней медицины.

- Первую Градскую вы возглавили в 2013-м году. Что за это время здесь изменилось?

- Никаких революций я не совершал, я постарался сделать так, чтобы все 28 её корпусов, все 4000 её сотрудников зажили, как единый организм. У нас кардиологи не боятся посоветоваться с реаниматологами, а реаниматологи – с хирургами. Слова «учитель» и «учиться» в Первой Градской имеют сакральное значение. Если ты чего-то не знаешь, спроси! Потому что, если ты не спросишь, будет страшнее.

Вроде бы, это очевидные вещи, как и то, что с больным нужно разговаривать вежливо, потому что человек попал не в самую лучшую жизненную ситуацию, потому, что ему больно. Но можно об этом говорить, а можно это делать. Так вот, весь труд блестящих, замечательных врачей Первой Градской направлен на то, чтобы доказывать всё это каждый день своей работы.

- Что в Первой Градской лечат лучше всего?

- Мы лечим все, потому что у нас – городская, скоропомощная больница, в которой на высоком уровне должны быть представлены врачи всех медицинских специальностей.

Сегодня, получая медицинскую помощь в Первой Градской, вы можете быть уверены, что точно такую же помощь вы бы получили в любом госпитале Европы. Это артериальная сосудистая хирургия, флебология, травматология и ортопедия, ревизионное протезирование, кардиология, динамично развивающаяся урология… Это восстановительная медицина, те самые инструкторы ЛФК, которые творят чудеса в контакте с неврологами, кардиологами, логопедами.

- Говорят, у вас успешно лечат и онкологических больных. Зачем это многопрофильной городской больнице? Разве в Москве мало онкологических стационаров?

- Онкология – это такая же часть клинической медицины, как и любая другая. И уж коли Первая Градская позиционирует себя как совершенно гибкий, поливалентный госпиталь, не лечить онкологию здесь было бы странно.

Но онкология – это не только хирург. Это команда, это несколько ключевых компетенций в области диагностики, патоморфологии, хирургии, химиотерапии, а при необходимости – лучевой терапии. По-другому за онкологию браться нельзя. По каждому такому пациенту у нас в больнице собирается онкологический совет, который включает в себя всех этих специалистов. У нас есть урологи, которые занимаются онкоурологией, у нас есть химиотерапевт, адекватная морфологическая лаборатория, блестящая хирургическая команда. У нас есть договор с очень серьезной радиологической поддержкой (лучевой терапией). Поэтому да, когда речь идет об онкологии, мы стараемся ответить на все вопросы.

Не так давно к нам в больницу поступила женщина с инфарктом и с кровотечением из распадающейся опухоли почки. Она ездила по разным больницам, и нигде ее не решались брать. Когда она попала в Первую Градскую, мы собрали урологов, кардиологов, анестезиологов-реаниматологов, онкологов, химиотерапевтов. Оценив риски, у нас блестяще эту пациентку прооперировали и потом замечательно пролечили. Я называю это ответственностью, на которой, как мне кажется, и должна держаться медицина.

- В одном из интервью вы признались, что первое, с чего вы начали, когда пришли в Первую Градскую – с обезболивания пациентов. Почему?

- Потому что первое правило в любой клинической ситуации, первое, что ты должен сделать – снять боль. Первый вопрос, который я задаю пациентам в реанимации: «Болит»? И если он говорит «болит», нужно понять, почему. Больным больно быть не должно!

- Вам многое удалось. А чего пока не удалось? Чего хотелось бы?

- У меня очень простые желания: мне хочется, чтобы всех наших пациентов вкусно кормили, чтобы у нас были палаты на 3-4 человека, потому что больница – это такая же

часть жизни, как и любая другая, и она должна быть комфортной. Мне очень хочется, чтобы нам построили новый корпус, и чтобы в хорошем состоянии были старые корпуса, которые делают ауру этого места, чтобы у нас появилось отделение хирургической инвазивной аритмологии, которое так нужно городу. Мне хочется, чтобы молодые врачи много знали, а пожилые не беспокоились о том, что их ждет. Мне не просто этого хочется. Мы обязательно это сделаем!

Беседовала Татьяна Гурьянова

gkb1.ru

Главный врач знаменитой Первой градской больницы Алексей Свет дал «Нашей Версии» эксклюзивное интервью

Помните эти классические сцены в зарубежных фильмах про врачей? «Скорая» везёт «тяжёлого» больного, на входе его уже встречает бригада специалистов, которые тут же кладут его на операционный стол и вытаскивают из «лап смерти». Вымысел режиссёров? А вот и нет. Реальность! Причём наша, московская.

