Все время что-то читаю... Прочитанное хочется где-то фиксировать, делиться впечатлениями, ассоциациями, искать общее и разное. Я читаю фантастику, триллеры и просто хорошие книги. И оставляю на них отзывы...
Не знаете что почитать? Какие книги интересны? Попробуйте найти ответы здесь, в "Читалке"!

Зинаида миркина биография какая болезнь


Защищая права Господни

Комментарии

Ушла Зинаида Миркина

Этот материал вышел в № 105 от 24 сентября 2018ЧитатьЧитать номерКультура19:00 22 сентября 2018
Зинаида Миркина. Фото: Анна Артемьева / «Новая газета»

«Господи, если бы люди оглянулись на Твои права! Да святится имя Твое…» — писала Зинаида Александровна Миркина в «Новой газете» в феврале 2017 года. Ей было полных девяносто лет.

И, кажется, голос известного поэта, мыслителя, эссеиста, переводчика обрел в библейском возрасте полную силу завещания. Стал грозным голосом Софии, возглашающей со стен града.

Зинаида Александровна писала тогда о раздорах. Между Россией и Украиной (эта схватка явно была для нее в последние годы особенно непереносима). Между «красными» и «белыми» сто лет назад — и их потомками ныне. Между поверхностью, на которой правит «князь мира сего» (и толпится большинство из нас) — и глубиной приятия и прощения, на которую трудно спуститься.

Опыт человека, прожившего на этой именно земле почти весь ХХ век, накалял ее голос:

«Когда я смотрела фильм «Покаяние» (в начале перестройки), я рыдала. Нам показывали заблуждения наших отцов и матерей, певших «Оду радости» Шиллера, в то время как художника с иконным лицом распинали. Я думала тогда, сквозь рыдания: «Вот-вот люди увидят, что жили на поверхности и повернутся к глубине». Не тут-то было! Люди с одного конца плоскости перебежали на другой. И стали с небывалой силой делить землю, по которой ходили. Только бы разрубить на куски, тогда все будет в порядке. И вот на Украине ставят памятник Бандере, а в России — ​Ивану Грозному. Не смена режимов укрощает ненависть, а укрощение ненависти может установить более или менее человеческие режимы. Пока что все хотят наживы, и человеческие жизни гораздо менее важны, чем территории. Покуда это так, будут рваться бомбы и кипеть мозги. Пока христианнейшие народы будут проклинать друг друга и качать свои несравненные права; пока можно ликовать и плясать во время землетрясения на территории врага, пока на Украине могут радоваться падению российского самолета, никакое восстановление юридических прав никому не поможет».

«Наш мир болен», — писала Зинаида Александровна в «Новой» в сентябре 2014 года, на пике тревоги.

«В мире разбушевалась ненависть. Ненависть, которая может взорвать мир. Я пишу потому, что не писать не могу. Майстер Экхарт кончал одну из проповедей словами: «Если бы здесь не было никого, кто бы мог меня услышать, я должен был сказать это вот этой церковной кружке». Пастернак говорил, что 1913 год был последним годом, когда легче было любить, чем ненавидеть. Мировая война, развязанная 100 лет назад, выпустила джинна ненависти из бутылки, и он стал хозяйничать в мире».

И далее — следует блестящий, твердый, абсолютно трезвый анализ последних тридцати лет жизни на «одной шестой», на бывшей территории СССР. Честный (и почти грозный в своей прямоте) по отношению к сильным и слабым мира сего, к нарядным и наивным самообольщениям перестройки, к «строительству демократии» с применением прямой наводки, к чеченской войне, трагическим раздорам с Украиной, скорострельному распаду бывшей империи и судьбам ее подданных.

Перечитайте эссе Миркиной «Наш мир болен»: голос чести и голос здравого смысла говорят в нем в унисон. И с восхищением думаешь о том, что эти диагнозы твердо и ясно ставила женщина 88 лет — лирический поэт, переводчик Рильке и суфийской лирики, автор эссе о Достоевском и Цветаевой.

