Все время что-то читаю... Прочитанное хочется где-то фиксировать, делиться впечатлениями, ассоциациями, искать общее и разное. Я читаю фантастику, триллеры и просто хорошие книги. И оставляю на них отзывы...
Не знаете что почитать? Какие книги интересны? Попробуйте найти ответы здесь, в "Читалке"!

Туманов вадим иванович биография


Жизнь под следствием

«Все потерять — и вновь начать с мечты,Не вспомнив о потерянном ни разу...»

1 сентября 1927 года в городе Белая Церковь Киевской губернии родился человек, запомнивший ландшафты страны по шахтам на штрафных лагерях, а позднее посвятивший этим шахтам всю свою жизнь. Человек, давший тысячам людей возможность обеспечить своим семьям безбедное существование, в то время как остальным приходилось отдавать на это последние силы, и, впоследствии, многократно поплатившийся за это. Человек, оказавший колоссальное влияние на становление производственных отношений в СССР, добывший тонны золота и проложивший километры дорог. Имя этого человека — Вадим Туманов. В военные годы, когда Вадим обучался в школе штурманов, его единственной мечтой был фронт. Его флотская служба началась с направления на остров Русский в электромеханическую школу, где он начал активно заниматься боксом, которым интересовался еще с детства. За время службы на борту сухогруза «Уралмаш», Туманов успел побывать во многих странах и познакомиться со множеством интересных людей. Одна из встреч, произошедшая в Таллине, определила его дальнейшую судьбу. Однажды в кафе «Лайнэ» в Таллине произошла драка с подвыпившими летчиками. Ее попыталась остановить эстонская полиция, увещевания которой не воспринимали ни моряки, ни летчики. Пока участники потасовки выясняли отношения с представителями закона, к кафе подъехали два легковых автомобиля. Один из пассажиров машины попытался одернуть Туманова и схватил его за локоть. Рефлексивно Вадим ударил его, не рассчитав силы. Позднее молодому штурману сообщили, что попавшим под горячую руку человеком оказался заместитель председательства правительства Эстонии Лауриcтен.

«Вы арестованы. Обвиняетесь по статьям пятьдесят восемь, шесть; пятьдесят восемь, восемь; пятьдесят восемь, десять»

Через несколько дней Туманова доставили в Таллинскую прокуратуру, где ему объяснили, что скандал, который мог возникнуть после огласки произошедшего инцидента, негативно скажется на и без того напряженных отношениях Эстонии и СССР. Для того, чтобы избежать этого, Туманов должен был извиниться перед Лауристеном. Вадима повезли в больницу, где заместитель председательства правительства простил его, после чего юноша был выпущен из-под конвоя. Казалось, на этом неприятности должны были закончиться, но внезапно капитану «Уралмаша» Дерябину пришла радиограмма с приказом направить третьего помощника капитана Туманова в распоряжение отдела кадров Дальневосточного пароходства.

Вадим был вычеркнут из судовой роли и оставлен на причале Таллинского порта провожать взглядом судно, на котором ему уже не суждено было отправиться в рейс. По пути из Таллина во Владивосток Туманову удалось телеграфировать матери время остановки поезда в Хабаровске, где та жила на тот момент. Короткий разговор, состоявшийся между ними на безлюдной платформе, Вадим вспоминал все последующие годы заключения. Во Владивостоке ему сообщили, что он снят с очередного рейса. Теплым летним днем, по дороге в кинотеатр, Туманова остановили, посадили в машину и оперуполномоченный водного отдела МГБ Красавин произнес: «Вы арестованы. Обвиняетесь по статьям пятьдесят восемь, шесть; пятьдесят восемь, восемь; пятьдесят восемь, десять».

«...И среди ничего возвышались литые ворота,И огромный этап — тысяч пять — на коленях сидел» Во Владивостоке прошел судебный процесс по делу Туманова, после которого он был перевезен в пересыльную точку №3/10. Здесь произошло первое знакомство Вадима с жестокой политикой сталинских тюрем, где царил произвол, учиняемый администрацией, комендантом и его соратниками. При этом, создавалась иллюзия, что чекисты не осведомлены о происходящем беспределе. Некоторые заключенные продолжали наивно полагать, что лагерное начальство было не в силах изменить существующий порядок. Следующий пункт назначения — Ванино. Этап, в котором находился молодой Вадим, загнали в вагоны, где он встретил нескольких знакомых по пересылке и по владивостокской тюрьме. Планировался побег. Несколько заключенных распилили пол вагона и после очередной стоянки, когда поезд только начал движение и не успел набрать скорость, первый соскользнул на шпалы и распластался на них, чтобы не размозжило голову. Так, один за другим, каждый решившийся на побег, выбрался из поезда. Как только последний вагон промелькнул над головой Вадима, прозвучали звуки выстрелов. Заключенные бросились врассыпную. Овчарка сбила Туманова с ног. Его схватили и потащили к поезду. Беглецов не переписывали: возбуждать уголовное дело было бессмысленно, так как при вынесении приговоров по двум или больше делам, меньшие сроки поглощались большими, а все в этапе уже были осуждены по нескольким статьям. К тому времени, как этап прибыл в Ванино, Туманову уже было известно, что все заключенные делятся на ссученых и воров: первые — это заключенные, которые согласились сотрудничать с администрацией и оказывать давление на остальных заключенных, а вторые — «честные зеки», которые отказались изменять своим принципам ради выгоды. В Ванино Туманов стал свидетелем так называемой операции по ссучиванию «честных воров». По формулярам вызвали 10-12 человек и поставили отдельной шеренгой перед этапом в 4-5 тысяч человек, который молча наблюдал за происходящим. Целью сук было заставить воров ударить по рельсу, висящему на столбе, «ударить в колокол». Так как сделать что-либо по приказу администрации означало нарушить воровской закон — удар по колоколу автоматически причислял заключенного к сукам. После того, как отказавшихся жестоко избивали, оказалось мало желающих сопротивляться. Туманова поставили в отдельную колонну в числе тех, кто бежал с поезда. К нему подошел комендант по кличке Фунт, уже предлагавший Вадиму сотрудничество в пересыльной тюрьме, и вновь повторил предложение войти в комендантскую команду. Туманов ответил: — Мы с вами уже говорили. Я не смогу работать на тех, кто меня посадил. — Ты же подохнешь на Колыме. Туманов лишь пожал плечами. Через много лет Вадим рассказал эту историю Владимиру Высоцкому и он написал песню «Райские яблоки»:…И среди ничего возвышались литые ворота,И огромный этап — тысяч пять — на коленях сидел.

Это я потом понял, что в зоне ты попадаешь в стадо, у тебя нет права защитить себя или хотя бы что-то возразить. Ты никто, тебя могут бить, убить. Остается примириться с мыслью, что ты уже не человек. Только это осознание может продлить твое физическое существование

«Мы проиграли свои жизни в очередной раз»

Следующим пунктом пересылки был Магадан, куда этап перевозили на борту парохода «Феликс Дзержинский». Группа бывших моряков, знавших друг друга, в числе которых был Вадим Туманов, посвятили весь трюм в план очередной попытки побега: захватить управление кораблем и в проливе Лаперуза повернуть к японским островам. Большая часть заключенных поддержала их намерения. Несмотря на возможную неудачу, они посчитали, что смерть от воды или от руки конвоира гораздо лучше той участи, что ждет их в колымских лагерях. Рывок первой группы был назначен на полночь. Однако, едва люк открылся, и первые люди вырвались на палубу, со всех сторон был открыт шквальный огонь. Было ясно, что кто-то донес о готовящемся побеге. Бунт провалился.

Мы сидим глубоко внизу, в уже задраенном трюме, тяжело переживая гибель товарищей и свое поражение. Все могло быть иначе, если б не чей-то предательский донос, но это было слабое утешение — мы проиграли свои жизни в очередной раз

«Сто тонн золотишка за годДает криминальная трасса,А в год там пускают в расходСто тонн человечьего мяса» По прибытии в Магадан, все заключенные были распределены по лагпунктам, приискам, лагерям, которые носили необыкновенно красивые и мелодичные для тюрем названия: «Эльген», «Дусканья», «Борискин ключ», «Туманный», «Случайный», «Желанный». Тогда молодой Туманов не знал, что за время жизни на Колыме он побывает в каждом из этих пунктов «Дальстроя». Заключенные жили и работали в суровых условиях: в любую погоду было необходимо переносить тяжелейшие строительные материалы и оборудование для работы в шахте, которые с трудом грузили в машины несколько матерых бригадиров. Однако это не самое страшное, что могло случиться с осужденными. Шахты, в которых работали заключенные, были подобны аду. В наполовину сгорбленном состоянии, вдыхая гарь, дым и смолы, зеки по 8-9 часов подряд вывозили из шахт пески и другие добытые ископаемые. У них не было ни минуты на отдых: план должен был быть выполнен, а если кто-то не успевал, - задерживали всю бригаду. Причем, бригадиры и конвоиры были готовы прикладывать силу: бить, увечить, унижать, — лишь бы сдать выполненный план. Любой, кто работал в шахте сутки, откашливался чернотой еще месяц. Было очевидно, что, работая в таких условиях, человек, становится обреченным на скорую смерть.

Когда катишь тачку, головой бьешься о кровлю, тачка съезжает с дорожки, снова ставишь ее на дорожку, дышишь гарью от этих светильников и понимаешь, что так, наверное, будет месяцы и годы, Поэтому настроение — делать что угодно, лишь бы не работать в этих шахтах

«Кто бы что ни говорил, все понимали: смерть Сталина — событие, с которого начинается для каждого из нас совершенно новая жизнь»

Единственным спасением от гнетущих мыслей в таких условиях могла стать работа. Работа изнуряющая, отбирающая все силы и не позволяющая думать ни о чем, кроме ноющих мышц и выполнения плана. Шанс получить такую работу появился у Вадима только в 1953 году, после смерти Иосифа Виссарионовича Сталина. Об этом событии Туманов узнал во время прогулки: к нему подошел начальник сусуманского отдела по борьбе с бандитизмом майор Ванюхин и поинтересовался:— Что, Туманов, гуляешь?— Гуляю, гражданин начальник.— Ус хвост отбросил!«Усом» на Колыме называли Сталина. Это прозвище было также популярно, как «зверь», «гуталинщик», «Хабибулин». Новость ошарашила Туманова и он, забыв о выделенном на прогулку времени, бросился к камерам. Стуча в двери, заглядывая в решетчатые окошки, он кричал: — Сталин сдох! Сталин сдох!Ликование, распространившееся на большинство заключенных, шло в унисон с ожиданиями, надеждами и неизменным предчувствием того, что что-то должно обязательно измениться.Жизнь Туманова действительно изменилась. До смерти Сталина, он никогда не соглашался сотрудничать с администрацией, но в лагере «Челбанья», когда знакомый и симпатичный Вадиму начальник Федор Михайлович Боровик предложил ему возглавить пароходческую бригаду, Туманов дал согласие. Он понимал, что из тюремного ада невозможно выбраться никак, кроме как через работу. Вадим собрал бригаду из шестидесяти человек, которым доверял, которые хотели освободиться. В шахтах опасность подстерегала на каждом шагу. Но самым удивительным было то, что заключенные просыпались с мыслями о работе, сутки напролет трудились в грязи и поту и засыпали, думая о плане, который нужно было выполнить на следующий день. Работа заполоняла сознание заключенных, становилась смыслом жизни, а точнее, существования на Колыме.

Был такой момент: валилась шахта, 214-ая, очень богатая. Бросить ее нельзя было, и до последних моментов я и Лева Башинов — парень, которого я запомнил на всю жизнь, — вытаскивали все: бурилки, молотки, ковши. Это страшно, когда все рушится! И в последний момент, мне чуть не сломало позвоночник, а Левку чуть не убило. Когда мы выползли все мокрые, засели на отвал. Июль месяц, жаркий день! И так хорошо. Лева смотрит на меня и спрашивает: «За что нас сейчас чуть не убило?». Я ему не ответил. Мы сидим, отогреваемся на солнце. И у меня проносится вся моя жизнь. Правильно ли я делаю, что бригадиром работаю? И в это время на другую шахту везут электромотор на двуколке. Извозчик бьет лошадь кнутом, потому что ей тяжело везти по брюхо в воде. А я думаю: «Пролетает моя жизнь. Что мне делать? Бывает ли худшее положение, чем мое? Шахты, где работаешь, глотаешь всю эту гадость». Увидел эту лошадь и подумал про себя: «Хорошо, что не конем родился. Хуже меня еще бывает

«Женщина изысканного воспитания ― иногда грустит не безжизненно-евангельской, а земной грустью умной и благородной души»

Старания и упорный труд Вадима не остались незамеченными. Спустя некоторое время после того, как он стал работать с бригадой, его выпустили из-под конвоя. Продолжая отбывать наказание, он все же мог позволить себе вспомнить, что значит жизнь, в которой можно не ощущать себя мишенью; жизнь, в которой за тобой не ходит конвоир с ружьем. Тогда, под Новый, 1956, год, в жизни Туманова произошло одно из самых счастливых событий. Полковник Племянников приказал Вадиму прийти на новогодний карнавал в Центральном сусуманском клубе. Костюм по частям собирали товарищи со всего лагеря: нужно было выглядеть достойно. Попав в клуб, он буквально ослеп от блеска огней и пестрящих платьев девушек. В эту карнавальную ночь Вадим встретит свою будущую жену, Римму. Пригласив красавицу на танец, Туманов узнал, что приехала на Колыму она по распределению, работает в райцентре товароведом, а окончила торговый техникум. Той ночью он не решился признаться ей в том, что он «сидевший», назвался комсомольцем. Тогда он впервые проводил ее до общежития, где после стал частым гостем. Через неделю его обман раскрылся, и девушка узнала, что Вадим осужден по нескольким статьям, однако их знакомство на этом не закончилось. Разлука давалась молодым людям все труднее. В те дни Вадим много писал в дневник. «…Глаза у нее слегка влажные, отчего кажется, что взгляд их ― выражение натуры глубоко эмоциональной. В минуты, когда она бывала увлечена, они обнаруживали способность принимать множество поверхностных выражений и тогда соответственно им движения ее становились и быстрыми, и резкими, и подчас привлекательно-нервозными. Глаза ее тихо смеются, именно тихо, потому что эта женщина изысканного воспитания ― иногда грустит не безжизненно-евангельской, а земной грустью умной и благородной души».

