Все время что-то читаю... Прочитанное хочется где-то фиксировать, делиться впечатлениями, ассоциациями, искать общее и разное. Я читаю фантастику, триллеры и просто хорошие книги. И оставляю на них отзывы...
Не знаете что почитать? Какие книги интересны? Попробуйте найти ответы здесь, в "Читалке"!

Вацлав радзивинович биография


Правила жизни в России

Вацлав Радзивинович, шеф-корреспондент польской Gazeta Wyborcza

Мое первое впечатление от России — серость. Был декабрь, зима была довольно строгой и холодной, и я заметил, что почти все вокруг одеты в черное или в коричневое. В одежде люди хотели не отличаться друг от друга, но это было не от бедности: в конце концов, на дворе был 1997 год, денег было много, нефть стоила прилично, зажиточных людей хватало. По улицам ездили дорогие машины, а по обочинам стояли люди в «униформе». Но больше всего меня удивил тот факт, что и дети были одеты совершенно одинаково. Я думал, что это глупо — они же бегают по дорогам и улицам, будет гораздо безопаснее, если они будут одеты ярко.

Довольно быстро я пришел к выводу, что нет для иностранного корреспондента места интереснее, чем Москва. Сейчас, конечно, все стало более тусклым, но в 1997 году, когда я приехал, здесь бурлила жизнь. Было видно, что у людей есть чувство, которое вы сами не по-русски любите называть словом «драйв».

Однажды ко мне в Москву приехал мой друг, Войтек, который очень хорошо разбирается в машинах. За два дня я показал ему Кремль и весь дежурный набор московских достопримечательностей. Но на третий день Войтек не захотел никуда идти. Он просто сел на балконе и стал смотреть вниз, на Ленинский проспект. Он видел, как туда и сюда ездят машины, которых он в жизни не видел, а только знал, что они есть. Каждые 15 минут он кричал мне: «Смотри, смотри, это «феррари»! Смотри, а вон там — «мазерати».

Я помню, как в Москве взорвался первый дом. Ночь на 9 сентября, 1999 год, улица Гурьянова. Погибло множество людей. Через три дня я был на Манежной площади, и там играл оркестр, пары танцевали и веселились. В то же время в воздухе витало ощущение ужаса. А на следующий день взорвали дом на Каширском шоссе. Я был на месте взрыва сразу же. Было страшно, люди оцепенели от горя. Я прошел чуть дальше по улице. Через 300 метров люди все еще переживали, но уже меньше. А потом начиналась нормальная жизнь: музыка, веселье. Я видел трагедии в разных городах. Они моментально спаивают, склеивают людей, и настроение становится одинаковым везде. А здесь типичное наследие сталинских времен: лучше не слышать, не видеть, не понимать, не реагировать.

И так себя ведут в Москве до сих пор. Смотрите: сегодня (7 октября. — Esquire) пять лет со дня смерти Анны Политковской. В разных местах мира люди про это помнят, и они будут собираться на митинги. Сколько народу соберется в Москве? Может быть, пятьсот человек. Все забывается очень быстро.

Как-то я поехал со своей дочкой в Красноярск. Мы по­смотрели на карту: как интересно, рядом Норильск, давай поедем. Я позвонил редактору в местную газету, он сказал: «Приезжайте, я вас встречу, все покажу». Мы сели в самолет. Прилетаем. Начало ноября, мы в тоненьких кожаных куртках. В Норильске минус 40 градусов. Но вы не представляете, как эти люди о нас заботились! Нам нашли теплую одежду и хорошую гостиницу, какой-то частник возил нас по городу и отказался взять деньги за проезд. Приветливые, гостеприимные люди, каких нет в Москве.

Я много писал про трагедию в Смоленске (крушение польского президентского Ту-154 10 апреля 2010 года, в котором погибли 96 человек, в том числе президент Польши Лех Качиньский. — Esquire) и считаю, что решающая вина в той авиакатастрофе — польский бардак. Как можно было посылать президента со случайно собранной командой летчиков? Как можно лететь в аэропорт, про который мы ничего не знаем? Как можно было толком не приготовить запасной аэродром? Да, выбрали аэропорт в Витебске, но он в субботу не работал. А совсем недалеко, в Брянске, был международный аэропорт, в котором можно было приземлиться даже при сильном тумане.

Если говорить о вине России, то она состоит в том, что ваши власти согласились на приземление самолета в Смоленске. Думаю, они хорошо знали о том, что этот аэропорт не был технически оснащен для того, чтобы принять самолет в любых погодных условиях. Я обвиняю МАК (Межгосударственный авиационный комитет. — Esquire) в том, что они нечестно расследовали авиакатастрофу, и об этом я писал. Есть две вещи: мы до сих пор не знаем, как работал радар. Кажется, что диспетчеры не знали, где находится самолет, и давали команды вслепую. Хотя есть камера, которая все фиксирует, и в принципе можно было бы посмотреть, как работал радар. Но мы не можем, поскольку в МАК сказали, что «таких записей нет». Второе: после авиакатастрофы делали контрольный облет, но польских экспертов к нему не допустили и не дали им никаких документов расследования. Все это убеждает меня в том, что МАК скрывает важную информацию об этой катастрофе.

Я не знаю, почему ваши власти не закрыли в тот день аэропорт в Смоленске, хотя было очевидно, что самолет сесть не сможет. Был нажим на диспетчеров, был черт знает откуда взявшийся полковник Николай Краснокутский. Он не имел никакого отношения к аэропорту, но по мобильному телефону связывался с какими-то генералами, и они велели диспетчерам давать посадку. Фамилии этих генералов скрываются, а имя Краснокутского в рапортах МАКа даже не упоминается, и я узнал о его участии сам, через собственные источники. Но с Краснокутским мне связаться не дают. Да что там, мне не дали даже поговорить с кем-нибудь из МАКа. Я много раз просил: «Давайте поговорим даже не о катастрофе, давайте поговорим о вашей работе». Нет, и все тут. И это типично для всех ваших инстанций.

Здесь, на самом деле, очень много по‑настоящему умных людей. Многие говорят так хорошо, что хоть сейчас в книжку вставляй. После этого ты смотришь на общее состояние страны и думаешь: «Как это вообще возможно?»

Поразительно, насколько здешние люди не понимают, что такое пространство. Когда, например, гуляешь в Америке, видишь, что другие пешеходы замечают тебя, взглядом определяют траекторию твоего движения, соизмеряют ее с собственной траекторией и уступают тебе дорогу. А здесь люди толкают друг друга без всякой причины и даже не обращают на это внимание. Ты идешь, а кто-то сзади толкает тебя в спину. Даже в Нью-Йорке, где люди все время спешат, тебя никто не толкает. Толкнуть в спину — это повод для драки, и довольно серьезный. А здесь — толкают, не извиняются и идут вперед. У меня есть на этот счет такая теория: Россия всегда была обширной и просторной территорией. Одни люди шли по степи прямо, и им не нужно было мысленно прочерчивать траекторию своего движения. А те, кто жили в лесах, ходили по тропинкам. Я думаю, кстати, по этой причине у вас в стране так много страшных аварий на дорогах. Дело тут вовсе не в каком-то специальном эгоизме, а в том, что система внутренней навигации не работает.

Я писал про Катынский расстрел (массовые казни офицеров польской армии, осуществленные сотрудниками НКВД весной 1940 года. — Esquire). Я понимаю, что российское правительство в этом расстреле не виновато. Но то, что оно покрывает этих убийц, ужасно. Было следствие, российская генеральная прокуратура вела его 14 лет, но все документы по делу засекречены. Полтора года назад президент Медведев обещал, что все секретные документы нам передадут. Не передали.

Мы не можем ждать от России, что она скажет: «Убивать невинных поляков — плохо. Палачей надо назвать поименно». И знаете почему? Какие годовщины двух страшных событий девяностолетней давности приходятся на этот год? Я вам скажу. 1 марта — 90 лет со дня начала мятежа в Кронштадте. Июнь — разгром тамбовского крестьянского восстания, с химическими атаками и расстрелами заложников. И этот год в Москве проходит без всяких мероприятий. Пока вы сами не посмотрите на свою страшную историю и не признаете, что убивать крестьян в Тамбове и матросов в Кронштадте — плохо, Катынь может и подождать.