Но духовная работа, которую вместе пять десятилетий выполняли в России XX века Зинаида Миркина и ее муж, философ Григорий Померанц, была важнее и значительнее их текстов и лекций. Тексты входили в нее лишь составной частью пути двух мудрецов. Тут работали и иные механизмы судеб. Возможно — более понятные составителям житий, чем нам сегодня.

О личности, стихах и духовном пути Зинаиды Александровны Миркиной для «Новой газеты» написал ее ученик — прозаик и сценарист Роман Перельштейн

21 сентября после продолжительной болезни ушла из жизни духовный поэт Зинаида Александровна Миркина. Непревзойденный переводчик, яркий публицист, выдающийся лектор, блистательный эссеист, крупный религиозный мыслитель — она оставила неизгладимый след в душах своих почитателей и последователей. Миркина и ее покойный супруг, российский философ Григорий Соломонович Померанц, стоят особняком от отечественной культуры, но находятся в ее лоне. Я бы сравнил их с маяком, на который культура, любая культура, должна ориентироваться, чтоб держаться своих небесных корней.

Творчество начинается с ограничения, находит продолжение в свободе и не имеет завершения в служении. Поэзия Миркиной и есть служение в чистом виде. Источник, питающий такую поэзию, неисчерпаем. Чему же служит поэт, отринувший самовыражение и вставший на путь самоотвержения, самоиссякания? Он служит тому, что превышает его разумение, но никогда не разминется с тайной его сердца. Зинаида Миркина погружает читателя в эту тайну, общую для всех; тайну, которая связывает нас друг с другом.

Мы все понесли невосполнимую утрату. Но остались книги, лекции, фильмы, посвященные чете мудрецов, жив их семинар. Померанц и Миркина как духовный феномен составляют единое целое, и при этом они удивительным образом дополняют друг друга. Их мысль трезва, их откровения крылаты.

Начиная с девяностых годов, Миркина выпустила семнадцать поэтических сборников, каждый из которых тут же становился событием. Сейчас к изданию готовится новый, завершающий сборник. Символично его название «Открытая дверь». Зинаида Александровна и была открытой дверью. Она обладала небывалым даром полносердечия. Я уверен, что без таких «стержней», как Миркина и Померанц, ни одна культура не устоит, она просто рассыплется, распадется на куски. Такие люди торят дорогу в небо. Внешне они остаются людьми светскими, внутри — глубоко религиозны. Но их религиозность никого не подавляет, потому что она светла и тиха.

Зинаида Александровна покинула нас на 93-м году жизни, Померанц прожил на два года больше. Одно из их наставлений звучало так: «В России нужно жить долго».

Вечная память Зинаиде Александровне. Своими стихами она открыла в нас такую внутреннюю тишину, в которой вызревают жизнестойкие зерна добра и света.

Прощание с Зинаидой Александровной пройдет в Москве. В понедельник, 24 сентября, в Центральном доме литераторов, с 11 часов утра.

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.

Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
  • Facebook
  • Twitter
  • Вконтакте
  • Youtube
  • Одноклассники
Электронное периодическое издание «Новая газета» зарегистрировано в Федеральной службе по надзору за соблюдением законодательства в сфере массовых коммуникаций и охране культурного наследия 08 июня 2007 г. Свидетельство о регистрации Эл № ФС77-28483.Учредитель — ЗАО «Издательский дом «Новая газета», редакция — АНО «Редакционно-издательский дом «Новая газета», главный редактор - Кожеуров С.Н, 101990, г. Москва, Потаповский пер., 3.

Google ChromeFirefoxOpera

www.novayagazeta.ru

Зинаида Миркина

…Однако все это было еще очень смутно. Это приходило и уходило, и душа оставалась как бы в пустыне. И пустыня эта росла и росла. А «проклятые» вопросы подступали все ближе и ближе. Обступали, окружали стеной. Весь мир представлялся мне сплошною раной, сплошным страданием. Весь животный мир поедал друг друга. Да и человек ел животных, и все люди доставляли страдания друг другу. И я не могла не доставлять страданий, что меня совершенно ужасало. Ну вот хотя бы: не могла ответить на любовь и чувствовала, какое приношу страдание. От этого я сама страдала едва ли не больше, а может быть и гораздо больше, чем тот, кого я не могла принять.