«Я не нахожу слов, чтобы выразить чувства благодарности. Просто хочу заверить всех присутствующих: вам никогда не будет стыдно за то, что меня освободили»

В 1956 году бригада Туманова была отправлена на новую часть. Там Вадим в срочном порядке был вызван к начальнику прииска, где ему сообщили, что в Сусумане работает комиссии с правами Президиума Верховного Совета СССР, которая пересматривает дела осужденных по политическим статьям. По прибытии в Сусуман Туманов был осведомлен, что рассмотрение его дела назначено на 10:00. Позже выяснилось, что спецотдел дал ложную информацию и Вадим опоздал на слушание на 2 часа. Как правило, пересмотр дела занимал 15-20 минут, но с Тумановым говорили больше двух с половиной часов. Ему напомнили обо всех его проступках, и молодой человек уже потерял надежду на освобождение, однако потом комиссия начала зачитывать его «биографию» после 1953 года: бригадирство, новые рекорды в добыче полезных ископаемых и выдвижение новых рационализаторских предложений по реорганизации на шахтах добычи золотоносных песков.

Затем комиссия удалилась для обсуждения. Через 15 минут Туманов снова был приглашен в кабинет. Ему сказали:

— Комиссия с правами Президиума Верховного Совета СССР по пересмотру дел заключенных освобождает вас со снятием судимости ― с твердой верой, что вы войдете в ряды людей, строящих светлое будущее…— Я не нахожу слов, чтобы выразить чувства благодарности. Просто хочу заверить всех присутствующих: вам никогда не будет стыдно за то, что меня освободили.

Окрыленный счастьем Туманов обратился к комиссии с просьбой пересмотра дел всех людей, которые работали с ним в бригаде. Председатель комиссии попросил предоставить ему характеристики всех, кто проработал с Тумановым более двух лет. После освобождения, единственным желанием Вадима было вновь увидеть море. Лишь только он решился на поездку во Владивосток, где в дальнейшем планировал жить с молодой женой, как вдруг его вызвали в Сусуман. Там ему сообщили, что в одном из перспективных месторождений в районе Широкого, Танкелях, проваливается план по золоту. В управлении надеялись, что бригада Туманова сможет выйти хотя бы на минимальный уровень добычи золота. После этого невероятного успеха бригады, ее начали посылать на все труднодоступные месторождения, так как никто, кроме них, не мог гарантировать выполнение плана на подобных участках.В 1957 году в Сусуманском районе на прииске им. Фрунзе на базе бригады была организована первая золотодобывющая артель, которую назвали «Семилетка». Новизна артели заключалась в ее хозрасчете и независимости, позволяющим самостоятельно решать, какое оборудование и в каком количество необходимо артели, как организовывать работу, а также решать финансовые вопросы. От государства зависит лишь участок, на котором артель будет работать и оплата золота, полученного в результате этой работы. После этого, было создано много артелей, и еще больше месторождений было разработано. Однако без упоминания одной из артелей рассказ о судьбе Вадима Туманова будет неполным.

«Оказывается, главная инвестиция должна идти не в расширение производства, а в человека, перестать говорить о человеческом факторе, а говорить о человеческой личности, о развитии, о гармоничном развитии этой личности…»

«Печора» была первым в стране многопрофильным хозрасчетным кооперативным промышленным предприятием. Благодаря ее работе, реальный хозрасчет превысил пределы золотодобычи в 80-е годы. На ряду с добычей золота, «Печора» начала осуществлять геологоразведочные, общестроительные, дорожно-строительные работы на том же высоком уровне. К 1986 году коллектив артели насчитывал полторы тысячи человек. К этому времени «Печора» была готова начать обустройство нефтяных и газовых месторождений, строительство жизненно важных транспортных коммуникаций на территории Республики Коми для освоения новых сырьевых районов ― Тимана и арктического побережья. Реализация потенциальных возможностей «Печоры» дала бы государству колоссальный экономический эффект.

Было интересно наблюдать, как ребята, приезжающие совсем мальчишками работать на сезон, остаются на долгие годы, потому что в какой-то момент понимают: «Это моё». Я поддерживаю отношения с десятками людей, которые работали на предприятиях Туманова. Всех их жизнь разбросала по разным частям света, но они с улыбкой вспоминают работу на артели «Печора», как лучшее время в своей жизни. Вадим Иванович всегда говорил: «Прежде чем с человека спрашивать, ты ему дай». Люди работали не просто на разрыв, чтобы все получалось, все всегда знали, что у Туманова можно хорошо заработать, но держались за свои должности потому что им было интересно работать, было интересно в коллективе, и никто не хотел менять новую жизнь на старое советское бытие. На «Печоре» была другая жизнь, другие разговоры — люди дорожили всем этим.

На 16 мая 1983 года назначено общее собрание артели по поводу снятия Вадима Туманова с должности председателя артели. «Туманов Вадим Иванович избран председателем артели единогласно. Поэтому вторая кандидатура на голосование не ставится». Три года в артели проводятся постоянные проверки. В декабре 1986 года начались повальные обыски на всех базах Туманова: в Инте, Ухте, Березовском. Все работы были остановлены. 15 апреля 1987 года Горисполком принял решение «ликвидировать артель старателей «Печора»; расчетный счет в Ухтинском отделении госбанка закрыть после проведения полного расчета артели с трудящимися и сторонними организациями по специальному уведомлению объединения «Уралзолото»; предложить руководству артели до 1 июня 1987 г. представить в бюро по трудоустройству при исполкоме списки работников, подлежащих трудоустройству в г. Ухте». В отчаянии, руководство «Печоры» во главе с Тумановым обратилось с письмом в ЦК КПСС к М. С. Горбачеву. В нем были озвучены просьбы об исследования работы беспристрастной комиссией и реализации планов работ, предложенных сотрудниками. На обращение незамедлительно последовал лаконичный и исчерпывающий ответ: «Объединение «Уралзолото» действовало согласно указаниям вышестоящих органов». Туманов был лично знаком с генеральным директором «Уралзолота» — Н. В. Новаком, у которого особых претензий к «Печоре» не было. Совместно с Тумановым он позвонил в министерство для выяснения обстоятельств. Москва подтвердила: «Печоре» больше не быть». 19 апреля 1987 года на одной из баз в Инте было проведено собрание, на котором было поставлено условие: либо артель продолжает свое существование без Туманова, либо она будет ликвидирована. Вопрос был поставлен на голосование. В итоге был лишь один голос за продолжение работы артели без Туманова — его собственный. После разгона «Печоры» в мае лишь единицы потребовали расчет и ушли из-под руководства Туманова. Он не осуждал их, поскольку осознавал, что подвел людей, которые связали с ним свое будущее и доверились ему. Однако, подавляющее большинство предпочло остаться с Вадимом Тумановым.

Москва подтвердила: «Печоре» больше не быть»

В середине мая один из приятелей позвонил Вадиму и сообщил тревожную новость: в газете ЦК КПСС «Социалистическая индустрия» была напечатана разгромная статья о Туманове и артели «Печора» «Вам это и не снилось». В ней были опубликованы доходы работников и руководства артели, не имеющие аналогов в Советском Союзе. Туманов преподносился лжецом, коррупционером и спекулянтом. В красках была описана инфраструктура баз, на которых проживали работники артели: они были снабжены бассейнами, массажными кабинетами и столовыми, в которых работали лучшие повара СССР. Язвительно перечислялось имущество, которым владел Туманов: несколько машин, двухэтажные апартаменты и дорогая импортная мебель. Однако самым обидным для бывшего руководителя «Печоры» оказалось обвинение в том, что его военный орден был куплен, и что во время войны он находился за тысячи километров от фронта. Не проходило и недели без печати на страницах «Социалистической индустрии» откликов людей, возмущенных артелью «Печора» и ее председателем. 27 апреля 1988 в «Литературной газете» была опубликована статья Станислава Говорухина под громким названием «Я — опровергаю!». В ней кинорежиссер утверждал, что уверенность многих людей в невозможности зарабатывать столько же, сколько работники «Печоры» честным трудом была поселена государством. «Да неужели социализм — это общество бедных? Неужели из всех радостей жизни на нашу долю остается только постоянная, из десятилетия в десятилетие переходящая «борьба»? До коих пор мы должны жить в «боевых» условиях: воевать с жеком из-за плохого отопления, штурмовать автобусы и трамваи, перепрыгивать через траншею — сегодня положили асфальт, а завтра его вскрывают, — толпиться в очередях за дефицитом? Да разве не ясно уже, что все эти трудности, чаще всего, искусственные, возведены как будто нарочно, чтобы рядовой человек помнил, что он не просто человек, а борец, обязанный терпеть всю жизнь и квартирную тесноту, и нехватку продовольствия?!» В статье порицался бессмысленный стыд материальных желаний. Говорухин считал, что каждый человек, который честно трудился на благо отечества, мог с достоинством потребовать: «Хочу жить богато!». И Вадим Туманов получал заслуженную зарплату за свой труд, а те, кто не имел таких доходов — столько не работали. В ответ на эту публикацию, «Литературная газета» 10 августа 1988 года напечатала в рубрике «Мораль и право» статью Викторы Илюхина «Окольные пути», предварив ее словами: «Обычно журналист выступает в защиту человека, пострадавшего в результате ошибки или недобросовестного следователя. На это раз следователь защищает человека от недобросовестных журналистов…». Илюхин, первый заместитель начальника Главного следственного управления Прокуратуры СССР, писал, что компания по дискредитации золотодобывающей артели «…должна остаться в истории отечественной журналистики как одна из самых сенсационных и пожароопасных журналистских акций первых перестроечных лет, когда многим, очень многим еще не до конца понятно было (в том числе и некоторым работникам правоохранительных органов), что же такое перестройка…» Статьи по поводу ликвидации «Печоры» публиковались с невероятной скоростью. Полемика по этому вопросу сильно подорвала здоровье Туманова и его жены Риммы. Однако, дух Вадима не был сломлен.

«Нам бы еще два таких коллектива, и можно всех остальных разогнать»

Спустя некоторое время, после нашумевшей истории с «Печорой» Вадим Туманов начал создавать новые артели (а затем кооперативы) по всей стране. Один из них функционирует до сих пор: он был создан в республике Карелия и был назван «ПСК Строитель». В мае 1990 года Юрий Лужков и Гавриил Попов; которые были недовольны строительством дорог в столице, предложили кооперативу «Строитель» ремонтировать столичные автодороги, в том числе кольцевую. «За 28 дней был выполнен объем работы, запланированный московскими дорожниками на год». Работники чувствовали неприкрытую зависть со стороны московский строителей: таких темпов Москва не знала. Туманов пытался пойти на мировую, но его попытки не возымели успеха. Возможной причиной этого стало высказывание одного из замов Лужкова Александра Матросова: «Нам бы еще два таких коллектива, и можно всех остальных разогнать». Но не все подручные Юрия Михайловича были согласны со словами Матросова, и делали все, чтобы оттеснить людей Туманова от Лужкова. Позднее они ушли из строительного бизнеса в Москве, и кооператив продолжил работу в Карелии. «Строитель» признанно стал и остается лучшим в республике, однако государственные конкурсы на строительство он выигрывает крайне редко. Вадима Ивановича всегда беспокоила экономическая ситуация в стране. Неудивительно, ведь на золото, которое он добыл вместе со своей бригадой старателей, была построена Лубянка. После разгона «Печоры» он понял, что правительство не видит или не хочет видеть, какими богатствами обладает страна. В 1995 году Туманов написал письмо Президенту РФ В. Н. Ельцину, в котором призывал обратить внимание на ресурсы, заложенные в недрах земли России, а, в особенности, на золотодобычу. Ответа на письмо он так и не получил.