В рекордные сроки в столице была развёрнута «инфарктная сеть». Это 24 сосудистых центра, работающих в структурах городских многопрофильных стационаров, которые рассредоточены по всей территории мегаполиса. Благодаря чётко выстроенной системе экстренного реагирования и быстрой доставки пациента в клинику больничная смертность от острого инфаркта миокарда с 2011 года снизилась в 3 раза. Сейчас по аналогии с «инфарктной сетью» в Москве формируется «инсультная сеть».

Одной из клиник, в которой сегодня работает сосудистый центр, стала знаменитая Первая градская. О том, как работает «инфарктная сеть» и как удалось добиться поистине фантастических результатов по снижению больничной смертности от острого коронарного синдрома в Москве, корреспондент «Нашей Версии» беседует с главным врачом ГКБ № 1 им. Н.И. Пирогова к.м.н. Алексеем СВЕТОМ.

фото: Кирилл Журавок

– Алексей Викторович, для чего нужна именно «инфарктная сеть»? Разве нельзя людей с инфарктом просто лечить в кардиологических отделениях городских больниц?

– Раньше, когда у человека случался инфаркт миокарда, пациент был обречён на длительное лечение в больнице. И только потом, где-то в федеральной клинике – в кардиоцентре, или Институте им. Бакулева, или в Институте трансплантологии – ему уже в плановом порядке делали операцию.

Были ситуации, когда пациенты не доживали до операции. Ведь если пластику сосудов не сделать вовремя, человек умирает. Есть некие признанные во всём мире понятия эффективности работы кардиологической службы. «Боль-баллон» – это время от начала загрудинных болей, начала приступа, до момента, когда в коронарную артерию врачи вводят специальный баллон, который её раздувает, и дальше ставится стент. Во всём мире этот показатель где-то 60–70 минут. До 2011 года в Москве на 11 млн человек был только один центр интервенционной кардиологии, ну и ещё несколько больниц, где теоретически могли это сделать. Про экстренную пластику сосудов, или, как их ещё называют, спасительные пластики (когда открывается инфаркт-связанная артерия. – Ред.), на городском уровне вообще никто не думал. Смертность от сердечно-сосудистых заболеваний, по статистике ВОЗ, самая большая. Мы это повторяем как мантру. Но это же конкретные живые люди. И тут я говорю не кривя душой: то, что удалось сделать московскому правительству и лично Леониду Михайловичу Печатникову (заммэра по вопросам социального развития. – Ред.) – это беспрецедентно. Москва за пять лет продемонстрировала совершенно ошеломляющие результаты по созданию именно «инфарктной сети». Раньше такое было невозможно в принципе. Сегодня к нам поступают пациенты в состоянии кардиогенного шока – раньше летальность при этом грозном осложнении инфаркта составляла 97% – и уходят живыми и здоровыми.

По теме

Главное – не что у нас есть, а что мы на этом делаем

– Что было необходимо для создания сети? Новое оборудование? Что ещё?

–Непосредственно «инфарктная сеть» была смоделирована, когда было закуплено оборудование и когда оно начало работать. Я работаю в больнице с 2013 года. Когда я пришёл, в ней было два ангиографа. Но мало иметь оборудование. Ангиограф должен работать 24 часа в сутки. А это значит, должны быть и врачи, у которых за спиной более полутора сотен коронарографий. Врачи должны сами сделать пластику и сами поставить стент. Но ведь нужны ещё и стенты, и это ещё должно входить в страховой стандарт, чтобы ОМС это оплачивало. Это многоцелевая, многофакторная задача. И в принципе европейские страны её решали десятилетиями: там соответствующая концепция была принята в конце 1990-х – начале 2000-х, сразу после того, как комплексные исследования показали, что стентирование не менее эффективно, чем аортокоронарное шунтирование. В Москве эта гигантская работа была проделана всего за три года.

В нашей больнице построили региональный сосудистый центр. Упакованный, оборудованный. Представьте: заезжаете в приёмное отделение, через две минуты – уже в «шоковой», которая полностью приспособлена для решения сложнейших задач интенсивной терапии и реанимации: от дефибриллятора до внутриаортального баллонного контрпульсатора.

Дальше по коридору – здесь МРТ, здесь КТ, а здесь уже катетеризационная лаборатория, катлаб, как мы называем её сокращённо. Всё в одном месте. У нас два томографа компьютерных и два МРТ – они работают 24 часа в сутки семь дней в неделю!