Я думаю, вашему правительству не хочется говорить о своей истории. Им легче сделать заявление на экспорт: приехать в Польшу, тихо извиниться. А вот в вашей стране нет дебатов на тему «Кто мы, откуда мы идем, а главное — куда».

Россия — слишком большая страна для одной фразы.

Советского союза нет уже 20 лет, а железные дороги и трубопроводы работают. Это значит, что здесь все было сделано на совесть. Есть много советских достижений, о которых вам надо говорить и которыми надо гордиться. Я, например, с огромным удовольствием делал статью о юбилее полета Гагарина и встречался с человеком, который строил космический корабль и до сих пор жив. Я знаю, что очень многие важные изобретения, которые перевернули мир, были придуманы в Советском Союзе. Например, подгузники. Это была военная разработка для снайперов — они ведь должны лежать очень долго, без движения, в туалет им не сходить.

Я был в Пикалево. Город маленький, бедный, но чистый и приятный. Может, его почистили, потому что туда Путин приезжал, ждали его. Но вот что меня задело: да, действительно есть проблема моногородов. Один завод, все крутится вокруг него, но люди не хотят думать о том, чтобы изменить свою жизнь. А Россия, мне кажется, прекрасное место для того, кто не спился и хочет работать. Нет у тебя перспектив в Пикалево, но есть две руки, голова и смелость — так езжай на Север или на Дальний Восток. В Пикалево я видел людей, которые сидят на одном месте и ждут, пока им кто-то даст денег — либо Дерипаска, либо государство. И будет их комбинат работать, хотя он на хрен никому не нужен.

В мае 2001 года в Сибири было страшное наводнение. Я поехал в город Ленск, который был полностью разрушен: дом на доме, сверху — машина. Страшная картина. После этого в город приехал Путин и пообещал, что дома в самом скором времени отстроят (и это, кстати, было сделано). Но во время этого наводнения волной, разрушившей город, на берег Лены выбросило ящики водки и тушенки с разбитых продовольственных складов. Вода ушла. Май, тепло, в городе никто ничего не делает. Кругом — огромный пикник. Водка есть, закуска есть, секс тоже. А что еще надо? Путин обещал, приедут какие-нибудь таджики, все отстроят. В общем, жизнь удалась и все хорошо. А потом мы поехали за 70 километров от Ленска, в тайгу. Там была деревня, по которой Лена прошлась, не оставив ничего. Но люди спаслись. Они уже соорудили себе какие-то времянки и с нуля начали отстраивать свою деревню. Потрясающий контраст между людьми, которые живут на свое, и людьми, которые живут на чужое.

Живя в России, я научился критически смотреть на свой народ. Мы не сахар, у поляков есть шовинистические замашки, и есть те, кто смотрит на чужаков свысока. Если ты и сам становишься объектом недоверия и насмешек из-за своей национальности, то поневоле думаешь: «Ого, а у нас ведь все точно так же». Это прекрасно учит толерантности.

Очень часто бывает, что задаешь любой вопрос человеку на улице, а он слышит твой акцент и говорит: «Вы откуда?» Отвечаешь: «Я из Польши». А он: «Отлично, я буду вашим Иваном Сусаниным».

В 2008 году мне не продлили визу в России. По‑моему, это было довольно простое дело: кремлевских «Наших» не пустили в Латвию, затем в Великобританию, и Лавров сказал: «Ну, если к нам так относятся шенгенские страны, то и мы примем ответные меры». Я просто подвернулся под горячую руку: у меня к тому времени уже был запрет на въезд в Беларусь, вот и в Россию меня решили не пускать. Но дальше происходит следующее: в том же году в Россию с первым визитом едет премьер-министр Польши Дональд Туск. Собирается премьерский пул, куда попадаю и я. У нас всех скопом берут паспорта, передают их в консульство в Варшаве и автоматом, ничего не проверяя, шлепают визы. Мы прилетаем в аэропорт «Внуково-2», где нет пограничного контроля, и все журналисты бегут в автобус. Потом начинаются переговоры между Туском, Путиным и Виктором Зубковым, и тут ко мне подходят два непонятных человека: «Пан Радзивинович, вам нельзя здесь находиться, у вас запрет на въезд в Россию». Глупее ничего сделать было нельзя: вокруг меня куча журналистов, им скучно, им нечего делать, и тут такое происходит! Депортируют члена иностранной делегации! Русские ведут себя как всегда! Тут же ко мне подбежали люди Зубкова и сказали: «Запрет снимаем, оставайтесь».

Моя кошка Мася проверяет качество здешней еды. Я стараюсь кормить ее мясом, и она ни разу не съела мяса из обычного супермаркета. Зато она трескает мясо из халяльной лавки. В Москве нет нормальных молочных продуктов, нет ветчины, колбасы. Здесь вроде бы всего много, но цены огромные, а качество — ниже плинтуса. Я родился в деревне, я разбираюсь в еде, и мне кажется, что здесь просто травят людей. Иначе чем объяснить то, что они так недолго живут? В Москве просто еда плохая.

Люблю субботнее утро в Москве. Только в этот момент видишь, какой это достойный и грациозный город.

Я не тронут демшизой, но я вижу, что все в России стоит в три-четыре раза дороже, чем в остальном мире. Возьми ты километр дорожного покрытия, 500 метров железнодорожного полотна или олимпийскую стройку. И все потому, что строят друзья Путина. Если бы я был врагом России, то я бы радовался, что Владимир Путин идет на третий срок. Но мне обидно за своих здешних знакомых, когда я вижу, что огромные деньги выбрасывают на ветер, а люди в глубинке получают 11 тысяч рублей в месяц.

См. также:

Правила жизни в России шефа московского бюро The New York Times Клиффорда Леви, шеф-корреспондента московского бюро Le Monde Мари Жего, московского корреспондента The Guardian Тома Парфитта, редактора отдела культуры The Moscow Times Кевина О’Флинна и шеф-корреспондента испанской газеты El Pais Пилар Бонет

Page 2

Вацлав Радзивинович, шеф-корреспондент польской Gazeta Wyborcza

Мое первое впечатление от России — серость. Был декабрь, зима была довольно строгой и холодной, и я заметил, что почти все вокруг одеты в черное или в коричневое. В одежде люди хотели не отличаться друг от друга, но это было не от бедности: в конце концов, на дворе был 1997 год, денег было много, нефть стоила прилично, зажиточных людей хватало. По улицам ездили дорогие машины, а по обочинам стояли люди в «униформе». Но больше всего меня удивил тот факт, что и дети были одеты совершенно одинаково. Я думал, что это глупо — они же бегают по дорогам и улицам, будет гораздо безопаснее, если они будут одеты ярко.

Довольно быстро я пришел к выводу, что нет для иностранного корреспондента места интереснее, чем Москва. Сейчас, конечно, все стало более тусклым, но в 1997 году, когда я приехал, здесь бурлила жизнь. Было видно, что у людей есть чувство, которое вы сами не по-русски любите называть словом «драйв».

Однажды ко мне в Москву приехал мой друг, Войтек, который очень хорошо разбирается в машинах. За два дня я показал ему Кремль и весь дежурный набор московских достопримечательностей. Но на третий день Войтек не захотел никуда идти. Он просто сел на балконе и стал смотреть вниз, на Ленинский проспект. Он видел, как туда и сюда ездят машины, которых он в жизни не видел, а только знал, что они есть. Каждые 15 минут он кричал мне: «Смотри, смотри, это «феррари»! Смотри, а вон там — «мазерати».

Я помню, как в Москве взорвался первый дом. Ночь на 9 сентября, 1999 год, улица Гурьянова. Погибло множество людей. Через три дня я был на Манежной площади, и там играл оркестр, пары танцевали и веселились. В то же время в воздухе витало ощущение ужаса. А на следующий день взорвали дом на Каширском шоссе. Я был на месте взрыва сразу же. Было страшно, люди оцепенели от горя. Я прошел чуть дальше по улице. Через 300 метров люди все еще переживали, но уже меньше. А потом начиналась нормальная жизнь: музыка, веселье. Я видел трагедии в разных городах. Они моментально спаивают, склеивают людей, и настроение становится одинаковым везде. А здесь типичное наследие сталинских времен: лучше не слышать, не видеть, не понимать, не реагировать.

И так себя ведут в Москве до сих пор. Смотрите: сегодня (7 октября. — Esquire) пять лет со дня смерти Анны Политковской. В разных местах мира люди про это помнят, и они будут собираться на митинги. Сколько народу соберется в Москве? Может быть, пятьсот человек. Все забывается очень быстро.