«Извечная и главная проблема России — это прочное освоение ее гигантской территории»

Как говорит сам Вадим Иванович, проблемы, которые были в России при Ельцине, остаются актуальными. По его мнению, акцент делается совершенно не на тех вещах. Туманов, улыбаясь, признает, что не является ни экономистом, ни социологом, однако в свое время он сумел создать и внедрить такую форму организации производства, которая позволила в несколько раз увеличить производительность труда в золотодобывающей и строительной отраслях. Если бы 20 лет назад правительство прислушалось и стало использовать эту форму повсеместно, уровень жизни в нашей стране был бы приближен к уровню жизни в Швейцарии или Японии. Одной из главных проблем, на которую, по мнению Туманова, должна обратить внимание власть, является освоение Дальнего Востока. Основная часть населения России живет в европейской части страны. Щедрый на природные богатства край простаивает без рабочих рук. Туманов уверен, что если в отношении этого региона будет продолжена гайдаровская политика, он скоре будет полностью принадлежать китайцам, которые умеют и хотят работать.

Владимиру Владимировичу нужно сделать то, что нужно было сделать ещё 20 лет назад. Первое — начать строить, имея сегодняшнюю технику. Начать с жилья, сельского хозяйства и строительства дороги. Потому что два первых не обходятся без дороги. Все начинается с тропинки, с дороги. Вот представьте: за 4-5 лет от Владивостока до Калининграда при современной технике есть возможность построить все. Пригласить для этого японцев, корейцев и китайцев, потому что своей рабочей силы может не хватить, а по обе стороны дороги современное, хорошее сельское хозяйство. Дать фермерам свободу производства и хорошую технику. Вопрос о сельском хозяйстве, о питании становится решаемым. У нас футболистов больше, чем комбайнеров. Хочется спросить: «Вы что, сдурели?»У нас возможность все изменить есть только у одного. А у Путина совершенно точно есть такая возможность

«Лица рогожные, а души шелковые»

Накануне 65-летия Владимира Высоцкого Вадиму Туманову позвонили из Администрации Президента и передали приглашение в театр на Таганке, где проходил вечер, посвященный поэту. Они с Тумановым были близкими друзьями. Познакомились в 1973 году в ресторане Дома Кино и сразу нашли общий язык. Он неоднократно летал с Тумановым в деловые поездки, и даже пробовал себя в роли старателя на одном из предприятий Вадима. Люди, работающие на Вадима, поразили Высоцкого. Он расспрашивал их о жизни, интересовался прошлым. Во время одного из разговоров кто-то из старателей в шутку сказал: «Я на Вачу еду — плачу, с Вачи еду — хохочу». Туманов вспоминал: «Мне показалось, что Володя не придал значение этой фразе. Но во время перелета на вертолете с Барчика на Хомолхо он что-то начал записывать в тетрадку. Оказалось, что это и были будущие стихи «Про речку Вачу и попутчицу Валю».Позднее, о них он скажет Туманову: «Лица рогожные, а души шелковые». Высоцкий много спрашивал о Колыме и жизни там, а позже, по рассказам Туманова, написал множество песен: «Татуировка», «Банька по-белому», «Давно я понял: жить мы не смогли бы...», «Райские яблоки» и др. Один из рассказов особо запомнился Высоцкому и, позднее, был положен в основу пени «Побег на рывок», в начале которой звучит посвящение — «Моему другу, Вадиму Туманову».

vadimtumanov.tilda.ws

Вадим Туманов: моряк, заключённый, старатель, строитель… Человек! Часть вторая

Во второй части краткой (очень краткой) биографии Вадима Туманова – несколько эпизодов. О том, как вдруг жесточайшие враги превращаются в задушевных друзей. О том, как Туманов создал из заключенных ударную бригаду золотодобытчиков. О том, как встретил свою любовь. И о том, как получил хрустальную перчатку чемпиона...

Русский следопыт

Тумановы Вадим и Римма. Свадьба. 14 июня 1957 г. (фото из архива Ивана Паникарова)

В жизни Вадима Туманова было множество всяких нестандартных, комических и трагических ситуаций, в которых он был зачастую действующим лицом, реже – просто невольным свидетелем. 

(Продолжение. Начало материала читайте здесь).

ДРУЗЬЯ – ВРАГИ…

Вот одно из печально-забавных происшествий, о котором он рассказывает в своей книге. 

Приходят в «малую зону», то есть на сусуманскую пересылку, весёлый лейтенант и надзиратель. «Так, шофера есть? Нужно шестьдесят человек».Желающих нашлось много, понимали, что это не шахта, работа легче.Их под конвоем привели на центральный склад, каждому выдали по колесу от грузовика, и теперь от Сусумана до прииска «Мальдяк» – это больше пятидесяти километров – они должны были катить колёса. Все шофера,конечно же, попали на шахты…»

А иногда то или иное действие людей, с которыми приходилось встречаться неугомонному горняку-зэку на своём жизненном пути, не поддавалось логике мышления. Вадим Иванович рассказал нам с Михаилом о «дружбе» с человеком, поведение которого трудно понять, да и объяснить. Об этом человеке, за чашкой чая, вспоминая Колыму, я напомнил собеседнику сам:

– А знаете, у меня есть фотография хорошего вашего знакомого, грузина по национальности…

– Неужели Мачабели! – то ли радостно, то ли удивлённо восклицает собеседник, опуская на стол кружку с чаем. – Это действительно мой хороший знакомый, но не в хорошем смысле. Хотя, как сказать.

– А можете хоть что-то о нём рассказать?

– Расскажу. Наше знакомство с Заалом Георгиевичем произошло в сусуманском районном отделе милиции году в 1950-51-ом, когда он был начальником райотдела по борьбе с бандитизмом. Меня доставили к нему после действительно совершённого мной преступления: вместе с двумя лагерниками мы ограбили золотоприёмную кассу управления, находившуюся километрах в трёх от лагеря на окраине Берелёха. Взяли лишь наличные деньги в сейфе, не более – в золоте просто не нуждались. Наше знакомство с капитаном милиции началось с настоящего издевательства. Мачабели сначала сам решил проводить экзекуцию, но я сильно сжал его руку и отстранил от своего лица. Тогда на меня надели смирительную рубашку – это такая брезентовая рубаха с длинными рукавами. Рукава завязывают за спиной узлом, и палкой начинают закручивать… Потом было следствие и закрытый суд в Сусумане. Итог – 25 лет лишения свободы… 

Из всех моих лагерных судимостей я считаю себя виноватым только в ограблении этой кассы. Но с Заалом Мачабели наши встречи не прекратились. Он всегда старался меня в чём-то уличить и наказать, и это у него неплохо получалось. Но случалось и необъяснимое. На прииске «Широкий» я находился в камере после операции. Однажды во время одной из проверок в камеру вместе с начальником тюрьмы входит Мачабели. Задаёт заключённым обычные вопросы, увидев меня перебинтованного, спрашивает, в чём дело. Узнав о недавней операции, вытаскивает из кармана сто рублей и говорит начальнику тюрьмы: «На эти деньги возьмите для Туманова четыре «ларька». Все сокамерники удивлены. Я – больше всех. «Ларёк» – это булка чёрного хлеба, кусок маргарина и полмиски голубики, возможно, с сахаром…  

Но самое необъяснимое произошло лет через двадцать. К концу 1970-х годов я был довольно-таки известным старателем. Вместе с женой Риммой поехали как-то в отпуск на «материк» своим ходом, то есть на машине. Отдыхали в Пятигорске, потом махнули в Тбилиси. 

Я знал, что Заал Георгиевич Мачабели живёт в Тбилиси и работает заместителем директора Академии художеств Грузинской ССР. Вот это да! На своём месте – после таких «художеств» на Колыме. Захотелось мне повидаться с ним. Римма удивлённо спрашивает: «С каких это пор ты интересуешься грузинской живописью?» А я говорю, мол, хороший колымский знакомый там работает.

Заал Георгиевич Мачабели, 1956 г. (фото из архива Ивана Паникарова)

В кабинет нас не пускают – идёт совещание, и секретарь не может сказать, когда оно закончится. Я прошу разрешения приоткрыть дверь в кабинет и хоть одним глазком взглянуть на старого знакомого... Секретарь не знает, что делать, но она видела, что я приехал на «Волге», считавшейся в то время машиной большого начальства или очень известных людей. В общем, немного приоткрываю дверь… 

За большим столом вижу Заала Георгиевича, который вскидывает глаза и наши взгляды встречаются. Я – в растерянности. Вижу те самые глаза, насмешливые и жестокие, как при первом допросе: «Штурман, да? Кассы штурмуешь?»

Он поднимается из-за стола и спешит к дверям, раскинув руки для объятий:

– Вадим?!  

Обнимает меня, онемевшего, что-то весело говорит по-грузински сидящим за столом, добавляя по-русски, что встретил старого друга, с которым в трудные времена давал стране колымское золото… Я не могу вымолвить ни слова. Кабинет быстро опустел, мы остались втроем. Хозяин кабинета был так радушен и искренен, что Римма тронута встречей «старых друзей».  

Заал Георгиевич горит желанием сделать нам приятное. Поднимаемся на вершину горы, где расположен уютный ресторан. Он ещё закрыт, но Мачабели здесь свой человек. Не успели мы оглядеться, как вокруг нас засуетились официанты, накрывая стол.

Говорим ни о чём. Вспоминаем общих знакомых. Хозяин как бы немного волнуется, то и дело поглядывая на мою супругу, произнося в честь неё красивые тосты. Его, видимо, терзает вопрос: знает ли она о моём и его прошлом. 

– Пей, дорогой! – обращается ко мне.

– Не могу, за рулем.

– Пей! Здесь не Магадан! В моём городе тебе можно всё!

Мог ли я подумать о такой встрече и внимании? Мне как-то даже стало неловко: представил, как смотрят на меня сейчас старые лагерники с небес... 

Когда мы расставались, он весь лучился благодарностью…

Через много лет Заал Георгиевич Мачабели станет совсем слепым. Похоронят его на своей родине с большими почестями. Может, это и правильно, что я ему тогда ничего не напомнил. Кто знает, чем жил и что на самом деле пережил этот когда-то страшный человек наедине с собой, в свои последние часы.

Я думаю, что и на его долю выпало немало испытаний, может быть, и не столько, сколько на мою. Последний раз я видел его на Колыме, когда он был уже начальником прииска на Беличане. Его секретарша передала мне просьбу начальника – зайти. После работы иду к нему домой. Он сидит за огромным столом, уже пьяный. Пригласил меня сесть, это было как раз в те дни, когда впервые в Москве прозвучали выступления Хрущева в отношении дел Сталина. Глядя на меня пьяными глазами, Заал Георгиевич спросил: «Скажи, только честно, очень злой на меня?» Я ответил: «Да нет... Не вы бы, так другие...» Он поднял руку к лицу и, посмотрев сквозь пальцы, громко прошептал: «Как много я понял сейчас!»…

После встречи с Мачабели в Тбилиси мы с Риммой возвратились в гостиницу. Я с трудом отгоняю от себя воспоминания: холодные ночные сопки, колонны людей в телогрейках, в свете прожекторов стволы пулеметов, и готовые к прыжкам собаки с грозным оскалом зубов, и распахнутая на груди рубаха майора Мачабели, закатанные по локоть рукава френча, торжествующая гримаса на ошалелом лице…

Римма прижимается к моему плечу:

– Знаешь, из твоих колымских друзей Заал Георгиевич самый галантный. И как разбирается в искусстве! А манеры... Наверное, из грузинских князей…

УДАРНАЯ БРИГАДА

Будучи в лагере, В. И. Туманов понимал, что спасение только в добросовестной работе. Поэтому он и создал в конце 1954 – начале 1955 гг. в Западном ГПУ (ныне Сусуманский район) на одном из крупнейших приисков «Челбанья» бригаду из шестидесяти человек, которых знал, кому доверял. И сказал всем: «У нас должны быть только те, кто готов работать по-настоящему, чтобы вырваться». 

Три года – с 1954-го по 1956-й – эта бригада считалась лучшей в «Дальстрое». Бывало и такое, что за столом президиума В. И. Туманов сидел рядом с теми, кто его охранял. Они, конечно же, при встрече с ним отводили глаза в сторону.

Многие члены ударной бригады заключённого Вадима Туманова стали бесконвойными, им разрешали выходить за пределы лагеря, потом определяли на поселение. Они могли свободно ездить в райцентр, ходить в кино, знакомиться с девушками. Бригадир радовался за ребят, но на душе было горько, так как сам он – бригадир ударной, лучшей бригады – по-прежнему оставался подконвойным, т. е. не имел таких льгот, как его товарищи по работе. В конце концов, терпение кончилось. Туманов идёт к начальнику лагеря Боровикову и говорит, что больше не хочет быть бригадиром.

Лучшая скоропроходческая бригада, поселок Челбанья, 1955 г. Четвертый слева во втором ряду Вадим Туманов (фото из архива Ивана Паникарова)Римма и Вадим Тумановы в центральном клубе Сусумана. Концерт художественной самодеятельности, 1957 г. (фото из архива Ивана Паникарова)

Узнав о решении бригадира, вся бригада отказалась выходить на работу. Чрезвычайное происшествие – полная остановка работы шахты. Из Сусумана на «Челбанью» срочно приезжает заместитель начальника политотдела Заплага Питиримов. С бригадой он говорит на повышенных тонах, упирает на ответственность за срыв плана. Бригадир в сердцах отвечает ему на лагерном языке.