Дальше пациента на лифте поднимают в кардиореанимацию. Если случился инсульт, то больного даже никуда не поднимают, потому что инсультная реанимация, как более тяжёлая, прямо там же, на 1-м этаже.

У нас есть всё. Но самое главное – не что у нас есть, а что мы на этом делаем. Понимаете? Не сколько у нас томографов, а сколько на них сделано исследований. И так во всех клиниках «инфарктной сети». Так работают все. Вот почему мы за такой короткий срок наблюдаем такое снижение летальности. И Москва сейчас в мировых «кардиологических чартах» звучит как что-то специальное.

Жесточайшим образом была прописана вся логистика

– Понадобилось ли для этого дополнительно обучать врачей или уже были готовые специалисты?

– Это мне, врачу, который всю жизнь проработал в университетской клинике Первого меда под руководством профессора Абрама Львовича. Сыркина, всё было понятно сразу. Но в городе обучали и врачей «Скорой помощи», и врачей приёмных отделений, и врачей поликлиник – обучали всех. Им читали лекции на местах, давали алгоритмы действий. Обучение было постоянным и под эгидой главного кардиолога Москвы.

Врачи проходили стажировки и у нас, и за границей в симуляционном центре. Ведь если ты интервенционный кардиолог, ты должен уметь делать пластику. А ещё нужно было начать выявлять ишемическую болезнь в поликлиниках. А для этого нужно делать нагрузочные пробы, и надо было сделать так, чтобы врачи поликлиник не боялись их делать, чтобы они их правильно трактовали. Это всё гигантская кухня.

фото: Кирилл Журавок

– Какова роль врачей «Скорой помощи» в этой системе?

– Врачи «скорой» должны поставить диагноз и в ряде случаев дать нагрузочную дозу антитромбатического препарата. А ещё «скорая» должна максимально быстро доставить больного в ближайший катлаб. Жесточайшим образом была прописана вся логистика, все движения врача и пациента. Есть симптоматика, «скорая» ставит диагноз, даёт необходимые препараты, и больной приезжает уже подготовленным для немедленной пластики в клинику. Сегодня «скорая» доезжает за 8–12 минут! Потому что она знает, как ехать, куда ехать.

Логистика и единая информационная система – это важнейшие моменты, которые были учтены и совершенно правильно поставлены. И эта система, по сути своей, беспрецедентна и для России, и для такого мегаполиса, как Москва.

Акцент

– Алексей Викторович, можно ли сказать, что «инфарктная сеть» – это ноу-хау Москвы? Или нечто подобное есть и за рубежом?

– Все хорошие клиники похожи. Есть время «боль-баллон» – и оно должно неукоснительно соблюдаться. Как ты этого добьёшься – это уже твоё дело.

В Москве есть несколько ноу-хау. Это информатизация, единое информационное поле. Это вызывает интерес у зарубежных коллег. Плюс идеально отлаженная логистика, ну и, конечно, рекордно короткие сроки, в которые всё это было построено и отлажено.

Для нас, врачей, новое ещё и то, что отныне эти вопросы находятся в фокусе внимания не только отраслевого сообщества, но и в фокусе внимания городского руководства.

фото: Кирилл Журавок

Через неделю пациент выходит из больницы

– Каков средний возраст ваших пациентов?

– Где-то 78–80 лет. Вот сейчас мы поставили стент в ствол левой коронарной артерии бабушке 94 лет. И она ушла домой. Так что наши пациенты – это в основном уже очень пожилые люди, люди с патологиями, у которых раньше просто не было бы шансов. У нас смертность от инфаркта была 20%, это каждый пятый! И это в XXI веке! А сейчас я уже получаю нагоняй, если у меня 7,8%. А стенты в ствол левой коронарной артерии? Раньше это только аортокоронарное шунтирование. А сегодня у меня это делает почти каждый дежурный врач.

И при неосложнённом инфаркте человек уже на 4–7-й день выходит из больницы.

– Кто ведёт пациента после того, как он выписывается из больницы?

– Каждый пациент получает исчерпывающие рекомендации. Диета, нагрузки, приём препаратов, факторы риска, контроль гипертонии.

Дальше за этими пациентами надо следить в поликлиниках, чтобы они правильно принимали препараты, очень жёсткий протокол.

Наши поликлиники работают, они стараются, и у них обязательно получится. Потому что они находятся под постоянной заботой главных специалистов. И это не слова. Это дела.

– Известно, что болезнь всегда проще предупредить, чем лечить. Есть ли какие-то общие рекомендации для тех, кто следит за своим здоровьем?