Как-то я поехал со своей дочкой в Красноярск. Мы по­смотрели на карту: как интересно, рядом Норильск, давай поедем. Я позвонил редактору в местную газету, он сказал: «Приезжайте, я вас встречу, все покажу». Мы сели в самолет. Прилетаем. Начало ноября, мы в тоненьких кожаных куртках. В Норильске минус 40 градусов. Но вы не представляете, как эти люди о нас заботились! Нам нашли теплую одежду и хорошую гостиницу, какой-то частник возил нас по городу и отказался взять деньги за проезд. Приветливые, гостеприимные люди, каких нет в Москве.

Я много писал про трагедию в Смоленске (крушение польского президентского Ту-154 10 апреля 2010 года, в котором погибли 96 человек, в том числе президент Польши Лех Качиньский. — Esquire) и считаю, что решающая вина в той авиакатастрофе — польский бардак. Как можно было посылать президента со случайно собранной командой летчиков? Как можно лететь в аэропорт, про который мы ничего не знаем? Как можно было толком не приготовить запасной аэродром? Да, выбрали аэропорт в Витебске, но он в субботу не работал. А совсем недалеко, в Брянске, был международный аэропорт, в котором можно было приземлиться даже при сильном тумане.

Если говорить о вине России, то она состоит в том, что ваши власти согласились на приземление самолета в Смоленске. Думаю, они хорошо знали о том, что этот аэропорт не был технически оснащен для того, чтобы принять самолет в любых погодных условиях. Я обвиняю МАК (Межгосударственный авиационный комитет. — Esquire) в том, что они нечестно расследовали авиакатастрофу, и об этом я писал. Есть две вещи: мы до сих пор не знаем, как работал радар. Кажется, что диспетчеры не знали, где находится самолет, и давали команды вслепую. Хотя есть камера, которая все фиксирует, и в принципе можно было бы посмотреть, как работал радар. Но мы не можем, поскольку в МАК сказали, что «таких записей нет». Второе: после авиакатастрофы делали контрольный облет, но польских экспертов к нему не допустили и не дали им никаких документов расследования. Все это убеждает меня в том, что МАК скрывает важную информацию об этой катастрофе.

Я не знаю, почему ваши власти не закрыли в тот день аэропорт в Смоленске, хотя было очевидно, что самолет сесть не сможет. Был нажим на диспетчеров, был черт знает откуда взявшийся полковник Николай Краснокутский. Он не имел никакого отношения к аэропорту, но по мобильному телефону связывался с какими-то генералами, и они велели диспетчерам давать посадку. Фамилии этих генералов скрываются, а имя Краснокутского в рапортах МАКа даже не упоминается, и я узнал о его участии сам, через собственные источники. Но с Краснокутским мне связаться не дают. Да что там, мне не дали даже поговорить с кем-нибудь из МАКа. Я много раз просил: «Давайте поговорим даже не о катастрофе, давайте поговорим о вашей работе». Нет, и все тут. И это типично для всех ваших инстанций.

Здесь, на самом деле, очень много по‑настоящему умных людей. Многие говорят так хорошо, что хоть сейчас в книжку вставляй. После этого ты смотришь на общее состояние страны и думаешь: «Как это вообще возможно?»

Поразительно, насколько здешние люди не понимают, что такое пространство. Когда, например, гуляешь в Америке, видишь, что другие пешеходы замечают тебя, взглядом определяют траекторию твоего движения, соизмеряют ее с собственной траекторией и уступают тебе дорогу. А здесь люди толкают друг друга без всякой причины и даже не обращают на это внимание. Ты идешь, а кто-то сзади толкает тебя в спину. Даже в Нью-Йорке, где люди все время спешат, тебя никто не толкает. Толкнуть в спину — это повод для драки, и довольно серьезный. А здесь — толкают, не извиняются и идут вперед. У меня есть на этот счет такая теория: Россия всегда была обширной и просторной территорией. Одни люди шли по степи прямо, и им не нужно было мысленно прочерчивать траекторию своего движения. А те, кто жили в лесах, ходили по тропинкам. Я думаю, кстати, по этой причине у вас в стране так много страшных аварий на дорогах. Дело тут вовсе не в каком-то специальном эгоизме, а в том, что система внутренней навигации не работает.

Я писал про Катынский расстрел (массовые казни офицеров польской армии, осуществленные сотрудниками НКВД весной 1940 года. — Esquire). Я понимаю, что российское правительство в этом расстреле не виновато. Но то, что оно покрывает этих убийц, ужасно. Было следствие, российская генеральная прокуратура вела его 14 лет, но все документы по делу засекречены. Полтора года назад президент Медведев обещал, что все секретные документы нам передадут. Не передали.

Мы не можем ждать от России, что она скажет: «Убивать невинных поляков — плохо. Палачей надо назвать поименно». И знаете почему? Какие годовщины двух страшных событий девяностолетней давности приходятся на этот год? Я вам скажу. 1 марта — 90 лет со дня начала мятежа в Кронштадте. Июнь — разгром тамбовского крестьянского восстания, с химическими атаками и расстрелами заложников. И этот год в Москве проходит без всяких мероприятий. Пока вы сами не посмотрите на свою страшную историю и не признаете, что убивать крестьян в Тамбове и матросов в Кронштадте — плохо, Катынь может и подождать.

Я думаю, вашему правительству не хочется говорить о своей истории. Им легче сделать заявление на экспорт: приехать в Польшу, тихо извиниться. А вот в вашей стране нет дебатов на тему «Кто мы, откуда мы идем, а главное — куда».

Россия — слишком большая страна для одной фразы.

Советского союза нет уже 20 лет, а железные дороги и трубопроводы работают. Это значит, что здесь все было сделано на совесть. Есть много советских достижений, о которых вам надо говорить и которыми надо гордиться. Я, например, с огромным удовольствием делал статью о юбилее полета Гагарина и встречался с человеком, который строил космический корабль и до сих пор жив. Я знаю, что очень многие важные изобретения, которые перевернули мир, были придуманы в Советском Союзе. Например, подгузники. Это была военная разработка для снайперов — они ведь должны лежать очень долго, без движения, в туалет им не сходить.

Я был в Пикалево. Город маленький, бедный, но чистый и приятный. Может, его почистили, потому что туда Путин приезжал, ждали его. Но вот что меня задело: да, действительно есть проблема моногородов. Один завод, все крутится вокруг него, но люди не хотят думать о том, чтобы изменить свою жизнь. А Россия, мне кажется, прекрасное место для того, кто не спился и хочет работать. Нет у тебя перспектив в Пикалево, но есть две руки, голова и смелость — так езжай на Север или на Дальний Восток. В Пикалево я видел людей, которые сидят на одном месте и ждут, пока им кто-то даст денег — либо Дерипаска, либо государство. И будет их комбинат работать, хотя он на хрен никому не нужен.

В мае 2001 года в Сибири было страшное наводнение. Я поехал в город Ленск, который был полностью разрушен: дом на доме, сверху — машина. Страшная картина. После этого в город приехал Путин и пообещал, что дома в самом скором времени отстроят (и это, кстати, было сделано). Но во время этого наводнения волной, разрушившей город, на берег Лены выбросило ящики водки и тушенки с разбитых продовольственных складов. Вода ушла. Май, тепло, в городе никто ничего не делает. Кругом — огромный пикник. Водка есть, закуска есть, секс тоже. А что еще надо? Путин обещал, приедут какие-нибудь таджики, все отстроят. В общем, жизнь удалась и все хорошо. А потом мы поехали за 70 километров от Ленска, в тайгу. Там была деревня, по которой Лена прошлась, не оставив ничего. Но люди спаслись. Они уже соорудили себе какие-то времянки и с нуля начали отстраивать свою деревню. Потрясающий контраст между людьми, которые живут на свое, и людьми, которые живут на чужое.

Живя в России, я научился критически смотреть на свой народ. Мы не сахар, у поляков есть шовинистические замашки, и есть те, кто смотрит на чужаков свысока. Если ты и сам становишься объектом недоверия и насмешек из-за своей национальности, то поневоле думаешь: «Ого, а у нас ведь все точно так же». Это прекрасно учит толерантности.