Питиримов, фронтовик, ошарашен поведением бригадира. Уезжает он ни с чем. Туманов понимает, что не прав, переживает. Через два дня за строптивым бригадиром приезжает легковая машина и в сопровождении незнакомого лейтенанта его везут в управление в Сусуман.

Начальник управления полковник Племянников в присутствии своей «свиты» – человек пятнадцать офицеров – говорит:

– Вот, Туманов, какие дела – никто не хочет тебе подписывать бумагу на выход из зоны без конвоя.

Все молчат. Полковник, выдержав паузу, продолжает:

– Никто, понимаешь? Кроме меня – я подписываю тебе разрешение. Надеюсь, ты понимаешь: у меня есть семья…

Потом зовёт лейтенанта, привёзшего Туманова, берёт у него из рук какую-то бумагу, что-то пишет в ней, при этом обращается к офицеру:

– Сопровождать Туманова не надо. Он сам до «Челбаньи» доберётся на попутке.

А через пару дней выписали официальное разрешение. Это было настоящим счастьем для заключённого! Ему захотелось со всеми разговаривать, здороваться, улыбаться. А новички-надзиратели удивлялись: «Вполне нормальный, культурный мужик, а говорили бандит»…

СУПРУГА КАК НОВОГОДНИЙ ПОДАРОК

В ночь под новый 1956 год начальник Западного управления Племянников почти в приказном порядке приглашает заключённого В. И. Туманова на новогодний карнавал в Центральный клуб Сусумана. Товарищи по зоне приносят, у кого что есть из одежды и обуви: костюм, рубашку, галстук, туфли... Большинство участников праздника, конечно же, офицеры из разных лагерей, районное руководство.

– В эту сумасшедшую ночь я встретил Римму – свою будущую жену, – тяжело вздыхая, говорит Вадим Иванович. К сожалению, его верная спутница ушла из жизни несколько лет назад. Но её присутствие в квартире ощущается – везде, во всех комнатах фотографии.

– Я не знал, как себя вести с такой милой девушкой, – продолжает вспоминать пожилой мужчина. – Заиграла музыка, и я сразу же пригласил её на танец. «Давно здесь?» – спрашиваю. «Нет, не очень», – отвечает. «Нравится?» «В общем, ничего, только публика какая-то…» «А что, есть разница между публикой в Сочи и в Сусумане?» «Ну что вы! – смеётся Римма. – Знаете, сколько здесь бывших заключённых?» «Да, мне говорили», – киваю я…

Римма и Вадим Тумановы в центральном клубе Сусумана. Концерт художественной самодеятельности, 1957 г. (фото из архива Ивана Паникарова)

О «примерном комсомольце», коим представился Туманов девушке, она как секретарь комсомола узнала уже на третий день после знакомства. Районный прокурор предупреждал её: «Отдаёте ли вы себе отчёт в том, чем могут для вас закончиться встречи с бандитом?..»  

А о «бандите» Туманове в это время писала сусуманская газета следующее: «Бригадиру скоропроходческой бригады Туманову. Подразделение, где начальником Боровик. Поздравляем шахтёров бригады с большой производственной победой – выполнением суточного задания по проходке стволов на 405 процентов. Выражаем уверенность, что горняки не остановятся на достигнутом… Начальник управления В. Племянников, начальник политотдела М. Свизев».

В 1956 году ударную бригаду бесконвойников переводят на горный участок «Контрандья» прииска «25 лет Октября». Работа кипит, беспрерывно на-гора идут пески, перевыполняются планы. И вдруг Туманова вызывают срочно к начальнику прииска Сентюрину. У конторы – известная в районе синяя «Победа». Это машина секретаря райкома А. И. Власенко.

В кабинете у начальника прииска высокий гость интересуется делами бригады. Задав ещё пару вопросов, Александр Иванович без всякого перехода:

– В Сусумане работает комиссия с правами Президиума Верховного Совета СССР. Она пересматривает дела осуждённых по политическим статьям… Ты готов ехать со мной в Сусуман?

– Всегда готов! – бодро отвечает Туманов и спрашивает: Я-то здесь причём? Зачем?

Власенко смотрит на удивлённого горняка и говорит:

– Ты же с политической статьи срок начинал. Так что едем!

На следующий день, 12 июля 1956 года, в Сусумане В. И. Туманова принимала комиссия Президиума Верховного Совета СССР – человек тридцать военных и штатских.

Предложили сесть на стул. Один из офицеров зачитывает документы, так сказать, всю подноготную. Приглашённый слушает о самом себе столько негатива, что самому неприятно и страшно. Думает: «Господи, когда же я всё это успел? Какой же я плохой человек!» Потом офицер доходит до 1953 года. Доводит до сведения всех, что «Туманов в это время резко меняет поведение…»Слышит в свой адрес немало хорошего, сколько не приходилось слышать за всю жизнь. Говорят об ударной работе бригады, о рационализаторстве, о новых методах добычи золотых песков, о рекордах золотодобычи. В голове опять мысли: «Господи, какой же я всё-таки хороший!»

Больше двух часов разбирали дело. Последний вопрос был неожиданным:

– Скажите, Туманов, что вам не нравится в сегодняшней жизни?

Заключённому, пусть и расконвоированному, конечно же, многое не нравилось. Туманов лихорадочно перебирает в уме, что бы сказать такое, чтобы с одной стороны не выглядеть приспособленцем, которому теперь уже нравится всё, а с другой – не наговорить такого, что… 

– Знаете, – говорит тоном старого большевика, – мне непонятно, почему до сих пор в Мавзолее на Красной площади рядом с вождём партии лежит человек, который наделал столько гадостей?

В кабинете воцаряется гробовая тишина. Через некоторое время председатель комиссии Тимофеев нарушает молчание:

– Хорошо, идите. Подождите в коридоре…

Вадим Иванович Туманов с женой Риммой Васильевной и сыном Вадимом, Колыма, начало 1960-х гг. (фото из архива Ивана Паникарова)

Минут через пятнадцать Туманова вновь приглашают. Навстречу встаёт Тимофеев:

– Комиссия Президиума Верховного Совета СССР по пересмотру дел заключённых освобождает вас со снятием судимости и с твёрдой верой, что вы войдёте в ряды людей, строящих светлое будущее…

Туманов потерял на мгновение дар речи. В глазах – слёзы. Он не понимает и не верит тому, что происходит. Ведь у него срок – 25 лет. Вдруг кто-то сейчас встанет и скажет: «Но, позвольте…». Наконец он очнулся:

– …Хочу заверить всех присутствующих: вам никогда не будет стыдно за то, что вы меня освободили!..

Выйдя из кабинета вольным человеком, Вадим Туманов остановился. Что-то его удерживало здесь. Резко повернувшись, он, открыв дверь, опять вошёл в кабинет.

– У меня есть одна просьба, гражданин начальник, – обращается он к председателю комиссии Тимофееву. – Вы понимаете, какой я сегодня счастливый человек. Но сейчас мне возвращаться к людям, которых я все эти годы тащил за собой по приискам. Можно ли их чем-то обрадовать, пообещать хотя бы, что через какой-то промежуток времени…

Тимофеев всё понял.

– Фёдор Михайлович, – обращается к начальнику прииска Боровикову, – подготовьте список всех, кто проработал с Тумановым больше двух лет, послезавтра представьте мне их характеристики…  

СВАДЬБА… И ПОСЛЕ СВАДЬБЫ    

Весь день 14 июня 1957 года бригада горняков самоотверженно трудилась на установке нового промприбора. А вечером этого дня в сусуманской столовой была создана семья Тумановых – Вадим и Римма. Сыграли свадьбу, на которой присутствовало много друзей жениха и невесты, а также начальство горного управления и руководители Сусуманского района…  

Вся жизнь Вадима Туманова прошла в борьбе, в неравной борьбе с… государством, точнее, с государственными мужами, именуемыми чиновниками. Они-то и пытались сломить его, сильного духом и физически, за которым стояли такие же, как и он, простые работяги, понимающие смысл жизни, надеющиеся только на себя и точно знающие, что никто не сделает их жизнь лучше, если они сами этого не захотят. И они делали её (жизнь) такой, какой хотели…

Тумановы Вадим Иванович и Римма Васильевна с внуком Володей (фото из архива Ивана Паникарова)

Около двух часов мы беседовали с прославленным колымчанином, который рассказывал нам о прошлом Колымы, показывал книги, касающиеся его многотрудной жизни и упорной борьбы, и фотографии колымской поры. 

Когда мы собирались уходить, Вадим Иванович пригласил нас в одну из комнат.

– Вот, – показывая рукой на низкий столик, где мы увидели Хрустальную боксёрскую перчатку и Пояс чемпиона , – в 2012 году Президент Федерации профессионального бокса России Виктор Агеев вручил. 

Читаем: «Вадиму Туманову от Федерации профессионального бокса России. В память о проведённых боях на Колыме вне ринга»…

Перчатка и Пояс чемпиона. И фото жены Риммы (фото: Михаил Шибистый)

Конечно, в одной статье обо всём не расскажешь. Поэтому советую почитать книгу Вадима Ивановича «Всё потерять – и вновь начать с мечты…». Почти половина этой книги – страниц двести с лишним – посвящено Колыме. Рекомендую также прочесть и книгу «Но остались ни с чем егеря…», в которой В. И. Туманов и его друзья-товарищи рассказывают о неравном поединке опытного хозяйственника с бюрократической машиной не только СССР, но и «самостийной» России. В электронном виде эти книги есть в Интернете.

Уверяю вас, прочитав их, вы узнаете много нового как о жизни и смерти, так и о людях, крепких морально и физически, преданных идее и идущих намеченной тропой напролом до конца.

В заключение скажу, что после отъезда на «материк» в 1967 г., В. И. Туманов ещё дважды – в 1977 г. и в 1999 г. – приезжал на Колыму.

Иван Паникаров из пос. Ягодное, краевед-энтузиаст по воле рока

У нас будет еще много интересного. Подписывайтесь на канал Русский следопыт, ставьте лайки

zen.yandex.ru

Нововведения и оптимизация работ в артели Вадима Туманова

Данная статья относится к Категории: Внедрение инноваций

Рис.1.

«В 1957 году в Сусуманском районе на прииске им. Фрунзе на базе бригады мы организовали первую золотодобывающую старательскую артель. Назвали её «Семилетка».

Мы хорошо понимали, что записанные в Примерном уставе колхоза принципы (коллективная собственность, самоуправление, демократическое решение всех вопросов и т.д.) существовали только на бумаге. А мы намеревались их придерживаться на самом деле. Суть была в хозрасчёте и самостоятельности артели, которая сама определяет, сколько и какой техники закупать, как строить работу, кому и каким образом оплачивать трудодни, отпускные, больничные. От государства требуется одно - отвести артели участок (обычно это был полигон или отработанный, или невыгодный для предприятия из-за малого содержания золота либо удалённости). И платить только за сданное золото. Кстати, у артели золото покупали по расценкам, значительно ниже тех, какие были установлены для государственных предприятий.Отношение к артельной форме золотодобычи было двойственным.

С одной стороны, артели были привлекательными для властей возможностью занимать освобождающихся из лагерей людей, не имеющих семьи и дома, не знающих, куда податься. Причём удобным для государства способом - не требовалось вложений в социальную сферу, каких-либо дотаций, а дешёвое золото повышало эффективность золотодобычи всего управления. С другой стороны, новая форма организации труда могла поставить под угрозу существование малоэффективных государственных предприятий.

Рис.2. Вадим Иванович Туманов

Власти уловили, чем чреваты нововведения и, не имея возможности наложить полный запрет - всё же дополнительное золото! - тормозили укрепление артелей. […]

Работы часто сдерживала медлительность шурфовочных и буровых разведок. Нас тревожили расхождения, иногда значительные, предварительных расчетов разведки с фактическими результатами добычи. Опыт навёл на мысль применить бульдозеры и разрезать россыпь траншеями с последующей промывкой крупнообъёмных валовых проб на промприборах. Затраты оправдывал попутно намытый металл. Оконтуривание золотоносного пласта для раздельной добычи траншейной разведкой с бороздовыми промывками бортов было практически опробовано в 1958-1959 годах и полностью оправдало себя.

Рис.3.

До тех пор при разведке полигона геологи бурили шурфы, производили взрывы, проходили пустую породу до коренных пластов и принимались лотком промывать пески, чтобы определить, насколько они богаты металлом. Чтобы промыть один кубометр песков, опытному промывальщику нужно было за день прополоскать от 170 до 200 лотков. На разведку и оконтуривание площади уходили месяцы и годы. Передав месторождение производственникам, геологи интересовались, содержат ли пески, когда запускались приборы, столько металла, сколько получалось по расчётам.

Бульдозер способен пройти траншею за два-три часа и в сутки сделать несколько траншей. Мы быстро устанавливаем промывочный прибор, подаём на него пески и имеем полную ясность о мощности песков, о содержании в них металла, и можем приступать к вскрыше всего полигона.