– С определённого возраста каждый человек должен знать своё артериальное давление, свой уровень холестерина и глюкозы. Знать свой вес и что-то с этим делать. Если вы будете хотя бы 40 минут в день ходить пешком – это уже снижение риска возникновения инфаркта. Раз в год сдавать анализы, проходить диспансеризацию согласно своему графику – тоже вещь полезная. Каждый должен знать, что, если вдруг при быстрой и не очень быстрой ходьбе вы начали испытывать какую-то одышку, которая проходит, когда вы останавливаетесь, если вдруг при нагрузках начинаются давящие боли в области загрудины, надо пойти к врачу.

Не надо бегать к врачу как на работу, нет. Но пациент должен про себя знать. Это повышение личной ответственности пациента.

Кстати

В этом году в Москве открылись первые кабинеты вторичной профилактики инфарктов и инсультов. В тестовом режиме они работают уже в нескольких поликлиниках. Предполагается, что кабинет вторичной профилактики будет работать в центральной поликлинике каждого округа столицы. Приём будут вести самые квалифицированные кардиологи из 46 столичных амбулаторных центров. Кабинеты оснастят современным оборудованием для диагностики. В поликлинике будет доступно оборудование для нагрузочных тестов, ультразвуковые аппараты, а также возможности для определения параметров свёртывания крови, необходимые для подбора пациенту противосвёртывающей терапии.

Успеть в «золотой час»

– В ближайших планах – создание «инсультной сети». Когда она будет запущена и сколько клиник в неё войдёт?

– Больной с инсультом – это больной, которого плохо лечили кардиологи, которые не следили, к примеру, за его фибрилляцией предсердий.

Ишемический инсульт – это либо спазм, либо тромб, севший на бляшку, закрывает просвет сосуда. Геморрагический – это кровоизлияние, разрыв сосуда. С геморрагическим пока, к сожалению, мало что можно сделать. Только профилактика.

А вот при ишемическом инсульте, например, у нас в Первой градской только за последние три месяца было пять успешных тромбэкстракций.

Тут вот какая история, и это во всём мире так – будь ты хоть в Швейцарии, хоть в Америке – доля успешных тромбэкстракций где-то 5–7%.

Ты должен успеть в «золотой час» – это три часа – провести тромболизис и, если есть возможность, провести тромбэкстракцию или тромбоаспирацию (когда через специальное устройство тромб «высасывается» в специальный мешочек) и извлечь тромб.

У нас был случай: «скорая» привезла пациента с Красной площади. Он приехал с тяжелейшим инсультом. Был проведён и тромболизис, и тромбэкстракция, вся симптоматика грубой плегии регрессировала в течение шести часов, а уже на четвертый день он летел домой в Германию.

В «инсультной сети» будет поменьше центров. Пока восемь больниц, куда Департаментом здравоохранения закупается оборудование для проведения этих высокосложных процедур. Катетеризационные лаборатории, ангиографы, томографы у нас уже есть. Я думаю, что вот-вот уже будет приказ Департамента здравоохранения, и мы начнём работать системно. Это тоже очень амбициозная задача, потому что и сам процесс тромбэкстракции довольно сложный. Но когда ты видишь первые результаты, этим хочется заниматься. Это действительно фантастика. Это то, чего ещё несколько лет назад даже представить себе было нельзя.

И хотелось бы ещё раз подчеркнуть, что если бы не мэр Москвы Сергей Собянин, который поставил эту задачу перед возглавившим тогда Департамент здравоохранения Леонидом Печатниковым (ныне – заммэра по вопросам социального развития. – Ред.), ничего бы этого не было. Понимаете?

Наша справка

ГКБ № 1 им. Н.И. Пирогова, известная всем москвичам как Первая градская, – старейшее лечебное учреждение Москвы. Своих первых пациентов больница приняла ещё в июле 1802 года. Пациентами Первой градской (в то время Голицынская больница) были люди из самых бедных, социально незащищённых слоёв общества. С каждым годом количество мест в больнице росло, а уже в 1803 году при больнице открыли богадельню для неизлечимо больных. Также в помещении лечебницы проходили светские приёмы со сбором благотворительных пожертвований.

В этом году ГКБ № 1 отмечает своё 215-летие. Сегодня это суперсовременное лечебное учреждение, осуществляющее диагностику и лечение на самом современном и новейшем оборудовании. Коечный фонд всех отделений – 1381 койка. Каждый год в больнице проходят лечение более 40 тыс. больных в стационаре, и ещё около 400 тыс. человек обращаются за консультациями в поликлинику.

versia.ru


Смотрите также