Все это было ненормально, болезненно. Я ни с кем не делилась своими переживаниями и даже с виду была одной из самых веселых девочек на курсе. Вот такой парадокс.  Однако жить становилось все невыносимей. И поток самообвинений все рос и рос. Как-то так получалось, что я всегда, если можно было с кого-то спрашивать, то спрашивала с себя. Считала себя виноватой перед всеми с полнейшей искренностью. Я была тогда очень далека от христианских книг, не знала никаких фраз вроде «я хуже всех», «я перед всеми виновата», но я именно так чувствовала. Плодотворным и важным мне казался только спрос с себя. Потом я поняла, что я как бы протирала душу, как бумагу ластиком, и дотерла до дырки. Душа стала сквозной, и в нее хлынуло то, что вечно рядом, но так редко проникает внутрь нас. Плотная стена нашего эго обычно не пускает. В какой-то день эта стена вдруг рухнула. Это был совершенно особый день. День кульминации боли. Казалось, еще немного и – сердце не выдержит. Это было на даче.  Была гроза. А потом взошло солнце, и ель, которая стоит перед балконом, — вся в каплях, в тысячах крупных дождевых капель – вдруг вспыхнула тысячью солнц. Это было что-то непередаваемое. Потрясение. Душевный переворот. Когда несколько лет спустя я увидела икону Феофана Грека «Преображение», я почувствовала в опрокинутых, потерявших все прежние ориентиры апостолах – то самое, пережитое мной состояние. Свет, небывалый – сверхеъстества – как будто проколол сердце насквозь и не убил, а пересоздал его. Прежде всего появилась полная уверенность, сверхразумная, вне всякой логики, что Творец этой красоты — совершенен.  Это сердцу открылось. А затем произошло нечто, что не передашь прямым словом, потому что слова нашего языка однолинейны, а то, что я увидела, была многомерность. И хотя физические мои глаза не виделиНИЧЕГО, кроме ослепительной красоты, внутренние мои глаза увидели Бога. И другим словом я этого не передам. Я увидела то, чего представить себе не могла, ибо этого не знала раньше душа. – Новый облик, новый взгляд, новый строй чувств. Я почувствовала взгляд на себе, в котором была бесконечная любовь и покой в одно и то же время. Именно это скрещение любви и покоя было потрясающим. Беспредельная любовь ко мне и совершенный покой за меня, как бы трудно мне ни было. Если бы одна любовь без покоя – это было бы бессильем. Если бы один покой без любви – равнодушием. А вот сочетание их было каким-то сверхмирным внутренним всемогуществом. И в этом взгляде, в этом новом внутреннем строе был ответ на все мои вопросы и на всю боль. Смысл мой не в том, чтобы удовлетворять мои желания, а в том, чтобы преображать их, – в той самой высоте, которую может достичь моя душа и всякая человеческая душа. На этой высоте рождается внутренний свет и всеобнимающая любовь. Сердце чувствует вечность так же ясно, как рука – твердые предметы. – Небесная твердь. И на тверди этой уже ничего не нужно извне. Душа питается из внутреннего источника и находит в нем все для утоления своей жажды и голода. Весь мир в ней, и она раскрывает его для всех.

Но сколько бы я ни говорила, все равно главное остается за словами. Меня точно подняли на великую гору и показали сразу всецелость. Мир был страшным и бессмысленным, когда виделся дробно, по частям. Ни в какой отдельной части нет смысла. Он – в тайне всецелости. Это было мое второе рождение. Мне было 19 лет.

Однако духовный опыт, который я приобрела, соседствовал с нулевым опытом жизненным, не говоря уж о житейском. Мне казалось поначалу, что никто до меня ничего подобного не испытывал, иначе все ответы на вопросы были бы найдены в миг. И вот сейчас я отвечу всем на все вопросы… Я взяла Евангелие, и оно открылось мне мгновенно. Я знала уже все, что говорилось там. Надо было пройти годам, чтобы я поняла: опыт, подобный моему, был не раз и не десять раз, что он повторялся в разных людях, но изменяя всю душу, не мог ничего изменить в мире. Что у людей еще не подготовлены ни глаза, ни уши. «Имеющий уши, да слышит…» – не имели ушей…