У геологов масса времени уходила на подготовку к первой промывке. А мы начинали с неё. Это многократно повышало эффективность всех работ.

Неожиданно для нас геологи подняли невероятный скандал. Их работа оценивалась по указанному ими приросту золотых запасов, а тут они оказывались в стороне.Что им до того, что артель в считанные дни установила на месторождении три промывочных прибора и намывает каждый день по 10 килограммов золота. Нет, надо месяцами ждать, пока они произведут разведку и подпишут свои бумаги. Они «бомбили» протестами объединение «Северовостокзолото», но даже при формальной правоте поисковиков, остановить нас было невозможно.

Кто возьмёт на себя смелость прекратить ежедневное и бесперебойное поступление десятка килограммов золота? Да попытайся тогда кто-либо сорвать нашу работу, он бы наверняка предстал перед судом как вредитель. Уж мы-то знали психологию властей и могли прогнозировать их поведение.

Источник - портал VIKENT.RU

Если публикация Вас заинтересовала - поставьте лайк или напишите об этом комментарий внизу страницы

Изображения в статье

zen.yandex.ru

Российский предприниматель, золотопромышленник Вадим Туманов. Биография

В России немало людей, вошедших в историю, оставивших в ней яркий след. К когорте выдающихся личностей и легендарных деятелей относится Вадим Туманов – великий человек несгибаемой воли. Его судьба – это череда фантастических жизненных перипетий, которые он преодолевал с благородством.

Ему довелось побывать штурманом морского судна и политзаключенным. Он возглавлял собственноручно созданную еще в эпоху Советского Союза легендарную золотодобывающую артель. Его считают талантливым и успешным предпринимателем современности. Вадим Иванович Туманов дружил с Высоцким и другими выдающимися российскими деятелями культуры.

Семья В. И. Туманова

На свет Вадим Иванович появился 1 сентября 1927 года в украинском городке Белая Церковь. Семья его матери считалась по тем временам зажиточной. Мать, осиротев в годы революции, не согласилась выезжать за рубеж. Она приняла решение жить в семье дяди.

Отец в Гражданскую войну вступил в ряды рабоче-крестьянской Красной армии. Он сражался за светлое будущее в составе конницы Буденного, прошел с боями по территории Средней Азии, атаковал басмачей. С ним дружил Олеко Дундич.

К 1930 году отец Вадима Ивановича покинул военную службу. Он вывез семью на Дальний Восток, где занимался строительством городов. Родители В. И. Туманова захоронены в Хабаровске.

Личная жизнь В. И. Туманова

Выпускницу техникума торговли, получившую специальность товароведа, отправили работать на Колыму. Впервые с Риммой Вадим Туманов встретился 31.12.1955 г., на новогоднем карнавале, проходившем в Доме культуры Сусумана.

Поженились они 14 июля 1957 года. В этом же году молодоженам выделили квартиру. В 1960 году в семье Тумановых родился сын. Малыша назвали в честь отца – Вадимом.

В 1964 году врачи, диагностировав туберкулез у Риммы, рекомендовали ей сменить климат. Семья переехала в Пятигорск. В родном городе жена Вадима Туманова устроилась работать на местное телевидение, заняв должность директора. В. Высоцкий в 1979 году приезжал выступать на телестудию города Пятигорска.

В 1980 году Вадим Вадимович поступил в МГУ, он стал студентом журфака. Постоянное преследование отца правоохранительными органами привело к тому, что В. В. Туманов замкнулся в себе.

Сильным нападкам Вадим Иванович Туманов и его семья подверглись в 1988 году. После выхода в СМИ статьи, обличающей мужа, посещения работниками милиции и КГБ квартиры, где проживала семья успешного золотопромышленника, Римма покинула пост ведущего директора на телевидении.

Биография золотопромышленника

В годы ВОВ подросток грезил о фронте и карьере моряка. Служить четырнадцатилетний паренек начал с момента зачисления в электромеханическое училище на острове Русском. Оттуда его перевели в бухту Зарубино, где располагалась зона Хасанской береговой обороны, где его зачислили в состав 561-го отдельного химвзвода.

После того как случайно нанес повреждение портрету Сталина на одном из политзанятий, был отправлен отбывать наказание на гауптвахту Вадим Туманов. Биография его включает этот факт, и нечто подобное происходило и с другими людьми в то время. Такие инциденты были не редкостью, советские граждане с лихвой расплачивались за них.

Подросток увлеченно занимался боксом. Возможно, это тогда спасло комсомольца от серьезного наказания. За проступок его из химвзвода перевели в спортивную роту, приписанную к Хасанскому сектору. Вадим многократно выходил победителем в боксерских поединках. Это позволило молодому парню попасть в состав сборной команды, представляющей Тихоокеанский флот.

В 1944 году он записался на курсы штурманов, удачно окончил их через год и отправился служить четвертым помощником на корабль «Емельян Пугачев», который бороздил океан в районе Дальневосточья, Кореи и Китая. Потом его перевели на арктическое судно «Уралмаш» на должность третьего штурмана.

Жизнь в лагерях Колымы

В 1949 году Вадим Туманов подвергся аресту. Его обвинили в антисоветской пропаганде, осудили и отправили отбывать срок на Колыму. Смирение с несправедливым наказанием претило молодому человеку. Он предпринял 8 попыток к бегству из лагеря. Защищаясь при побеге, он изувечил охранника. В период самовольного освобождения он ограбил сберкассу. В результате Туманов получил дополнительный срок. В общей сложности ему дали 25 лет лагерей.

Вадиму из-за неуемного характера довелось скитаться по лагерям, разбросанным на Колыме, отсидеть часть срока в штрафных лагерях, познать тонкости золотодобычи на рудниках и шахтах. Его старательская артель стала лучшей бригадой заключенных, добывающих драгоценный металл на Колыме.

В местах заключения Вадим Иванович познакомился с великими людьми. На Колыме его судьба свела с легендарным мореплавателем Ю. К. Хлебниковым, который преодолел первым за период одной навигации путь между Архангельском и Беринговым проливом. Он познакомился в лагерях с М. Серых, получившим позднее звание Героя Соцтруда. На Колыме Вадим Туманов познакомился с И. Калининым – гениальным гитаристом СССР.

Становление предпринимателя

Дело Туманова пересмотрели в июле 1956 года, освободили. Выйдя на свободу, он уехал во Владивосток, чтобы плавать на судах, однако уже через несколько месяцев вернулся на Колыму. Вадим Иванович навсегда оставил мечту стать моряком, его страстью стала работа на золотых приисках.

Он внедрил в работу множество рационализаторских идей, поднял производительность золотодобытчиков. Артели под его руководством открыли новые месторождения с богатыми золотоносными пластами. За ударный труд людей, работающих под началом В. И. Туманова, неоднократно награждали знаками отличия и грамотами. В его артель передали переходящее Красное знамя.

И на протяжении всей деятельности его трудовые успехи становились, словно красная тряпка для быка, невероятным раздражителем для журналистов и правоохранительных органов. О Туманове писали разгромные статьи, периодически возбуждали против него уголовные дела и закрывали их за отсутствием состава преступления.

После развала СССР он не раз отправлял письма с гениальными предложениями по реорганизации золотодобычи генсеку Советского Союза М. С. Горбачеву, в Правительство РФ, Президенту Б. Ельцину и московскому мэру Ю. Лужкову. Однако инициативы талантливого предпринимателя не получали поддержки, ему не позволяли внедрять разработанные проекты. Ими лишь неудачно воспользовались, передав зарубежным инвесторам.

Великие друзья В. Туманова

Судьба постоянно сталкивала Вадима Ивановича с легендарными людьми. Его друзьями стали С. Говорухин, Е. Евтушенко, Л. Мончинский. Вадим Туманов – друг Высоцкого (их первая встреча, состоявшаяся в апреле 1973 года, стала судьбоносной). Легендарный поэт, музыкант и актер посвятил Туманову несколько песен.

Вадим Иванович Л. Мончинскому и В. Высоцкому помогал работать над романом «Черная свеча». Произведение раскрывает достоверные аспекты уголовного мира Колымы. По книге написан сценарий для киноленты «Фартовый». В него вошла частичка биографии легендарного золотопромышленника. С Е. Евтушенко В. Туманов объездил лагеря, ставшие частью его трагической судьбы.

На защиту артели Туманова встали Е. Евтушенко и В. Илюхин. Российскому предпринимателю выразили сочувствие прославленные деятели культуры. Он получил поддержку от Л. Филатова, А. Боровика, Г. Комракова, В. Надей, Л. Шинкарева и А. Тихомирова.

Книга В. Туманова

В 2004 году выпустил в свет свои мемуары Вадим Туманов. «Все потерять – и вновь начать с мечты…» – так озаглавил собственный писательский труд человек нелегкой, но интересной судьбы. В произведении описана жизнь людей, обреченных на существование в колымских лагерях.

Мемуарная книга Вадима Туманова – это яркое повествование о том, как формировались крупнейшие российские артели старателей. В ней говорится о самоотверженном труде людей, добывающих золото для страны, уникальных исторических фактах, очевидцем которых стал автор романа.

Несмотря на жизненные перипетии, преследовавшие В. И. Туманова, он получил признание людей и государства. Его многие знают, почитают и уважают. Он носит высокое звание академика.

fb.ru

«Срочно приезжай. Вовка умер!»

В годовщину смерти Владимира Высоцкого ГодЛитературы.РФ публикует фрагмент из биографической книги Вадима Ивановича Туманова «Всё потерять — и вновь начать с мечты…»

Текст: Алёна Ермолаева Фотографии из личного архива Вадима Туманова, публикация осуществлена с согласия автора

«Я знаю только одного человека, который очень сильно влиял на Высоцкого. Человека, который мне в нем открыл очень много, сам того не подозревая, наверное… Я увидел этот совершенно могучий слиток, корень, и понял, что Володя припадал к нему, как раненый больной зверёк, подключался… Володя, по-видимому, в какие-то моменты умел все бросить и махнуть к Туманову. Вадим — это, если можно так сказать, непоющий Высоцкий. Володя пел за него. Они друг друга открыли и отчеканили», — так писатель и литературовед Юрий Карякин характеризует Вадима Туманова, в чьей судьбе были годы колымских лагерей, а потом годы тяжелой работы в созданных им золотодобывающих артелях. Своему старшему другу (Вадим Туманов родился в 1927 году) Высоцкий посвятил несколько стихов, а роман «Черная свеча», написанный им в соавторстве с Леонидом Мончинским, основан на событиях жизни Вадима Туманова. С согласия самого Вадима Ивановича мы публикуем несколько фрагментов из его мемуарной книги «Всё потерять — и вновь начать с мечты…», посвященные Владимиру Высоцкому, который скончался 35 лет назад, в ночь на 25 июля 1980 года.

Летом 1976 года в артель «Лена» прилетел Владимир Высоцкий. Но прежде, чем рассказать, как поэт попал к старателям, я должен вернуться на три года назад, в апрельскую Москву. Кинорежиссер Борис Урецкий пригласил меня пообедать в ресторане Дома кино. В вестибюле мы увидели Владимира Высоцкого. Он и мой спутник были в приятельских отношениях, и поэтому мы оказались за одним столиком. Высоцкий смеялся, когда я сказал, что, слыша его песни, поражаясь их интонациям, мне хорошо знакомым, был уверен, что этот парень обязательно отсидел срок.

За внешней невозмутимостью Высоцкого постоянно чувствовалась внутренняя сосредоточенность и напряженность. Многое, о чем мы с друзьями говорили, до хрипоты спорили, он своим таким же хрипловатым голосом, с гитарой в руках, прокричал на всю Россию. Наше внутреннее несогласие с режимом, нам казалось, не поддается озвучанию, мы не знали нормативной лексики, способной передать дневное недоумение, горечь, протест. А он черпал и черпал такие выверенные слова, будто доставал их из глубокого колодца вековой народной памяти.

В ту первую встречу он расспрашивал о Севере, о Колыме, о лагерях. При прощании мы обменялись телефонами. Дня через три я позвонил ему.

Он обрадовался, предложил пообедать в «Национале». Ни в прошлый раз, ни в этот мы не заказывали ничего спиртного.