Очень часто бывает, что задаешь любой вопрос человеку на улице, а он слышит твой акцент и говорит: «Вы откуда?» Отвечаешь: «Я из Польши». А он: «Отлично, я буду вашим Иваном Сусаниным».

В 2008 году мне не продлили визу в России. По‑моему, это было довольно простое дело: кремлевских «Наших» не пустили в Латвию, затем в Великобританию, и Лавров сказал: «Ну, если к нам так относятся шенгенские страны, то и мы примем ответные меры». Я просто подвернулся под горячую руку: у меня к тому времени уже был запрет на въезд в Беларусь, вот и в Россию меня решили не пускать. Но дальше происходит следующее: в том же году в Россию с первым визитом едет премьер-министр Польши Дональд Туск. Собирается премьерский пул, куда попадаю и я. У нас всех скопом берут паспорта, передают их в консульство в Варшаве и автоматом, ничего не проверяя, шлепают визы. Мы прилетаем в аэропорт «Внуково-2», где нет пограничного контроля, и все журналисты бегут в автобус. Потом начинаются переговоры между Туском, Путиным и Виктором Зубковым, и тут ко мне подходят два непонятных человека: «Пан Радзивинович, вам нельзя здесь находиться, у вас запрет на въезд в Россию». Глупее ничего сделать было нельзя: вокруг меня куча журналистов, им скучно, им нечего делать, и тут такое происходит! Депортируют члена иностранной делегации! Русские ведут себя как всегда! Тут же ко мне подбежали люди Зубкова и сказали: «Запрет снимаем, оставайтесь».

Моя кошка Мася проверяет качество здешней еды. Я стараюсь кормить ее мясом, и она ни разу не съела мяса из обычного супермаркета. Зато она трескает мясо из халяльной лавки. В Москве нет нормальных молочных продуктов, нет ветчины, колбасы. Здесь вроде бы всего много, но цены огромные, а качество — ниже плинтуса. Я родился в деревне, я разбираюсь в еде, и мне кажется, что здесь просто травят людей. Иначе чем объяснить то, что они так недолго живут? В Москве просто еда плохая.

Люблю субботнее утро в Москве. Только в этот момент видишь, какой это достойный и грациозный город.

Я не тронут демшизой, но я вижу, что все в России стоит в три-четыре раза дороже, чем в остальном мире. Возьми ты километр дорожного покрытия, 500 метров железнодорожного полотна или олимпийскую стройку. И все потому, что строят друзья Путина. Если бы я был врагом России, то я бы радовался, что Владимир Путин идет на третий срок. Но мне обидно за своих здешних знакомых, когда я вижу, что огромные деньги выбрасывают на ветер, а люди в глубинке получают 11 тысяч рублей в месяц.

См. также:

Правила жизни в России шефа московского бюро The New York Times Клиффорда Леви, шеф-корреспондента московского бюро Le Monde Мари Жего, московского корреспондента The Guardian Тома Парфитта, редактора отдела культуры The Moscow Times Кевина О’Флинна и шеф-корреспондента испанской газеты El Pais Пилар Бонет

esquire.ru

Вацлав Радзивинович: «У моих коллег шок, а реакции польского МИДа я не жду»

Шеф-корреспондента «Газеты Выборчей» лишили аккредитации в России в качестве «симметричного ответа»

Вацлав Радзивинович. Фото: Agencja Gazeta

Сегодня российский МИД лишил аккредитации польского журналиста независимой «Газеты Выборчей» Вацлава Радзивиновича, много лет работающего в России. Столь резкий шаг, как утверждает спикер внешнеполитического ведомства Мария Захарова, был продиктован исключительно необходимостью дать «симметричный ответ» Польше, которая выслала внештатного журналиста российского государственного агентства «Россия сегодня» Леонида Свиридова (согласно досье Свиридова, он «представляет серьезную угрозу нацбезопасности»). В редакции «Газеты Выборчей» удивились, почему «для симметрии» Россия выбрала корреспондента независимого, а не государственного издания? И почему именно шеф-кора за внештатника? Об этом «Новая газета» спросила и у самого Вацлава Радзивиновича.

— Лишение аккредитации означает, что я не смогу работать корреспондентом в России. Несмотря на то, что аккредитация моя действовала до сентября 2016 года. Но через 30 дней я должен покинуть страну.

Я приехал в Россию в 1997 году. И с тех пор работал здесь почти беспрерывно. Но проблемы с аккредитацией возникают у меня не в первый раз.

В начале 2008 года я пытался продлить свою визу и аккредитацию, и мне отказали. Причина мне понятна. В то время возник конфликт между Россией и Латвией. Пропутинские активисты пытались поехать в Великобританию, имея запрет на въезд в Латвию, и им отказали. В ответ на такую политику Евросоюза тем журналистам, у кого был запрет на въезд в Белоруссию, отказали в российской визе. И мне тоже.

Другой случай был, когда премьером Польши стал Дональд Туск. Он приехал с первым с визитом в Москву и взял с собой журналистов. В спешке  российское генконсульство слишком поздно вспомнило, что мне запрещен въезд. А так как нас без досмотра в аэропорту повезли сразу в Белый дом (дом правительства РФ — В. Ю.), то скандал поднялся прямо там. Сначала меня хотели депортировать прямо оттуда, но потом российская сторона захотела исправить ситуацию. А пресс-секретарь премьера Зубкова пообещал, что у меня больше никогда не будет проблем с визой.

Редакция моей газеты всегда реагирует на такие вещи. У них шок. А вот реакции польского МИДа я не жду — потому что к власти вернулись правые, а я работаю на оппозиционную газету.

Если говорить, что Москва хотела дать «симметричный ответ» на действия Польши, то надо было человека из государственных СМИ лишать аккредитации. Но я не желаю такого никому из своих коллег. Они молодые люди, им надо зарабатывать.

Захарова в соцсетях написала, что я ей неприятен. Там история была, когда я попал к ней на первый брифинг. У нас тогда  демонтировали памятники Черняховскому. Я из этого региона, хорошо знаю историю. Она говорила несправедливые вещи. Черняховский у нас не герой, он заманил в ловушку командиров нашего подполья, которые потом погибли. Нам не очень хочется поклоняться таким людям. Я сказал ей, что видел и в России много заброшенных памятников солдатам  Красной Армии и кладбищ. Она обиделась. Мне в МИД сказали, что им стало обидно.

Ну а сейчас надо ехать домой.

Столько приятных слов солидарности я еще не слышал. Сегодня весь день звонит телефон. Многие говорят, что сожалеют.

Я буду и дальше заниматься Россией. Это для меня интересно, я много лет это делаю. Я ведь потомок белых мигрантов. Бабушка из Перми, дедушка из Барнаула. Их тоже когда-то выгнали, нам не привыкать.

Журналист Свиридов судился, и, кажется, до сих пор судится с Польшей.  Видимо, он верит, что в Польше есть суды и справедливость. А здесь я в это не верю. Даже не знаю, есть ли какая-то процедура. Мне сказали, что я могу жаловаться Захаровой.

P. S. На личной странице в Facebook Мария Захарова исключила возможность встречи с Радзивиновичем: «Встречаться надо было раньше, дорогой Вацлав» — написала она.

P.P.S. В 2006-м году руководителю регионального представительства РИА Новости в странах Центральной и Восточной Европы Леониду Свиридову не продлили аккредитацию в Чехии,  а вскоре после этого СМИ связали его фамилию со шпионским скандалом. Тогдашний руководитель РИА Новости Светлана Миронюк выступила с публичным опровержением этих сообщений в СМИ, был инициирован судебный процесс.

www.novayagazeta.ru

Правила жизни в России: Вацлав Радзивинович

Том Парфитт || Клиффорд Леви || Мари Жего || Кевин О’Флинн || Пилар Бонет || Вацлав Радзивинович || Мазен Аббас || Фред Виер || Хидэо Амма || Фабрицио Драгосеи || Ханс-Вильгельм Штейнфельд || Марк Франкетти

Мое первое впечатление от России — серость. Был декабрь, зима была довольно строгой и холодной, и я заметил, что почти все вокруг одеты в черное или в коричневое. В одежде люди хотели не отличаться друг от друга, но это было не от бедности: в конце концов, на дворе был 1997 год, денег было много, нефть стоила прилично, зажиточных людей хватало. По улицам ездили дорогие машины, а по обочинам стояли люди в «униформе». Но больше всего меня удивил тот факт, что и дети были одеты совершенно одинаково. Я думал, что это глупо — они же бегают по дорогам и улицам, будет гораздо безопаснее, если они будут одеты ярко.