И это было новым, невероятным ударом. Мне казалось, что сейчас, вот сейчас я дам людям то, что им нужнее всего. Но… Людям это НЕ БЫЛО НУЖНО. Я стала тяжела для них. Они не могли и не хотели жить на той горе, которая мне открылась. Нет, не плохие и не злые, а хорошие люди, родные, любимые – явно шарахались. Им не выдержать было этого внутреннего напряжения. И я как бы стала запихивать под обычное платье развернувшиеся крылья. Это было непереносимо трудно. И физически я этого не выдержала. Примерно к пятому курсу университета я заболела. Может быть, сказалось все: напряжение военных лет, голод, и, наконец, это внутреннее великое перенапряжение. Я слегла. Пять лет была прикована к постели. Я не могла ходить, не могла читать, я ничего не могла. И я испытывала невероятные муки. Если бы мне раньше сказали, что такое возможно, я попросила бы смерти, как высшей милости. Я и просила. Но безрезультатно. Мечтала о смерти, но о самовольной смерти не могло быть и речи. Я чувствовала одновременно с мукой, что она – мука эта – мое задание, что душа должна СМОЧЬ ЭТО ВЫНЕСТИ. Крест бывает разный. Это – мой крест. И от того, как я его вынесу, зависит что-то бесконечно важное для всех.

Может, вся моя жизнь разделилась на две части – до и во время болезни. Вторая часть длится по сей день. Хотя я давно уже и хожу и работаю. Рассказывать о том, как я научилась заново жить, не буду. Это очень трудно. Скажу только, что наверное так, как учатся ходить по канату. Я научилась. Не слишком хорошо, но научилась. И людям не видно, что я хожу по канату. Им видно, что я хожу, как и все. А то, что у всех земля под ногами, а у меня канат, этого не видно. Держусь за воздух… А, точнее – за ту самую небесную твердь. У меня появился термин – поднырнуть под болезнь. Это процесс, в чем-то напоминающий подныриванье  под волны во время шторма. Я хорошо держусь в воде, пожалуй, гораздо увереннее, чем на земле. Не просто в воде, — в море, и поэтому это сравнение для меня естественно. Поднырнуть под болезнь, жить глубже болезни… Когда это удается, я живу и работаю. Мое самолечение – глубокое созерцание, выход в те просторы Духа, которые в самом деле вечны и законам этого  мира не подвластны. Мы плохо себе представляем, до чего точно и верно выражение Достоевского, ставшее ходячим: мир красота спасет.

Зинаида Миркина. Очерк моей жизни. 

Метки: преодоление,размышления,симптомы депрессии,творчество

lifeyes.info

Духовная поэзия Зинаиды Миркиной

by Ho Yao Ming Charles (с)

Наполнить парус ветром, душу – Богом И – в дали по мелькающим волнам… Какая открывается дорога!

Какой просторный, всех вместивший храм!

Мы все скитальцы, все единоверцы, Над кем одни и те же небеса. О, только б не закрывшееся сердце!

О, только б не пустые паруса!

Дорогие мои подписчики и гости блога «Музыка души»!

Сегодня вас ждет статья о духовной поэзии  Зинаиды Александровны Миркиной, современном  поэте, обладающим даром сотворчества с Небесами.  В блоге уже были ее стихи, стихи, утешающие душу и помогающие жить, но мне хотелось бы рассказать о жизни этого глубокого человека, коснуться ее биографии. Ее стихи о вере в Бога, о жизни, о любви, возвышенны, но в то же время просты.  Они, как витаминки) Принимать хотя бы по 1 в день и можно почувствовать себя намного лучше.

Зинаида Александровна Миркина

«Бог не говорит ни на одном из наших языков. Он говорит светом, тишиной, высотой и глубиной, обнимающими нас.»

Биография Зинаиды Маркиной

Зинаида Миркина родилась в 1926 году в Москве в атеистической семье. Отец – большевик, заместитель директора Теплотехнического института, мать – активная комсомолка. Вся атмосфера дома была пронизана глубокой верой в идеалы революции. Духовная лирика могла бы вызвать только насмешку и недоумение.