*** И теперь, когда я слышу о якобы бесконечных пьянках Высоцкого, для меня это странно, потому что лично я видел его куда чаще работающим, вечно занятым, и были большие периоды, когда он вообще не пил. У меня тогда была квартира на Ленинградском проспекте. Прилетая в Москву, я обязательно встречался с Володей. Он часто бывал у меня дома. Или я после спектакля ехал к нему. Беседы часто продолжались до утра. Что еще было для меня неожиданным? Обласканный людьми, без преувеличения – народом, Высоцкий чувствовал себя задетым официальным начальственным высокомерием и молча переживал подчеркнутое неприятие его личности и всего, что он делал, – государством. Его неуправляемость раздражала чиновников. Один из них, тогдашний министр культуры СССР П.Н. Демичев, однажды спросил с деланной обидой: – Вы не привезли мне из Парижа пластинки? – Зачем они вам? – ответил Высоцкий. – В вашей власти выпустить их в России! Тогда министр подошел к сейфу, вынул французские пластинки с песнями Высоцкого и усмехнулся: – А мне их уже привезли! Высоцкий не мог писать по заказу, если сам не прочувствовал тему, если она не пережита им самим, тем более, если уловил в ней хоть малейшую фальшь. Только поэтому он, к удивлению властей, отказался от выгодного во всех смыслах предложения написать песни для пропагандистского фильма Романа Кармена о победе революции в Чили. Володя очень любил слушать Сашу Подболотова, особенно нравилось ему, как тот поет «По дороге в Загорск». Но когда Саша однажды стал вслух размышлять, не перейти ли ему на исполнение ожидаемых публикой шлягеров, Володя похлопал его по плечу: «Брось, Саша, думать об этом. Продаться всегда успеешь».

Володе я обязан интереснейшими встречами. Сегодня многие «вспоминают», как запросто заходили к Высоцкому, выпивали с ним. У Володи была масса знакомых, но буквально единицы могли прийти в его дом без звонка. В их числе Василий Аксенов, Белла Ахмадулина, Станислав Говорухин, Сева Абдулов.

*** Высоцкий много раз бывал в доме известного артиста Осипа Абдулова – отца Севы. Эта семья принимала Мейерхольда, Бабеля, Зощенко, Ахматову, Олешу, Светлова. И после смерти хозяина многие из столичной интеллигенции продолжали заходить в гостеприимный дом. Там всегда были рады молодым талантливым людям. В том числе Володе, приятелю Севы. Он дорожил дружбой с Севой, тогда молодым актером-мхатовцем.

*** Володя познакомил меня и со Станиславом Говорухиным.

Говорухин тогда жил в Одессе. В Москве бывал наездами. «Вадим, – предупреждал меня Володя перед приходом Говорухина, – у него рожа хмурая, но чем больше ты будешь узнавать его, тем сильнее полюбишь». К тому времени Володя уже снялся в его фильме «Вертикаль». Позже мне не раз придется слышать от столичной публики упреки в адрес Говорухина: одаренный человек, прекрасный режиссер, актер, художник – зачем он лезет в политику? Но уже в то первое знакомство я почувствовал в нем сильный характер, который так привлекал Высоцкого и сам по себе был ответом на общественные пересуды. Это один из самых честных и в высшей степени порядочных людей, которых я встречал. По образованию геолог, он прекрасно знал, какими богатствами располагает страна, остро реагировал на преступления властей, стараясь всех убедить, что так жить нельзя.

*** О поступках людей Володя судил бескомпромиссно. Как-то мы пришли к нему, он включил телевизор – выступал обозреватель Юрий Жуков. Из кучи писем он брал листок: «А вот гражданка Иванова из колхоза «Светлый путь» пишет…» Затем – другой конверт: «Ей отвечает рабочий Петров…» Володя постоял, посмотрел: – Слушай, где этих… выкапывают?! Ты посмотри… ведь все фальшивое, мерзостью несет! Потом он схватил два листа бумаги: – Давай напишем по сто человек, кто нам неприятен. Мы разошлись по разным комнатам. Свой список он написал минут за сорок, может быть за час, когда у меня было только человек семьдесят. Ходил и торопил меня: – Скоро ты?… Скоро?… Шестьдесят или семьдесят фамилий у нас совпало. Наверное, так получилось оттого, что многое уже было переговорено. В списках наших было множество политических деятелей: Гитлер, Каддафи, Кастро, Ким Ир Сен, только что пришедший к власти Хомейни… Попал в список и Ленин. Попали также люди, в какой-то степени случайные, мелькавшие в эти дни на экране. Что интересно – и у него, и у меня четвертым был Мао Цзе Дун, четырнадцатым – Дин Рид.

Я рассказывал ему об Алексее Ивановиче, некогда меня поразившем. Представьте главного инженера управления, человека со всеми внешними признаками интеллигентности, в расхожем, конечно, представлении: с тонкими чертами лица, вежливого, культурного, спокойного, со вкусом одетого. На Колыме он выигрышно смотрелся на весьма контрастном фоне. Сидя как-то рядом с ним в президиуме совещания передовиков проходческих бригад, я нечаянно увидел, как он прекрасно рисует. О нем говорили, что любит и знает музыку, сам музицирует… Носил элегантные костюмы сдержанных тонов. Предпочитал серые. Короче, хорошо смотрелся.

Но однажды, за много лет до встречи в почетном президиуме, я видел, как он ударил нагнувшегося человека ногой в лицо. Должность у Алексея Ивановича, нелишне заметить, тогда была грозная, так что ответного удара он не опасался. Высоцкий неоднократно возвращал меня к этому случаю, уточнял подробности. – Как это получается? Значит, человек меняется в зависимости от обстоятельств? От должности? Озабочены ли эти люди репутацией в глазах собственных детей? Вдруг тем будет стыдно за своих отцов?…

Так родилось стихотворение «Мой черный человек в костюме сером».

*** Володя был добрым, очень добрым, но при этом мог быть по-настоящему жестким. Я имею в виду, что он не прощал подлости, предательства. Знаю людей, с которыми он продолжал здороваться, вместе работать, однако, если за какую-то низость вычеркнул человека из своей жизни, то это – навсегда.

*** Высоцкий прилетел из Москвы в Иркутск с моим сыном Вадькой, и мы самолетом местной авиалинии полетели в Бодайбо. Высоцкого интересовало все. Он немного постоял за гидромонитором, попробовал работать на бульдозере. Не уставал говорить со старателями, не стеснялся переспрашивать. Ему рассказывали про шахту на Ваче. Был на Ваче бульдозерист Володя Мокрогузов, начинал у меня еще на Колыме. Прекрасно работал, но вечно попадал в истории: все заработанное за сезон то проводнице достанется, то официантке. Простодушного парня всюду обманывали. Хорошо принимали только в ресторанах. Ему говорили: «Вовка, бросай пить!» Он только улыбался в ответ. Но если бы меня спросили, кого я хотел бы взять с собой в тайгу, в числе первых я бы назвал Володю с Вачи. И таких прекрасных ребят – работящих, нежадных, готовых помочь в любую минуту – прошли через артель тысячи. Ведь это были годы, когда невозможно было купить квартиру, как-либо еще по-умному распорядиться заработанными деньгами. И у многих они не задерживались. А после перестройки и ваучеризации эти трудяги стали не нужны государству, для которого намыли тонны золота, и остались нищими.

В разговоре о Ваче ребятам вспомнилось услышанное на шахте присловье: «Я на Вачу еду – плачу, с Вачи еду – хохочу». Мне казалось, Володя пропустил эти шутливые слова мимо ушей. Но в вертолете, когда мы перелетали с Барчика на Хомолхо, он отвернулся от иллюминатора и стал что-то писать в своей тетради. Лицо светилось улыбкой. Это были известные теперь стихи про незадачливого старателя.

*** Высоцкий никогда не позволял себе бесцеремонных вопросов, не лез в душу. Слушал молча, не перебивая. Не знаю, каким должно быть сердце, способное принять в себя столько историй. И какой же цепкой должна быть память, чтобы хранить не только историю в целом, но отдельно запомнить поразившую подробность или случайно слетевшее с чьих-то уст необычное слово. Как-то я рассказывал Володе об истории в бухте Диамид и о массовом побеге из поезда на пути к Ванино в 1949 году, когда заключенные, пропилив лаз в полу товарного вагона, один за другим прыгали на пролетавшие внизу шпалы, о других побегах… Так появилось стихотворение «Был побег на рывок…» Рассказал и о штрафном лагере Широкий – он находился на месторождении золота, много лет спустя его переработала драга. Потом будут написаны стихи «И кости наши перемыла драга – в них, значит, было золото, братва…» К вечеру до Хомолхо добрались рабочие дальних участков, даже с Кропоткина. Шел дождь, люди стояли под открытым небом у окон и дверей столовой, уже переполненной. Протиснуться было невозможно. Высоцкий был смущен. «Ребята, – сказал он, – давайте что-нибудь придумаем. Пока я допою, люди промокнут!» Быстро соорудили навес. Все четыре часа, сколько продолжалась встреча, шумел дождь, но это уже никому не мешало. Володя пел, говорил о жизни, часто шутил, снова брал в руки гитару. Ему было хорошо! Только к рассвету поселок затих.

Утром со старателями Володя пошел на полигон. Там ревели бульдозеры, вгрызались в вечную мерзлоту. Он снова встал за гидромонитор. Весь день пробыл на участке, беседуя с рабочими. А потом сказал: «Знаешь, Вадим, у этих людей лица рогожные, а души – шелковые…»

*** …Поезд шел по Транссибирской магистрали из Нижнеудинска в Иркутск, мимо старых станций, возникших 100 лет назад при строительстве железной дороги. Тулун, Азея, Куйтун… Володя теребил проводницу: обязательно предупредить, когда будет станция Зима. В купе снова взял в руки гитару, запел вполголоса.

Он хотел видеть станцию, где вырос Евгений Александрович Евтушенко. Его расположением Володя очень дорожил. Не скажу, что они часто встречались (во всяком случае, с момента нашего с Высоцким знакомства), но каждый раз, когда в каких-то московских кругах всплывало имя знаменитого поэта, и кто-то позволял себе осуждать его – в среде московских снобов это было модно – Володи решительно восставал против попыток бросить на поэта тень.

*** Когда поезд приближался к станции Зима, мы вышли в тамбур и, едва проводница открыла дверь вагона, спрыгнули на перрон. Стоянка была непродолжительной. Тем не менее мы успели окинуть взглядом пристанционные постройки, небольшой базар под открытым небом. Леня Мончинский нас фотографировал на фоне старого вокзального здания с надписью: «Зима. Вое. Сиб. ж.д.» Сойти на тихой станции Зима. Еще в вагоне всматриваться издали, открыв окно, в знакомые мне исстари с наличниками древними дома… Когда послышался гудок, и мы снова вскочили в вагон, и уже поплыл привокзальный скверик с клумбами, за ним деревянные дома с поленницами, Володя сказал: – Городок, конечно, не очень приметный, обычный сибирский. Ничем не лучше других. Но вот ведь какое дело – поэт в нем родился! Мы стояли у окна. Мимо летели телеграфные столбы, выложенные из кирпича пятиконечные звезды у переездов, плыла вечерняя тайга, грохотали под колесами мосты. Далеко в высокой траве по тропе крутила педали велосипеда длинноногая девочка с васильковым венком на голове. В пролетающих городках женщины с коромыслами через плечо шли по шатким деревянным тротуарам. Володя улыбался какой-то своей мысли и поворачивался, как бы ища поддержки, к нам, стоящим рядом, тоже захваченным мелькающими картинами. И сказал, счастливый: – Хорошо, что мы здесь побывали… Женьке будет приятно! Семь лет с Владимиром Высоцким – это калейдоскоп встреч, разговоров, споров, размолвок, объятий… Когда провел с интересным человеком один вечер, можно много чего вспомнить. Чаще всего и делятся воспоминаниями люди, не обремененные долгим и глубоким общением. Но когда вместе прошла часть жизни, и не было темы, которой бы не касались, и не было, кажется, грехов, в которых бы не открылись друг другу, связный рассказ не получается. Я нарушу последовательность повествования и попытаюсь из плотной ткани нашего общения вытянуть несколько ниточек, пусть коротких, но дающих, надеюсь, некоторое представление о том, каким я знал Володю.

В Иркутске мы случайно оказались за многолюдным, обильно накрытым, шумным столом. Участники застолья, не зная чувства меры, славословили в адрес дорогого гостя, бесцеремонно намекая, что уже пора бы взять в руки гитару. Володя молча и хмуро слушал слащавые тосты в свою честь. И в первую же паузу покинул стол, сославшись на усталость. По дороге сказал: «Боялся взорваться. Там было несколько абсолютно чуждых мне по духу людей, не мог я для них петь и даже говорить с ними».

*** Но помню и другой эпизод. Опаздывая в театр, Володя отказал в автографе двум солдатам, подбежавшим к его машине. Мне это не понравилось, я высказал все, что по этому поводу думаю. Мы поссорились, выпалив друг другу много неприятных слов. Володя резко тормозит, выскакивает из машины, бежит догонять солдат. Возвращается расстроенный: – Как сквозь землю провалились! Расстались мы молча, а среди ночи – звонок в дверь. Открываю: Володя!

– Ну, чего дуешься? – улыбается. – Я сегодня уже сорок автографов дал!