Довольно быстро я пришел к выводу, что нет для иностранного корреспондента места интереснее, чем Москва. Сейчас, конечно, все стало более тусклым, но в 1997 году, когда я приехал, здесь бурлила жизнь. Было видно, что у людей есть чувство, которое вы сами не по-русски любите называть словом «драйв».

Однажды ко мне в Москву приехал мой друг, Войтек, который очень хорошо разбирается в машинах. За два дня я показал ему Кремль и весь дежурный набор московских достопримечательностей. Но на третий день Войтек не захотел никуда идти. Он просто сел на балконе и стал смотреть вниз, на Ленинский проспект. Он видел, как туда и сюда ездят машины, которых он в жизни не видел, а только знал, что они есть. Каждые 15 минут он кричал мне: «Смотри, смотри, это «феррари»! Смотри, а вон там — «мазерати».

Я помню, как в Москве взорвался первый дом. Ночь на 9 сентября, 1999 год, улица Гурьянова. Погибло множество людей. Через три дня я был на Манежной площади, и там играл оркестр, пары танцевали и веселились. В то же время в воздухе витало ощущение ужаса. А на следующий день взорвали дом на Каширском шоссе. Я был на месте взрыва сразу же. Было страшно, люди оцепенели от горя. Я прошел чуть дальше по улице. Через 300 метров люди все еще переживали, но уже меньше. А потом начиналась нормальная жизнь: музыка, веселье. Я видел трагедии в разных городах. Они моментально спаивают, склеивают людей, и настроение становится одинаковым везде. А здесь типичное наследие сталинских времен: лучше не слышать, не видеть, не понимать, не реагировать.

И так себя ведут в Москве до сих пор. Смотрите: сегодня (7 октября. — Esquire) пять лет со дня смерти Анны Политковской. В разных местах мира люди про это помнят, и они будут собираться на митинги. Сколько народу соберется в Москве? Может быть, пятьсот человек. Все забывается очень быстро.

Как-то я поехал со своей дочкой в Красноярск. Мы по­смотрели на карту: как интересно, рядом Норильск, давай поедем. Я позвонил редактору в местную газету, он сказал: «Приезжайте, я вас встречу, все покажу». Мы сели в самолет. Прилетаем. Начало ноября, мы в тоненьких кожаных куртках. В Норильске минус 40 градусов. Но вы не представляете, как эти люди о нас заботились! Нам нашли теплую одежду и хорошую гостиницу, какой-то частник возил нас по городу и отказался взять деньги за проезд. Приветливые, гостеприимные люди, каких нет в Москве.

Я много писал про трагедию в Смоленске (крушение польского президентского Ту-154 10 апреля 2010 года, в котором погибли 96 человек, в том числе президент Польши Лех Качиньский. — Esquire) и считаю, что решающая вина в той авиакатастрофе — польский бардак. Как можно было посылать президента со случайно собранной командой летчиков? Как можно лететь в аэропорт, про который мы ничего не знаем? Как можно было толком не приготовить запасной аэродром? Да, выбрали аэропорт в Витебске, но он в субботу не работал. А совсем недалеко, в Брянске, был международный аэропорт, в котором можно было приземлиться даже при сильном тумане.

Если говорить о вине России, то она состоит в том, что ваши власти согласились на приземление самолета в Смоленске. Думаю, они хорошо знали о том, что этот аэропорт не был технически оснащен для того, чтобы принять самолет в любых погодных условиях. Я обвиняю МАК (Межгосударственный авиационный комитет. — Esquire) в том, что они нечестно расследовали авиакатастрофу, и об этом я писал. Есть две вещи: мы до сих пор не знаем, как работал радар. Кажется, что диспетчеры не знали, где находится самолет, и давали команды вслепую. Хотя есть камера, которая все фиксирует, и в принципе можно было бы посмотреть, как работал радар. Но мы не можем, поскольку в МАК сказали, что «таких записей нет». Второе: после авиакатастрофы делали контрольный облет, но польских экспертов к нему не допустили и не дали им никаких документов расследования. Все это убеждает меня в том, что МАК скрывает важную информацию об этой катастрофе.

Я не знаю, почему ваши власти не закрыли в тот день аэропорт в Смоленске, хотя было очевидно, что самолет сесть не сможет. Был нажим на диспетчеров, был черт знает откуда взявшийся полковник Николай Краснокутский. Он не имел никакого отношения к аэропорту, но по мобильному телефону связывался с какими-то генералами, и они велели диспетчерам давать посадку. Фамилии этих генералов скрываются, а имя Краснокутского в рапортах МАКа даже не упоминается, и я узнал о его участии сам, через собственные источники. Но с Краснокутским мне связаться не дают. Да что там, мне не дали даже поговорить с кем-нибудь из МАКа. Я много раз просил: «Давайте поговорим даже не о катастрофе, давайте поговорим о вашей работе». Нет, и все тут. И это типично для всех ваших инстанций.

Здесь, на самом деле, очень много по-настоящему умных людей. Многие говорят так хорошо, что хоть сейчас в книжку вставляй. После этого ты смотришь на общее состояние страны и думаешь: «Как это вообще возможно?»

Поразительно, насколько здешние люди не понимают, что такое пространство. Когда, например, гуляешь в Америке, видишь, что другие пешеходы замечают тебя, взглядом определяют траекторию твоего движения, соизмеряют ее с собственной траекторией и уступают тебе дорогу. А здесь люди толкают друг друга без всякой причины и даже не обращают на это внимание. Ты идешь, а кто-то сзади толкает тебя в спину. Даже в Нью-Йорке, где люди все время спешат, тебя никто не толкает. Толкнуть в спину — это повод для драки, и довольно серьезный. А здесь — толкают, не извиняются и идут вперед. У меня есть на этот счет такая теория: Россия всегда была обширной и просторной территорией. Одни люди шли по степи прямо, и им не нужно было мысленно прочерчивать траекторию своего движения. А те, кто жили в лесах, ходили по тропинкам. Я думаю, кстати, по этой причине у вас в стране так много страшных аварий на дорогах. Дело тут вовсе не в каком-то специальном эгоизме, а в том, что система внутренней навигации не работает.

Я писал про Катынский расстрел (массовые казни офицеров польской армии, осуществленные сотрудниками НКВД весной 1940 года. — Esquire). Я понимаю, что российское правительство в этом расстреле не виновато. Но то, что оно покрывает этих убийц, ужасно. Было следствие, российская генеральная прокуратура вела его 14 лет, но все документы по делу засекречены. Полтора года назад президент Медведев обещал, что все секретные документы нам передадут. Не передали.

Мы не можем ждать от России, что она скажет: «Убивать невинных поляков — плохо. Палачей надо назвать поименно». И знаете почему? Какие годовщины двух страшных событий девяностолетней давности приходятся на этот год? Я вам скажу. 1 марта — 90 лет со дня начала мятежа в Кронштадте. Июнь — разгром тамбовского крестьянского восстания, с химическими атаками и расстрелами заложников. И этот год в Москве проходит без всяких мероприятий. Пока вы сами не посмотрите на свою страшную историю и не признаете, что убивать крестьян в Тамбове и матросов в Кронштадте — плохо, Катынь может и подождать.

Я думаю, вашему правительству не хочется говорить о своей истории. Им легче сделать заявление на экспорт: приехать в Польшу, тихо извиниться. А вот в вашей стране нет дебатов на тему «Кто мы, откуда мы идем, а главное — куда».

Россия — слишком большая страна для одной фразы.

Советского союза нет уже 20 лет, а железные дороги и трубопроводы работают. Это значит, что здесь все было сделано на совесть. Есть много советских достижений, о которых вам надо говорить и которыми надо гордиться. Я, например, с огромным удовольствием делал статью о юбилее полета Гагарина и встречался с человеком, который строил космический корабль и до сих пор жив. Я знаю, что очень многие важные изобретения, которые перевернули мир, были придуманы в Советском Союзе. Например, подгузники. Это была военная разработка для снайперов — они ведь должны лежать очень долго, без движения, в туалет им не сходить.