Девочка рано стала задумываться о жизни, о душевных приоритетах. В 14 лет к ней попала книга Бруно Ясенского «Человек меняет кожу», которая убедила Зинаиду в том, что горение души намного важнее материальных ценностей, мало того, это горение даже важнее результатов самого горения. Главное, чтобы душа не спала, чтобы она была на пределе своих усилий.

Затем война, эвакуация в Новосибирск. Голод, тяжелый быт, изнурительные работы школьников в совхозе… Спасалась стихами, которые писала уже давно, но эта поэзия была далека от духовной.

В Новосибирске ее стихи оценили, она стала редактором школьной газеты, учителя поддержали одаренную девочку. Но Зинаида тосковала по Москве и, когда пришло время поступать в институт, вернулась в родной город.

 Второе рождение Зинаиды Миркиной

В 1943 году Зинаида Маркина поступила на филологический факультет МГУ. Студенческие годы, с ее слов, стали годами болезненного созревания души. Зинаида искала ответы на мучавшие ее вопросы, но не могла их найти. Она чувствовала, что атеизм «мал и куц», фраза из «Идиота», что «все атеисты не про ТО говорят», была взята как бы из ее души.

Девушка обратилась к Библии, от Ветхого Завета почувствовала какую-то особую энергетику, но Новый Завет не отозвался в душе. Душа волновалась, мучилась, вопрошала, но ответа на вопросы получить не могла.

«Мне сказали капли дождевые Вспышкою в скрестившемся огне: Мертвых нет, но только мы, живые,

Живы лишь отчасти, не вполне».

В это же время Зинаида увлеклась музыкой. С друзьями бегала в консерваторию по несколько раз в неделю. «И там, на галерке, происходило с душой что-то великое, ни с чем не сравнимое…» А один органный концерт Баха открыл «такую внутреннюю бесконечность», о существовании которой девушка даже не подозревала. «Бог из внешнего пространства одним рывком переместился внутрь, в мою собственную внутреннюю бездну. Из внешнего, чужого, другого существа он превратился в глубоко внутреннее, в мою собственную бездонность, в мое иное, великое «Я».

Мне ангелы запели о другом — Они не знали ни борьбы, ни страха. Они влетели в мой просторный дом На крыльях Духа и на звуках Баха. И, призраки ночные отгоня (О, сколько их блуждает в недрах ночи!), Они так просто подняли меня

На крыльях Духа перед Божьи очи…

Эти переживания были очень сильными, настолько сильными, что делиться с ними она ни с кем не могла. Весь мир ей казался раной, сплошным страданием, это было болезненно, во многом она винила себя, обвиняла, что не умеет любить, что хуже всех, что виновата чуть ли не во всех бедах… Только такая внутренняя работа казалась ей плодотворной. Изматывающее самобичевание… О том, что произошло дальше может рассказать только сама Зинаида Александровна.

Что я знаю? — Ничего не знаю. Кто нам скажет, что такое Бог? Внутри меня есть щель сквозная. Дождь промыл или закат прожег… Мысль застыла вдруг на полуслове, Вмалчиваясь в тишину и в тьму… Как же долго дождь меня готовил. Только, Боже праведный, к чему? Чтобы душу мне пронзить навылет, Чтоб заслоны все свести на нет… Если бы меня не просквозили… Если б в скважину не хлынул свет… Если б не упала на колени, Больше жизни этот свет любя…

Боже мой, что значит — озаренье?

— Выход по ту сторону себя.

«Потом я поняла, что я как бы протирала душу, как бумагу ластиком, и дотерла до дырки. Душа стала сквозной, и в нее хлынуло то, что вечно рядом, но так редко проникает внутрь нас. Плотная стена нашего эго обычно не пускает. В какой-то день эта стена вдруг рухнула. Это был совершенно особый день. День кульминации боли. Казалось, еще немного и – сердце не выдержит.

Когда в листве огни зажглись, Когда не шелохнётся мысль, Когда недвижность такова, Что каменеют все слова И превращаются в кристалл, В котором ясно виден стал Сгустившийся до плоти свет, Сводящий всякий мрак на нет… Свет плотью стал. И вот тогда

Сверкнуло сердце, как звезда.