*** Поездка с Володей на Северный Кавказ случится в сентябре 1979-го. Римма, диктор Пятигорского телевидения, желая сделать подарок землякам, уговорила Володю дать интервью перед телекамерами. Он поставил одно условие: чтобы собеседник был не очень глупым. Римма позвонила тележурналисту Валерию Перевозчикову, ошарашив его такой счастливой возможностью, но напугав предупреждением певца. – Римма Васильевна, вы ему скажите, похвалите меня… – Нет, вот тебе телефон, звони сам. Перевозчиков набрал номер. – Я тот человек, который обязан оказаться не дураком… Володя рассмеялся: – Я приеду. Вся молодежная редакция телевидения сочиняла вопросы гостю. Споры продолжались и в те минуты, когда мы втроем – Володя, Римма и я – шли по коридору в студию. Ребята устанавливали микрофоны, налаживали свет, в студии было жарко. Наконец начали запись, посыпались вопросы… Володе они не были заранее известны. Он размышлял вслух. Помню, его спросили о счастье. Он ответил: – Счастье – это путешествие. Не обязательно с переменой мест. Путешествие может быть в душу другого человека – в мир писателя, поэта. Но путешествовать лучше не одному, а с человеком, которого ты любишь, мнением которого дорожишь. Запомнился мне и ответ на вопрос, о чем бы Володя хотел спросить самого себя. Он задумался. – Пожалуй, вот о чем: сколько мне еще осталось лет, месяцев, недель, дней, часов творчества?

Он что-то предчувствовал. Ему оставалось жить еще неполных два года. После записи телевизионщики позвонили к нам домой, попросили к телефону Володю. Как я понял, они спрашивали, на какой адрес высылать гонорар. Володя ответил: «Ничего этого не надо. Буду счастлив, если вам удастся передачу показать». Молодые журналисты делали все, что могли. Месяц спустя передачу показали по второму каналу Пятигорского телевидения. И тогда же по начальственному распоряжению чьими-то руками видеозапись стерли. На студии было обычным делом использовать записанную пленку под следующую передачу. Жаль, что Перевозчиков за этим не проследил или не придал тогда этому значения.

*** В ту пору много сил у него отнимала работа над ролью капитана милиции Жеглова в фильме Станислава Говорухина «Место встречи изменить нельзя». Каждый раз, когда я возвращался из Кожима или Березовского в Москву, он просил меня рассказывать еще и еще о криминальной среде 40-50-х годов, об особенностях поведения уголовников и милиционеров, их лексике, манере двигаться, разговаривать, сердиться. Он старался в деталях представить обстоятельства, которые формировали преданного делу, вспыльчивого, ни перед чем не останавливающегося героя. Ему мало было одной краски, какой обычно рисовали на экране положительный персонаж. Хотелось найти полутона, причем столь важные и противоречивые, что способны представить героя с неожиданной стороны. Он хотел многим героям фильма дать подлинные имена моих колымских солагерников, о которых мы много говорили. Так, имя Фокс он предлагал считать кличкой, а настоящее имя ему дать Ивана Львова, который на самом деле слыл одним из самых крупных воровских авторитетов в те времена. Очень смеялся моему рассказу о Тле-карманнике, как тот шепелявил, и посоветовал одному из актеров перенять эту особенность речи. Говорухин и Высоцкий предложили сыграть эпизодическую роль в одной из ключевых сцен моему сыну Вадиму.

*** Высоцкий очень хотел прилететь на Приполярный Урал… Встречаясь в Москве, мы постоянно возвращались к разговору о новой совместной поездке. У меня была своя цель – хотя бы на время оторвать Володю от привычной ему среды. С годами у людей, самых близких к нему, росло мучительное беспокойство за его здоровье. О его слабости сплетничали в столичных кругах. Я же видел его потрясающе работоспособным, одним из самых умных и глубоких людей, которых встречал в жизни. На многих днях его рождения, я это наблюдал, он за весь вечер не брал в рот ни капли спиртного, а взяв в руки гитару, говорил гостям: «Я знаю, как всех вас, таких разных, сейчас объединить…» И начинал петь. Общение с ним было для меня и для многих самым счастливым временем.

*** Театр, кино, концерты так его закручивали, что выбрать время для поездки к старателям «Печоры» не удавалось. Я знал, что временами Володя срывался, это была его болезнь. Болезнь свободного человека в несвободном государстве, изъеденном ложью, притворством, лицемерием. Мягкий и деликатный, он задыхался в атмосфере, совершенно чуждой его натуре. Срывы случались чаще всего от обиды, от усталости, от бессилия что-то доказать. В определенном смысле они были вызовом власти, ставившей себя выше личности. Он был уверен, что зависимость ему не грозит, но выйти из болезни самостоятельно ему не всегда удавалось. Однажды, это было в 1979 году, оставшись со мной наедине, находясь в глубокой депрессии, он сказал: «Вадим, я хочу тебе признаться… Мне страшно. Я боюсь, что не смогу справиться с собой…» У него в глазах стояли слезы. Он сжал мою руку, и мне самому стало страшно. Когда я оказывался свидетелем его мучений, когда он виновато клялся, что это больше не повторится, а потом все начиналось снова, от отчаяния из моей глотки вырывалась грубая брань. Он виновато улыбался в ответ. Единственное, что его заставило задуматься всерьез, это проявленная мною однажды жестокость. Может быть, непростительная. Я сказал: – Володька, ты стал хуже писать. Ты деградируешь… В июле 1980 года я прилетел из Ухты в Шереметьево. С Володей Шехтманом, представителем нашей артели в Москве, мы поехали к Высоцкому на Малую Грузинскую. Странно: дверь была полуоткрыта. На диване одиноко сидел Нина Максимовна. Увидев меня, обрадовалась, – А где Вовка? – спрашиваю. – Знаете, Вадим, он позвонил часа два назад, просил приехать. Я приехала и уже около часа сижу, а его все нет. Квартира Володи на восьмом этаже, а двумя этажами выше жил сосед – фотограф Валерка. Когда Володе хотелось расслабиться он поднимался на десятый этаж – там всегда были готовы составить ему компанию. Кивком головы я сделал Шехтману знак: посмотри, не там ли он. Вернувшись, он дал мне понять: там. – Нина Максимовна, я сейчас приду, – сказал я и пошел на десятый этаж. Обругал Валерку и увел Володю домой. Я впервые услышал, как мама резко разговаривала с ним: – Почему ты пьяный?! – Мама, мамочка, ты права! Это ерунда, только не волнуйся. Только не волнуйся! Нина Максимовна в первый раз при мне замахнулась на сына. Мы уложили Володю спать. Назавтра я снова приехал к Высоцким. Дома была мама, врач Анатолий Федотов, администратор Валерий Янклович. Все мы, кто видел состояние Володи, понимали, что его нужно срочно госпитализировать. Но звонить в «Скорую» никто не рискнул. Когда-то в Риге Володя разругался со Смеховым, который в подобной ситуации сам решил поместить его в больницу. Теперь я настоял на своем: – Будете ссылаться на меня. Скажете: это Вадим вызвал врачей… Приехала бригада из института Склифосовского. Они осмотрели больного и пообещали завтра забрать в больницу. Дома остались мама, Янклович и Федотов. Вечером я им позвонил, мы поговорили. Часов в десять-одиннадцать я снова набрал номер телефона. Трубку взял Федотов. – Нет никакой опасности, Толик? Он ответил, что все нормально. Ночевать в квартире Володи остались врач Федотов и Ксюша. Было часа четыре утра, когда меня разбудил сын. – Звонил Толя: срочно приезжай. Вовка умер! Володя лежал на кровати. Спокойный, словно прилег отдохнуть. На стуле – растерянная, заплаканная Ксюша. Один за другим в дверях стали появляться люди. – Вроде нормально уснули, – говорит Толик. – А когда проснулся, взял руку – пульса нет, тело холодное.

Приехали Нина Максимовна, Семен Владимирович…

В тот день мне пришлось отвечать на сотни телефонных звонков. Запомнился звонок космонавта Гречко: «Могу ли я чем-нибудь помочь?… Все же запишите мой телефон». Володя умер во сне. Накануне написал Марине:

Мне меньше полувека – сорок с лишним, Я жив, тобой и Господом храним. Мне есть, что спеть, представ перед Всевышним,

Мне есть чем оправдаться перед Ним.

Как комья земли, били цветы в стекла катафалка. Они летели со всех сторон. Их бросали тысячи рук. Машина не могла тронуться с места. Не только из-за тесноты и давки на площади. Водитель не видел дороги. Цветы закрыли лобовое стекло. Внутри стало темно. Сидя рядом с гробом Володи, я ощущал себя заживо погребаемым вместе с ним. Глухие удары по стеклам и крыше катафалка нескончаемы. Людская стена не пускает траурный кортеж. Воющие сиренами милицейские машины не могут проложить ему путь. Площадь и все прилегающие к ней улицы и переулки залиты человеческим морем. Люди стоят на крышах домов, даже на крыше станции метро. Потом меня не оставляла посторонняя мысль: «Как они туда попали?» И до сих пор как-то странно видеть Таганскую площадь иной, буднично-суетливой. В тот июльский день казалось, мы навсегда на ней останемся. Крики тысяч людей, пронзительный вой сирены – все слилось. И цветы все летят. Вокруг вижу испуганные лица. Всеобщая растерянность. Подобного никто не ожидал. Рука Марины судорожно сжимает мой локоть: «Я видела, как хоронили принцев, королей… Но такого представить не могла». А я вспоминал веселое Володино «народу было много!» Этими словами, возвращаясь после выступлений, он шутливо опережал мой привычный вопрос: – Ну что, много было народу?

– Этт-я… Народу было много! Прошло два года после смерти Володи. Марина хотела поставить на его могиле дикий, необыкновенный камень. «Пусть он будет некрасивый, но он должен передавать образ Володи». Попросила меня найти такой. Я нашел. То была редкая разновидность троктолита, возраст – 150 миллионов лет, вытолкнут из горячих глубин земли и – что редко бывает – не раздавленный, не покрытый окисью. Поражала невероятная целостность камня: при ударе молотком он звенел, как колокол. Но на могиле Володи стоит другой памятник.

Ссылки по теме: Нокаут — видео о трагической судьбе Вадима Туманова Советский самородок — видеоинтервью с Вадимом Тумановым (Lenta.Ru) Улица Высоцкого появится на Таганке — ГодЛитературы.РФ, 26.05.2015 Поэты о поэзии: пять рукописей — ГодЛитературы.РФ, 21.03.2015

24.07.2015

#читалкаВысоцкийпоэзия

Просмотры: 0

Главная › Материалы проектов › «Срочно приезжай. Вовка умер!»

Другие материалы проекта ‹Читалка›:

godliteratury.ru

Старатель

Вадим Туманов. 1982 год

В начале 1960-х в иркутской гостинице «Сибирь» Вадима Туманова, председателя старательской артели «Лена», среди ночи свалил приступ аппендицита. Он очнулся на носилках между третьим и вторым этажами, приоткрыл глаза: «А ГСМ на Хомолхо завезли?!» Ничего важнее тогда в его подкорке не было. И когда он предложил назвать первое наше с ним интервью в «Известиях» «Спасти нас может только работа», сразу почувствовалось, что для него это не тема газетной публикации, едва ли не первой, но выношенные мысли о том, говоря позднейшими словами классика, — как нам обустроить Россию. Он не пропустил мимо ушей, но почти простил мою дерзкую надежду, что его ответы будут не глупее моих вопросов. Хотя с тех пор более полувека Вадим Иванович не устает меня той просьбой укорять, но я не помню случая, когда бы ему пришла в голову мысль от разговора отказаться. Знающий цену своей работе — уважает чужую.

При всей кажущейся его открытости, разговорчивости о своем прошлом, которое от начала до конца — классика детективного жанра, запечатленная документально в томах его уголовного дела, казалась бы мистификацией, когда бы дважды (1977 и 1999) мы с Вадимом не кружили по Колыме, по развалинам лагерей, где он сидел, и не встречались с его солагерниками и с сыновьями тех, кто их охранял.

По обе стороны тракта лунный пейзаж, оставленный бульдозерами на месте лагерей. Жители поселков растащили столбы и доски на дрова, оставляя готовую, лучше не придумаешь, декорацию для киноленты о конце света. Спотыкаешься о засохший башмак и обломок оловянной ложки: «Не твоя, Вадим?»

— Что я хочу тебе сказать. Проверено десятки раз, когда, свернувшись, лежишь, закрывая голову на бетонном полу, и тебя бьют с размаху сапогами, место, куда должен ударить сапог, сжимается, ожидая удар, ты чувствуешь, и точно: как раз на эту точку он приходится. Лень, клянусь тебе, я в этом не раз убеждался: за какую-то долю секунды место, куда, ты думаешь, будут бить, сжимается, ждет удара.

Просит остановить машину на 329-м километре. Оказалось, что близко от придорожного столбика его, беглеца в телогрейке, поймали в очередной раз. Что-то страшное, на грани между жизнью и смертью, в лагерях происходило постоянно, но не было ничего опасней побега. С безумной мыслью — выжить! — он много раз пытался бежать, на теле рубцы от собачьих клыков: овчарки настигали, рвали на части, за ними неслась охрана, по пути передергивая затворы автоматов.