Я был в Пикалево. Город маленький, бедный, но чистый и приятный. Может, его почистили, потому что туда Путин приезжал, ждали его. Но вот что меня задело: да, действительно есть проблема моногородов. Один завод, все крутится вокруг него, но люди не хотят думать о том, чтобы изменить свою жизнь. А Россия, мне кажется, прекрасное место для того, кто не спился и хочет работать. Нет у тебя перспектив в Пикалево, но есть две руки, голова и смелость — так езжай на Север или на Дальний Восток. В Пикалево я видел людей, которые сидят на одном месте и ждут, пока им кто-то даст денег — либо Дерипаска, либо государство. И будет их комбинат работать, хотя он на хрен никому не нужен.

В мае 2001 года в Сибири было страшное наводнение. Я поехал в город Ленск, который был полностью разрушен: дом на доме, сверху — машина. Страшная картина. После этого в город приехал Путин и пообещал, что дома в самом скором времени отстроят (и это, кстати, было сделано). Но во время этого наводнения волной, разрушившей город, на берег Лены выбросило ящики водки и тушенки с разбитых продовольственных складов. Вода ушла. Май, тепло, в городе никто ничего не делает. Кругом — огромный пикник. Водка есть, закуска есть, секс тоже. А что еще надо? Путин обещал, приедут какие-нибудь таджики, все отстроят. В общем, жизнь удалась и все хорошо. А потом мы поехали за 70 километров от Ленска, в тайгу. Там была деревня, по которой Лена прошлась, не оставив ничего. Но люди спаслись. Они уже соорудили себе какие-то времянки и с нуля начали отстраивать свою деревню. Потрясающий контраст между людьми, которые живут на свое, и людьми, которые живут на чужое.

Живя в России, я научился критически смотреть на свой народ. Мы не сахар, у поляков есть шовинистические замашки, и есть те, кто смотрит на чужаков свысока. Если ты и сам становишься объектом недоверия и насмешек из-за своей национальности, то поневоле думаешь: «Ого, а у нас ведь все точно так же». Это прекрасно учит толерантности.

Очень часто бывает, что задаешь любой вопрос человеку на улице, а он слышит твой акцент и говорит: «Вы откуда?» Отвечаешь: «Я из Польши». А он: «Отлично, я буду вашим Иваном Сусаниным».

В 2008 году мне не продлили визу в России. По-моему, это было довольно простое дело: кремлевских «Наших» не пустили в Латвию, затем в Великобританию, и Лавров сказал: «Ну, если к нам так относятся шенгенские страны, то и мы примем ответные меры». Я просто подвернулся под горячую руку: у меня к тому времени уже был запрет на въезд в Беларусь, вот и в Россию меня решили не пускать. Но дальше происходит следующее: в том же году в Россию с первым визитом едет премьер-министр Польши Дональд Туск. Собирается премьерский пул, куда попадаю и я. У нас всех скопом берут паспорта, передают их в консульство в Варшаве и автоматом, ничего не проверяя, шлепают визы. Мы прилетаем в аэропорт «Внуково-2», где нет пограничного контроля, и все журналисты бегут в автобус. Потом начинаются переговоры между Туском, Путиным и Виктором Зубковым, и тут ко мне подходят два непонятных человека: «Пан Радзивинович, вам нельзя здесь находиться, у вас запрет на въезд в Россию». Глупее ничего сделать было нельзя: вокруг меня куча журналистов, им скучно, им нечего делать, и тут такое происходит! Депортируют члена иностранной делегации! Русские ведут себя как всегда! Тут же ко мне подбежали люди Зубкова и сказали: «Запрет снимаем, оставайтесь».

Моя кошка Мася проверяет качество здешней еды. Я стараюсь кормить ее мясом, и она ни разу не съела мяса из обычного супермаркета. Зато она трескает мясо из халяльной лавки. В Москве нет нормальных молочных продуктов, нет ветчины, колбасы. Здесь вроде бы всего много, но цены огромные, а качество — ниже плинтуса. Я родился в деревне, я разбираюсь в еде, и мне кажется, что здесь просто травят людей. Иначе чем объяснить то, что они так недолго живут? В Москве просто еда плохая.

Люблю субботнее утро в Москве. Только в этот момент видишь, какой это достойный и грациозный город.

Я не тронут демшизой, но я вижу, что все в России стоит в три-четыре раза дороже, чем в остальном мире. Возьми ты километр дорожного покрытия, 500 метров железнодорожного полотна или олимпийскую стройку. И все потому, что строят друзья Путина. Если бы я был врагом России, то я бы радовался, что Владимир Путин идет на третий срок. Но мне обидно за своих здешних знакомых, когда я вижу, что огромные деньги выбрасывают на ветер, а люди в глубинке получают 11 тысяч рублей в месяц.

yarodom.livejournal.com

Cергей Овчинников: Вацлав Радзивинович: Моя кошка смотрит «Новости», чтобы почувствовать себя как в России

Вацлав Радзивинович: Моя кошка смотрит «Новости», чтобы чувствовать себя как в России.

Политическое убежище для кота, непредсказуемость российской истории, страх России перед миром и расторопность жителей этой страны, которая является одновременно их благословением и проклятием – это лишь часть тем, затронутых во время встречи с Вацлавом Радзивиновичем в рамках цикла «Выборча в прямом эфире».

«Выборча в прямом эфире» - это цикл проходящих по всей стране встреч с журналистами или публицистами, которые публикуются на страницах «Выборчей». Беседы касаются как местных дел, так и тем значительно более широких. Гостем первой такой встречи, которая состоялась в четверг в Городской Публичной Библиотеке в Ополе, был Вацлав Радзивинович, многолетний корреспондент «Выборчей» в Москве.

Убежище для кошки Маруси

Радзивинович описывал Россию читателям «Выборчей» до 18 декабря 2015 года, когда его вызвали в российский МИД, где у него отобрали журналистскую аккредитацию и приказали покинуть страну. 

Это был ответ России на то, что несколькими днями ранее из Польши выслали журналиста Леонида Свиридова, которого Агентство Внутренней Безопасности признало российским агентом.

- Разница в том, что он вылетел из Польши за нарушение журналистских принципов. Если бы они это дело обдумали как следует, то подбросили бы мне наркотики или нелегальное оружие, поскольку тамошние спецслужбы в этом чрезвычайно ловки. 

Меня ни в чём не обвиняли, у русских ничего на меня не было. В интернете, который остаётся вне контроля Кремля, вокруг меня сделался большой шум. Появились обвинения в адрес российского МИДа. 

Поэтому Мария Захарова, представительница этого министерства, на его официальном аккаунте в социальных сетях обвинила меня в том, что я неблагодарный, потому что в своих интервью не упоминаю, что министерство обязалось помочь мне в формальностях, связанных с перевозкой моей кошки Маруси в Польшу, - рассказывал Радзивинович.

Такая реакция МИДа вызвала издевательскую критику. 

 Но оказалось, что это не конец.

- Потому что Захарова опубликовала письмо Марусе, из которого следовало, что она предлагает моему коту убежище. 

Тогда я начал опасаться провокации. 

Тайными путями мне удалось её из России вывезти. 

И я вам скажу одну вещь. 

Она попала в наш московский дом с помойки. 

Все эти годы она не хотела есть тамошние консервы, ветчину и мясные продукты. 

В Польше жрёт всё. 

Трудно найти более наглядное доказательство того, что наша еда лучше, - подчеркнул журналист.

Россия боится. В этом нет ничего хорошего

Во время встречи Вацлав Радзивинович высказался относительно слов главы польского МИДа Витольда Ващиковского, который недавно заявил, что Россия Путина опаснее, чем Исламское Государство.

- Это высказывание дисквалифицирует его как министра. Доказывает отсутствие понимания партнёра, чем он руководствуется и в каком эмоциональном состоянии находится. Политики ГП тоже не совсем понимали Россию, но нынешние власти считают ту политику преступной, поскольку ГП тоже ничего о России не знала. Я бы сказал так: Платформа была убеждена, что по улицам России ходят медведи, а ПиС убеждён, что там дорог вообще нет, - констатировал Радзивинович.

Радзивинович считает, что запугивание якобы могущественной Россией выгодно военному лобби, которое благодаря этому имеет деньги на вооружение.