Это было на даче. Была гроза. А потом взошло солнце, и ель, которая стоит перед балконом, — вся в каплях, в тысячах крупных дождевых капель – вдруг вспыхнула тысячью солнц. Это было что-то непередаваемое. Потрясение. Душевный переворот. Когда несколько лет спустя я увидела икону Феофана Грека «Преображение», я почувствовала в опрокинутых, потерявших все прежние ориентиры апостолах – то самое, пережитое мной состояние.

«Преображение» Феофан Грек

Свет, небывалый – сверхеъстества – как будто проколол сердце насквозь и не убил, а пересоздал его. Прежде всего появилась полная уверенность, сверхразумная, вне всякой логики, что Творец этой красоты — совершенен. Это сердцу открылось. А затем произошло нечто, что не передашь прямым словом, потому что слова нашего языка однолинейны, а то, что я увидела, была многомерность. И хотя физические мои глаза не видели НИЧЕГО, кроме ослепительной красоты, внутренние мои глаза увидели Бога. И другим словом я этого не передам. Я увидела то, чего представить себе не могла, ибо этого не знала раньше душа.

О, Господи, при чем тут я, Когда вся глубина Твоя, Вся бездна бездн растворена И силы творческой полна? При чем тут я? При чем? Зачем, Когда так целокупно нем Простор бессолнечного дня И он берет в себя меня? При чем тут я, когда есть лес И в нем последний крик исчез Лишь дятел бьется, сук долбя… О, пробужденье от себя! Наплыв великой высоты…

При чем тут я, когда есть Ты?

Новый облик, новый взгляд, новый строй чувств. Я почувствовала взгляд на себе, в котором была бесконечная любовь и покой в одно и то же время. Именно это скрещение любви и покоя было потрясающим. Беспредельная любовь ко мне и совершенный покой за меня, как бы трудно мне ни было. Если бы одна любовь без покоя – это было бы бессильем. Если бы один покой без любви – равнодушием. А вот сочетание их было каким-то сверхмирным внутренним всемогуществом. И в этом взгляде, в этом новом внутреннем строе был ответ на все мои вопросы и на всю боль.

Ты раскрываешь душу нам, Нас тихо обнимаешь светом. А мы… мы ищем здесь и там.

А мы всё спрашиваем: где Ты?

Ты Дух зажёг, как небосвод, И тихо шепчешь на закате: Лишь только тот Меня найдёт,

Кто сам раскроет Мне объятья.

Но сколько бы я ни говорила, все равно главное остается за словами. Меня точно подняли на великую гору и показали сразу всецелость. Мир был страшным и бессмысленным, когда виделся дробно, по частям. Ни в какой отдельной части нет смысла. Он – в тайне всецелости. Это было мое второе рождение.»

Небо… Небо надо мною — Прямо в сердце льётся весть: Есть на свете неземное,

Нескончаемое есть.

Над домами, над погостом, Всей бескрайностью дыша… Может, небо – это просто

Разливанная душа?..

Она опять взяла Новый Завет, и он открылся ей мгновенно. Зинаиде было 19 лет. Это было ее вторым рождением. Ощущение счастья захлестнуло ее, но…никому ее откровение не было нужным. А ведь ей казалось, что она знает ответ на все вопросы, ей хотелось рассказать о пережитом каждому, поделиться своими переживаниями, подарить эту истину окружающим..

Ее стали избегать, с ней было тяжело, неуютно. Планка с ее стороны была очень высокой… Девушке пришлось «запихивать под обычное платье развернувшиеся крылья». Только с возрастом она поняла, что опыт духовный изменяя душу, ничего не может изменить в мире. А в то время ей было настолько  трудно, что она не выдержала напряжения. Конечно, сказались и тяжелые военные годы. Она была ослаблена и физически, и потрясена душевными переживаниями.

К окончанию Университета Зина слегла на долгих и мучительных 5 лет. Она не вставала с постели, не могла читать, ничего не могла… Могла только просить о смерти, настолько ей было плохо. Но одновременно с мукой чувствовала, «что она – мука эта – мое задание, что душа должна СМОЧЬ ЭТО ВЫНЕСТИ. Крест бывает разный. Это – мой крест. И от того, как я его вынесу, зависит что-то бесконечно важное для всех.» Врачи считали, что девушка не сможет выжить, настолько серьезна и разрушительна была болезнь.