Теперь земля до горизонта розовеет иван-чаем, все перекопано, кое-где на притоках грохочут гидромониторы, промывают пески второй и третий раз. В Оратукане мы остались на ночевку, пришел к нам механик горно-обогатительного комбината, работавший с заключенными. На просьбу рассказать, как тут жили, замотал головой:

— Зачем? Я вас не знаю. Может, вы из КГБ…

Обсушившись, идем к домику Попова Николая Александровича, цыгана лет за шестьдесят, и его жены Анны, много моложе. Цыган был арестован в 1936-м как «CВ» («социально вредный элемент»), а ее, молодую китаянку, взяли в 1938 году. С подругой, гуляя, пошли по льду Амура, перебрасываясь снежками. Схваченная пограничниками, не понимая, куда попала, девушка 8 лет отсидела в Эльгене, самом крупном женском лагере Колымы. Следующими этапами в этот лагерь привезут Евгению Гинзбург.

Показался поселок Дебин и зеленое двухэтажное здание когда-то Центральной больницы Управления Северо-Восточных исправительно-трудовых лагерей (УСВИТЛ). Здесь не раз лежал Туманов, изувеченный после побега, вызывавший сострадание врачей и скрытые, хотя всей больнице известные, симпатии женской части медперсонала. Иные медички, о нем наслышанные, теряли голову и тайком приносили в палату спирт. Но за два года, когда в больнице почти в одно время оказывались Туманов и работавший там фельдшером Шаламов, встретиться им не пришлось. И может, к лучшему. Вряд ли Варлам Шаламов, человек строгих правил, малоразговорчивый, замкнутый, сотрудничающий с администрацией, — и отчаянный Вадим Туманов могли бы стать друзьями.

Когда спрашивал, как ему шаламовские «Колымские рассказы», Вадим уходил от разговора. «Знаешь, когда человек злой или Колыма сделала злым, от него не жди справедливых оценок».

В зимние месяцы в темных камерах из стального листа (из такой стали ковали бульдозерные ножи), когда невозможно прикоснуться к промороженной стене, на металле оставалась кожа пальцев и едва не сам палец, он ненавидел любую власть, делал все ей во вред. Не мог вспомнить ни дня спокойного. «Входишь вечером в барак и думаешь: может, ночью убьют?» Но когда я спросил, было ли в душе что-нибудь, кроме обиды, злости, ненависти, Вадим удивился: «А как же… Была любовь. Был смысл жить!»

— Скажи, Вадим, за восемь лет в лагерях ты влюблялся?

— Ну как влюблялся… Я часто попадал в больницу, там работали заключенные терапевт Менухин Григорий Миронович, хирург Саков Михаил Михайлович, другие освободившиеся, но без права выезда, были медики-женщины, осужденные и вольнонаемные. В меня влюблялись, я влюблялся. Женщины вообще ко мне хорошо относились, ни одна не предала. Была здесь врач Анна Дмитриевна, очень хорошо ко мне относилась. Муж у нее механик, высокий, статный, красивый. У меня, клянусь, ничего с ней не было. Но я, лагерник, ей, видимо, нравился, и мне рассказывали, как женщины-врачи смеялись, когда в их кругу она говорила, что я ей симпатичней, чем муж. Но не будем про это, нехорошо.

Больница была как кусочек какой-то хорошей жизни. Пусть драки, поножовщина, поджоги, но для лагерника это на несколько дней дом отдыха. Чуть лучше кормят, меняют постель. И не журнальные глянцевые блондинки на ветровом стекле, а живые! Ходят мимо! Поворачиваются!

Зоны «Широкого» и «Ленкового», самых страшных лагерей, расчищены бульдозерами. На склонах холмов — заваленные глиной траншеи. Вадим видел, как туда сбрасывали трупы. «Как мусор после уборки территории». Не сохранилось даже номерков, привязанных к ногам. А внизу, на равнине, колышки, море колышков с почерневшими дощечками «Б-125», «В-238»… — индексы барака и порядковый номер трупа. Глазами это море не охватить, уходит за горизонт.

В дороге слушаем Вадима:

— Бывают моменты в жизни, когда становится непонятно, что с тобой происходило. На том же «Широком» засыпаешь, вшивый и голодный, сладко вспоминая кушанья, которые в прошлой жизни любил. Потом грезятся остатки пищи в мореходке, как дежурные по кухне соскабливают их с котлов (подгоревший рис, например) и ночью приносят в ведрах, будят класс, все едят торопливо, давясь. А когда проходит год или два голодных, уже думаешь: неужели есть счастливые, которые могут кушать хлеба, сколько хочется? Не пережившим этого трудно понять человека в состоянии последнего отчаяния. Я был в побеге, нужны были документы, по которым можно вылететь с Колымы. На «Перспективном» мне назвали начальника шахты (или горного мастера, не помню) Максаева, он собирается на материк, готовы документы. Их нужно было только скопировать, и тогда Володя Горобец, известный в лагерях как Первопечатник Федоров, сделает эти документы на мое имя. Однажды на белом листе шлепнули печать начальника райотдела милиции и рядом копию, сделанную Первопечатником. Ни сам начальник, ни весь отдел различить печати не смогли.

Сейчас стыдно вспоминать, но я чувствовал себя обложенным со всех сторон, и другого варианта вырваться у меня не было. И среди бела дня я заявился к директору шахты домой. Не помню, на что рассчитывал: уговорить, пригрозить, забрать документы силой... Дома жена Валентина. Лет тридцати, черненькая, красивая. «Я к Максаеву». — «Мужа нет, что вы хотели?» — «Мне нужен только он». — «Не могу вам помочь». Я повернулся было уходить, но ударило в голову: ведь другого случая не будет. И какая разница, из чьих рук эти документы получить. «Документы мужа на вылет! Быстро!» Я достал нож и, пугая, поднес к груди, но был неопытный, не учел возможную реакцию женщины. Она закричала и схватила нож рукой. Острый с обеих сторон. Мне страшно было вырвать. Но и оставлять невозможно — оружие. Я прокрутил нож в ее руке и выдернул. В это время входит привлеченный шумом сосед из отдела нормирования труда и заработной платы. Я сбил его с ног — и бежать.

Через несколько дней меня ловят. Очная ставка с Валентиной. Она меня совершенно не знала. Дело ведет опер­уполномоченный Шклярис, Кликун, как их называли в лагерях. В прошлом военный летчик, был на фронте, штурман, как и я. Он с симпатией ко мне относился. Бывают моменты, когда даже в уполномоченных проскальзывает что-то человеческое. Естественно, я от всего отпираюсь. Нас сидит три или четыре человека, входит Валентина. Он ко мне: «Вы ее знаете?» — «Первый раз вижу». Он к ней: «Вам кто-нибудь из них знаком?» Она указывает на меня: «Да, это он приходил». Шклярис опять ко мне: «Так вы ее не знаете?» Я уже все понимаю и улыбаюсь: «Если ей так хочется, чтоб мы были знакомы, ну пожалуйста. Хотя, в общем, я ее не знаю».

На следующий день снова допрос. «Я вас оставлю на несколько минут, поговорите» — Шклярис выходит из кабинета. Мы сидим с Валентиной рядом, она уже обо мне наслышалась. Знала, что я в побеге. О чем говорить? «Вот, рука порезанная. Не могли поаккуратнее?» — «Но вы так за лезвие схватили, а оставлять нож в вашей руке невозможно было…» — «И что вам будет теперь?» — «Да у меня столько сроков, Валентина, что мне без разницы. Пусть еще один…» Сидит, опустила голову. Входит Шклярис: «Ну чего, разбеседовались?» Улыбаясь, она берет со стола свое заявление и уходит. По этому делу я не проходил.

Сусуман. С Шинкаревым. 1999 год

…Показались окраины Сусумана — тюрьмы, где Вадим сидел, следственного отдела, куда таскали не раз, деревянного клуба, где в новогоднюю (1956) ночь, в чужом приличном костюме, раздобытом для него братвою до утра, он познакомится с девушкой Риммой, она примет его за комсомольца, недавно с материка. И, кружась, глядя в глаза, будет умолять быть здесь осторожнее. Шепнет по секрету: «Тут заключенные бродят!» Вадим двигался как слон, и девушка это примет за робость, такую милую в воспитанном человеке.

А на следующий день Римма будет ловить на себе взгляды женщин, судачивших между собой, как девчушка из общежития отважилась танцевать с лагерником, известным всей Колыме. Она слышала это имя, но могло ли прийти в голову, что отчаянный зэк объявится ночью в клубе как равный с веселящимися здесь кавалерами — молодыми офицерами, геологами, инженерами. Так вызывающе могли себя вести только важные люди из Москвы.

На прииске имени Фрунзе Туманов собрал заключенных в старательскую артель по добыче золота. Они первыми добились оплаты за конечный результат и увидели, что это хорошо для артели, а могло бы быть для страны. Когда двадцать лет спустя (1999) мы с Вадимом снова прилетим на Колыму, окажемся в Сусумане, нам удастся в сопровождении охранников пройти тоннелем из колючей проволоки на территорию уцелевшей тюрьмы, в деревянный барак, в крайнюю от входа справа камеру, где он сидел. Мы не сразу ее нашли, тут все перестроили. Старожилы-охранники говорили, как тут меняется «контингент»: раньше тоже были убивавшие друг друга воры и суки, но больше сидели щипачи (воры-карманники), шкодники (хулиганы), фармазоны (мошенники), серые (впервые совершившие преступление), растратчики, мелкие подпольные бизнесмены… Их дети и внуки, сегодняшнее поколение, — серийные убийцы, насильники, вооруженные бандиты…

— Куда идет Россия, Вадим Иванович? — спрашивает рябой охранник, провожая нас до тюремных ворот.

— Кто вам сказал мое имя, старшина?

— Отец, он был в охране на «Перспективном»… Вас тут все помнят. Так что с преступностью делать, Вадим Иванович? Ходят слухи, смертная казнь может быть отменена.

Туманов смотрит на рябого с тоской.

— Мне жалко убивать, поверь мне, парень, я не убил ни одной кошки. Мой товарищ пнул собаку, мы с ним поругались очень сильно. Но есть люди, которые не то что не должны жить, такие не должны были родиться.

В сусуманском клубе впервые за восемь лет, обутый в чужие, натиравшие ногу полуботинки, он неуклюже кружил девушку, попавшую на Колыму из Пятигорска. Это была та самая Римма, выпускница торгового техникума. Когда я где-то написал, что Римма Туманова была, я думаю, самой красивой женщиной на Колыме, Вадим долго дулся. «Ты чего?» — не понимал я. «А ты чего?! «На Ко-лы-ме»… А не на Колыме ты видел красивее?!»

Она не выносила его бокс, борьбу, скалолазание, посмеивалась над ним, когда-то чемпионом Тихоокеанского флота по боксу, но для Вадима это ничего не значило. Как-то он возвращается домой, она зареванная: «Этот дурак, наш сосед, принес трех птичек убитых! И такой счастливый…» Из наблюдений за Риммой у Вадима рождаются афоризмы. Например, этот: «Когда думаешь о человеке и не приходит на ум слово «добрый», он для меня уже не человек».

Однажды в осенней Москве они с друзьями гуляли по Красной площади и увидели небывалую очередь, длиннее, чем в Мавзолей. Стояли за импортными шубками из искусственного меха. Вадим уловил взгляд Риммы на одну из счастливиц с шубкой в руках. Чтобы у кого-то было, а у его жены не было?! «Подождите, я сейчас…» Cам не помнит, как сквозь толпу проник в магазин, отозвал молодого охранника: «Слушай, парень, вот деньги на две шубы. Одну возьмешь себе, а другую мне, 46-й или 48-й размер». Ошалевший охранник, таких денег в руках никогда не державший, исчез в чреве магазина и минут через десять дает Вадиму женскую шубку. Когда Вадим, торжествуя, принес сверток Римме, не было радости, какую ожидал: «Как смотреть в глаза тем, кто стоял и кому не досталось?»

Вадим хотел включить эту историю в новое издание своей книги, надеясь еще раз выплеснуть на бумагу переполняющее его чувство. Представляя, что бы на это сказала Римма Васильевна, я не стал скрывать сомнений. Посмотри на эту историю со стороны, говорил я, голодная Москва, пустые прилавки, за дорогими шубами стоят любовницы генералов, продавщицы магазинов, парикмахерши, у них карманы распухли от денег. «Я свои заработал!» — «Конечно, — говорю, — но все же…» Через пару дней звонок: «Ты прав, наверно. Но такой был порыв! Ты меня понимаешь?»

...Когда-то Туманова мне передал как эстафету наш общий друг Владимир Надеин. Прошло много десятилетий. Время от времени Вадим приезжает ко мне, возвращаясь с Троекуровского кладбища, где на возвышении, отовсюду видном, у глыбы розового гранита (Вадим сам выбрал камень на берегах карельских озер) он теперь часто бывает, почти каждый день, иногда с сыном Вадиком и внуком Вовкой — всей осиротелой семьей. Вспоминает, как стояли у камня, кулаком утирает слезы. «Она молчит, а я с ней говорю и плачу». И вытирает мокрые глаза. Я, как могу, успокаиваю. Записываю в блокнот его слова. Он мнется.

— Ты чего, Вадим?

— Что плачу — убери. Я что, такой слабый?!

— Ну что ты, Вадим, ты же кулаком кирпичную печь проламываешь.

— Про это и пиши.

Спорить уже нет сил…

Леонид Шинкарев — специально для «Новой»

www.novayagazeta.ru


Смотрите также