- Давайте поразмыслим вот о чём. Европа демографически в три раза больше России, экономически Старый Свет больше в восемь раз. Европа относительно меньше тратит на вооружение, но всё равно больше, чем Россия, затягивающая пояс. Они во время президентуры Бориса Ельцина разоружились, армия была в чудовищном разложении. Политики не принимают во внимание одного. Мы их так не боимся, как они нас боятся. В Кремле царит страх, - подчеркнул он.

И отметил, что страх этот не означает ничего хорошего, поскольку действия в состоянии ужаса истеричны. Примером может служить статья одного из генералов в еженедельнике «Власть», из которой следует, что вокруг сплошные враги, которые хотят устроить в России цветную революцию, и если их влияние будет расти, то общество пойдёт за ними.

- Это доказательство недоверия к собственному народу. Он предлагает цензуру интернета, покончить с неолиберализмом и псевдодемократией в пользу консервативных ценностей и полицейского государства, поскольку только таким образом можно защитить Россию, - заметил он.

Расторопность – благословение и проклятие

Во время встречи не обошлось и без комментариев на тему трагической ситуации в экономике России.

- Кризис там очень глубокий и бьёт по людям. Если бы в Польше в течение года зарплаты реально упали на 10 процентов, продукты питания подорожали на 24 процента и граждане не имели бы возможности свободного выезда из страны, то у нас были бы огромные волнения. У нас ещё при коммуне бывали бунты. А там не было и не будет. Русские принимают реальность спокойно. Если появятся какие-то протесты, то кратковременно и точечно. Никогда не будет массового протеста. Как сказал один фермер с Урала, известный своим острым языком: «Плохо не то, что мы в заднице, а то, что мы уже начали там обустраиваться надолго», - рассказывал Вацлав Радзивинович.

- Русские – пессимисты. Они примиряются с тем, что будет хуже. Когда в декабре 2012 года готовились к концу света, русские начали запасать свечи, крупу, соль. Они хотели, чтобы полиция готовилась к борьбе с мародёрами. В этом нет ничего странного, потому что они уже переживали конец света: Октябрьская революция, Вторая мировая война, распад СССР. Они знают, что надо приспособиться, и они убеждены, что справятся, - говорил он.

Радзивинович подчеркнул, что в России падает розничная торговля, и только садоводческий сектор растёт.

- Люди начинают выращивать собственные овощи. И считают, что им не тяжело. В конце эпохи Ельцина зарплата составляла 70-80 долларов в месяц. При Путине она выросла почти до 1000 долларов. Сейчас составляет 500 долларов. Но они продолжают сравнивать с зарплатой времён Ельцина. А если будет ещё хуже, они всё равно справятся. Эта личная расторопность вызывает уважение. Я их за это ценю. Но это же и великий порок русских. Потому что они не скажут власти, что ей не следует заниматься мнимыми врагами, что она обязана заняться распоряжением богатствами, которых там хватает, - констатировал он.

А если бы Путина не стало…

Собравшиеся в Городской Публичной Библиотеке спрашивали, что было бы, если бы в России не стало Владимира Путина.

- Предположим, он погиб бы в какой-нибудь аварии, власть перешла бы к Дмитрию Медведеву. Кто-то может сказать, что он уже был президентом. Неправда. Тогда он лишь держал трон для царя. А правда такова, что Медведев жёсток и не терпит лодырей, которым удаётся устроиться вокруг Путина. Вопреки видимости, он не либерал, и я думаю, что оказавшись у власти без надзора Путина, он мог бы показать себя, - убеждал Радзивинович.

Затронул он также при случае и лживость российской элиты, которая изображает из себя чрезвычайных патриотов.

- По какой-то странной случайности дети олигархов рождаются и живут на Западе. Провинциальная российская молодёжь более настоящая. И вот что интересно. Когда молодёжь спросили, хочет ли она служить в армии, то большинство ответило, что нет. Но когда спросили, готова ли молодёжь идти на фронт, то большинство ответило, что да.

Радзивинович объяснял это тем фактом, что молодёжь из российской провинции воспитывается в духе легенды великого СССР, которая создаётся на базе советских фильмов, а также рассказов дедов и родителей.

- Кстати, в России сейчас в моде рестораны с интерьером в стиле СССР. У нас тоже хватает людей, сентиментально вспоминающих ПНР, но в России тоска по былой силе значительно сильнее, - констатировал он.

Роль телевизора и манипулирование историей

Радзивинович говорил также о большой роли телевидения.

- Оно контролируется Кремлём, а россияне каждый день слышат об актах агрессии, инспирированных Америкой и другими врагами народа. По телевизору можно также услышать, что протесты на Майдане – это месть поляков, шведов и украинцев за проигранную битву под Полтавой. Или что в Сирии прекрасная погода для бомбардировок. И что Сирия – это в общем-то русская земля, потому что Павел Тарский обратился на пути в Дамаск. Там нет никого, кто сказал бы, что это чушь. Поэтому такие вещи там выпускают в эфир, совершенно не стесняясь, - перечислял он.

- Россияне принимают этот образ мира из-за отсутствия повсеместного доступа к СМИ, представляющим другую точку зрения. В случае же с Украиной они не понимают, что люди вышли на Майдан, потому что украинцы - отдельный народ, с собственными устремлениями. Там люди не соглашаются одобрять всё, что делает власть. А для россиян западные ветры на Украине – это вторжение на их территорию, - объяснил он.

Радзивинович объяснил, что Владимир Путин тщательно следит за телевидением и контролирует его.

- Но в каком-то смысле и оно руководит им. Потому что ту чушь, которую он провозглашает, он мог повторить только вслед за телевидением, - отметил он.

Он также шутил, что его кошка, тоскуя по России, любит, чтобы он включал для неё «Новости» TVP.

- Тогда она может почувствовать себя как дома. Хотя следует отметить, что в России умеют лучше услужить властям, - подчеркнул Радзивинович.

Бывший российский корреспондент «Выборчей» заметил, что Кремль манипулирует не только текущим медийным нарративом, но и историей.

- У нас нынешняя власть тоже старается это делать, но в этой области они по сравнению с Россией просто младенцы. Путин недавно говорил о том, что в России должен быть обязательным только один правильный учебник, который представлял бы историю правителей страны как непрерывную цепь, звенья которой согласно создавали её величие и защищали от врагов. Тем самым Россия стала страной с непредсказуемым прошлым, где можно без труда объединить царя Николая II и его убийцу Ленина в единое целое. Они там пытаются творить чудеса с прошлым. И это сойдёт им с рук, - подвёл итог Вацлав Радзивинович.

Gazeta Wyborcza

Ну что можно сказать о поляках, если у них даже коты свободней в своих действиях:

Перевод выполнен Урса

===

Супер бонус.

Прошло всего два года и в Польше сейчас все коты:

  • Геополитика
  • Идеология и патриотизм
  • Россия-Запад

cont.ws

Вацлав Радзивинович: «Я хочу остаться в России»

МИД Польши назвал «необоснованным актом возмездия» решение о лишении аккредитации и высылке из России корреспондента польской «Газеты выборчей» Вацлава Радзивиновича. Ранее в пятницу журналист был вызван в МИД РФ. Как он рассказал «Интерфаксу», после этого у него отозвали журналистскую аккредитацию и предписали в течение 30 дней покинуть территорию России. Вацлав Радзивинович ответил на вопросы ведущих «Коммерсантъ FM» Анатолия Кузичева и Константина Эггерта в рамках программы «Демократия».

Директор департамента информации и печати МИД России Мария Захарова заявила, что высылка польского журналиста из России является симметричной мерой в ответ на лишение аккредитации и вида на жительство российского журналиста Леонида Свиридова, работавшего в Польше. Ранее в декабре Свиридов вернулся в Россию после того, как власти Польши сначала отозвали у него журналистскую аккредитацию, а затем лишили вида на жительство.

А.К.: Говорят, вас высылают?

В.Р.: Да что вы, все мы под богом ходим, знаете. Высылают, приглашают. У меня такое уже было.

К.Э.: В вашей ситуации под богом и департаментом информации и печати МИД. Мы узнали, сообщили информационные агентства, что вас вызывают в МИД. Мало ли какого корреспондента, иностранных тут много, вызывают в МИД. Зачем вызывают, как вы думаете?

В.Р.: Меня попросили, чтобы сказать, что пора собираться. Не пять минут на сборы, но 30 дней мне дали, неплохо. Надеюсь, успею. Сразу отняли у меня аккредитацию. Это значит, что работать мне уже нельзя. Если что-то напишу в своей газете — тогда в суд, депортация. Конец карьеры, скажем так.

А.К.: Российской, я так понимаю, части, а не вообще?

В.Р.: В смысле, в России.

А.К.: Вацлав, а вам что-то высказали в смысле повода или причины непосредственной отзыва у вас аккредитации?

В.Р.: Да, но главный повод такой, что из Польши уехал 12 декабря внештатный корреспондент агентства «РИА Новости».

А.К.: Леонид Свиридов, вы имеете в виду?

В.Р.: Да. Его обвиняли в том, что он как журналист аккредитирован в Польше, занимается не журналистской деятельностью. Я не могу точно сказать, в чем дело, потому что я этим не занимался. Не занимался из-за того, что мои коллеги из редакции даже помогали ему в его проблемах, он долго очень судился, он должен был уехать в ноябре прошлого года. Он прошел все судебные инстанции, судился, и мои коллеги были его доверенными лицами перед судом. Они этим занимались, я только знаю, что были упреки, что он занимается не тем, чем должен был заниматься. И то, что меня отсюда попросили — это вроде ответный шаг.

К.Э.: В Польше можно оспорить это решение в судах, вы говорите, Свиридов прошел все стадии этих судов.

А.К.: Безуспешно, правда, но прошел.

К.Э.: Тем не менее.

А.К.: Хотя бы согрелся.

В.Р.: Он еще, может, и будет судиться в Польше, и мы знаем хорошо, что он будет потом судиться в Страсбурге. А у нас в отличие от некоторых стран, решение Страсбургского суда понимается как обязательное к исполнению. Даже еще нельзя сказать, что он окончательно выдворен из Польши.

К.Э.: Он может еще вернуться фактически?

В.Р.: Может еще, если по решению Страсбургского суда получит право, чтобы вернуться.

К.Э.: А в России вы не можете оспорить действие МИД в суде или не хотите?

В.Р.: Это хороший вопрос, потому что я спрашивал у чиновников в МИДе, которые со мной разговаривали, кстати, очень мило, очень вежливо, есть ли какая-то процедура обжалования, можно ли к кому-то обратиться. Этот вопрос застал их врасплох, и они придумали, что я могу обратиться в департамент прессы и печати российского МИДа. Я понимал, что это отмазка, что такой процедуры просто нет. Но раз так, я напишу письмо Марии Захаровой, почему бы и нет, раз они подсказали, может быть, в этом что-то есть, хотя я не верю, должна быть какая-то судебная дорога.

К.Э.: А вы хотели бы пойти по судебной дороге в России? Мне интересно просто.

В.Р.: Это какое-то развлечение, но, конечно, бессмысленное, потому что это самый гуманный суд, они сами еще не знают.

А.К.: Нынешний суд — это наследник советского суда, самого гуманного суда в мире. По-другому зададим вопрос, Вацлав, дело не в том, хотите ли вы заниматься судебными тяжбами, чем почему-то хочет заниматься ваш коллега из Польши, и вы считаете, что в этом очень много спортивного интереса, годами ходить по судам и потом все-таки выехать из Польши. Дело не в судах, дело в том, хотите вы остаться?

В.Р.: Конечно, да.

А.К.: Почему?

В.Р.: Это сложный вопрос, чтобы так сразу ответить, но я постараюсь сказать. Я здесь долго, и я думаю, что я понимаю эту страну, мне здесь очень интересно, и к тому есть еще такой личный сентимент. Я потомок — непосредственно мои дед и бабушка были мигрантами из России, и у меня из-за этого есть какой-то сантимент к этой стране.

А.К.: Тоже были белые мигранты.

В.Р.: Да, белые мигранты, которые вынуждены были уехать. И у них была тоска, была грусть. Я помню такую сцену, когда мы с моей бабушкой, уже старой женщиной, поехали на море вблизи Калининграда, я в первый раз в жизни видел море. И мы сказали: «Сиди, бабушка здесь на песке, здесь море, а направо — Калининград, Россия». И она сидела весь день и смотрела на Россию, не могла оторваться, а ей было уже тогда под 80.

К.Э.: Вацлав, мы с вами давно уж познакомились. Вы здесь в общей сложности сколько пробыли?

В.Р.: Я практически 18 лет был аккредитован корреспондентом. Был маленький перерыв, когда у меня не было аккредитации. Но это не долго.

К.Э.: Я помню, что это какой-то очень большой срок.

А.К.: Вацлав, получается, живет в России почти столько же, сколько многим нашим корреспондентам от роду лет.

К.Э.: Практически. Вацлав, все равно хочется надеяться, что вы будете в России корреспондентом, гостем. В общем, не хотелось бы терять с вами связь.

В.Р.: Ну, конечно, не хотелось бы.

К.Э.: И мы не потеряем.

А.К.: Подожди, что вы устроили здесь?

К.Э.: Что?

А.К.: Рано еще для пронзительного прощания со слезой?

К.Э.: Ты думаешь, что Вацлав еще останется?

А.К.: Значит, Вацлав собирается написать письмо Марии Захаровой, правильно я вас понял, Вацлав?

В.Р.: Да.

А.К.: Еще какие-то пути для того, чтобы остаться в стране, к которой вы испытываете сантименты, вы видите?

В.Р.: Не знаю, может быть, когда окажется, что письмо Марии Захаровой оказалось только первой птицей, я буду стараться найти следующие, почему бы и нет?

А.К.: А я правильно понимаю, что если в течение этого месяца вы напишите в качестве корреспондента «Газеты выборчей» какую-то заметку, то это будет автоматически делать вас человеком, преследуемым по закону? Персоной нон-грата автоматом?

В.Р.: По поводу автоматически я не знаю, но мне сказали, что если я буду заниматься журналистской деятельностью, хотя я лишен аккредитации, я могу в судебном порядке быть депортированным. А рисковать я не хочу.

А.К.: А если, например, в качестве гостя на какой-нибудь радиостанции — это называется журналистской деятельностью? В качестве гостя, повторю.

В.Р.: Если вы меня пригласите, например, и скажете, что сегодня нашим гостем бывший корреспондент, уже не действительный, по-моему, в порядке.

А.К.: Тогда я сейчас официально приглашаю вас, Вацлав, к нам в эфир. И хочу объявить нашим слушателям, что в понедельник 21 декабря у нас в гостях бывший корреспондент польской «Газеты выборчей» Вацлав Радзивинович.

В.Р.: Огромное спасибо за приглашение.

Page 2
Игра в гости

Фестиваль «Современное искусство в традиционном музее» проходит в Петербурге

Page 3
США вмешались в дела Евгения Пригожина

Вашингтон расширил санкции против его окружения

Page 4
Автостопом по муниципальной галактике

АСИ готовит предложения по реформе публичных слушаний и общественных обсуждений

Page 5
Российский СПГ атаковали рикошетом

Санкции США лишают «Ямал СПГ» трети флота

Page 6
Полковник ФСБ брал взятки на Лубянке

Раскрыты подробности сотрудничества чекиста Кирилла Черкалина с банкирами

Page 7
Автостопом по муниципальной галактике

АСИ готовит предложения по реформе публичных слушаний и общественных обсуждений

Page 8
«Спартак» затягивает замену

Кандидатур на освобожденную Олегом Кононовым должность у него пока нет

www.kommersant.ru

Интервью / Вацлав Радзивинович

Курс валют предоставлен сайтом old.kurs.com.ru  рекомендовать

Игорь Чубайс доктор философских наук, автор книги «Русская история. Беседы о смыслах»

К 80-летию Второй Мировой, три версии события. Часть II (окончание) Превратив наш народ в пушечное мясо, потеряв 42 миллиона жизней, «отец победы» признавал в конце войны — «без помощи США и Англии Советский Союз не выдержал бы напор III рейха и проиграл бы в этой войне»...

Kистория, политика, вторая мировая, сталин, гитлер, общество, мнения

Мейстер блог Телеграм-канала

Активизм без смысла Даже если завтра на Генассамблею ООН приедут, взявшись за руки, Будда, Моисей, Христос и Магомед, то их выступление забудут через пару недель, а мир продолжит жить своей привычной жизнью. Все от того, что последние несколько десятилетий мы слишком много говорили вместо того чтобы действительно решать проблемы…

Kобщество, экология, политика, события

echo.msk.ru


Смотрите также