Первые стихи о вере в Бога

Жизнь разделилась на 2 части – до и после болезни. Зинаида Маркова научилась ходить , научилась заново жить. Люди видят, «что я хожу как и все. А то, что у всех земля под ногами, а у меня канат, этого не видно. Держусь за воздух… А точнее – за ту самую небесную твердь.» Научилась жить глубже болезни, появилось выражение «поднырнуть под болезнь». И теперь Зинаида Александровна знает, что нет смертельной болезни. «Я не победила свою болезнь. Но и она не победила меня. У нас – ничья.»

Качнулся лист сырого клена, И тихо вяз зашелестел. Душа живет иным законом, Обратным всем законам тел. В ней нет земного тяготенья И страха перед полной тьмой, Ей — все потери — возвращенья Издалека к себе самой. О, эти тихие возвраты… Листы летят, в глазах рябя. И все обрывы, все утраты

Есть обретение себя.

«Мое самолечение – глубокое созерцание, выход в те просторы Духа, которые в самом деле вечны и законам этого мира не подвластны. Мы плохо себе представляем, до чего точно и верно выражение Достоевского, ставшее ходячим: мир красота спасет.»

Зинаида Миркина снова стала писать, стихи стали приходить «как буря, как гроза». Но это уже были другие стихи. Рождалась духовная поэзия…

Стихи – они родятся сами. Я, кажется, дышу стихами. Дыханье – Духа дуновенье —

Становится стихотвореньем.

В миги творчества приходила полнота жизни. А потом всё исчезало. Муза покидала так же, как и появлялась. Тагор об этом писал ««Я погрузил сосуд моего сердца в молчание этого часа, и он наполнился песнями»

Что значит счастье? Счастье — это не я. — Исчезновенье «я». Совсем чиста душа моя, совсем порожняя посуда, в которую втекает чудо

из половодья бытия…

И у Зинаиды было так же. Когда душа входит в тишину, в ней все отмывается и в этот чистый сосуд «натекает нечто из источника жизни». Каждое стихотворение – это ее опыт молитвы, но это помощь нашей душе. Ее стихи – это и славословие, и смирение, и благодарность, и прошение. Она умеет созерцать и помогает нам почувствовать Природу и прислушаться к Тишине.

Не торопиться, о, не торопиться… Деревья вверх идут, не торопясь. Парит, на небе зависая, птица. И тихо ткется со звездою связь. Неторопливо тянется дорога, И долог путь кружащихся ветвей. Не пробежать бы только мимо Бога

И мимо бесконечности своей…

В 1960 году произошло великое событие в жизни Зинаиды Маркиной. Встреча с человеком, который будет ее любовью всю жизнь, встреча с Григорием Померанцем. Когда я готовила эту статью, знакомство с этим потрясающим человеком для меня стало открытием. Ему я посвящу другую статью, потому здесь о философе и публицисте Григории Соломоновиче Померанце будет сказано немного. Рассказ о встрече Зинаиды Александровны Маркиной со своим самым дорогим человеком я продолжу в следующей статье.

А сейчас еще немного стихов Зинаиды Миркиной о вере в Бога, о Боге и любви, о Боге и жизни.

Духовная поэзия – стихи Зинаиды Александровны Миркиной

А деревья за окном

Тихие-претихие.

А деревья за окном —

Иноки в исихии.

А деревья за окном

О душе-невольнице —

Обо мне, тебе, о нём —

Дни и ночи молятся.

***

Когда закатный свет приблизился к земле,

Когда последний луч зарделся на стволе,

Когда в одном узле скрестились все пути,

И стало ясно вдруг, что некуда идти,

И отворилась в нас такая глубина,

В которой не найти ни края и ни дна.

Минуты и часы остановили бег —

Был Богом до краёв наполнен человек.

* * *

Чем громче, тем дальше от Бога.

Чем тише, тем ближе к Нему.

Ни грома, ни трубного рога —

Лишь шёпот, раздвинувший тьму.

Ты близко, Ты рядом, Всевышний —

На всю мою муку ответ.

Всё тише, всё тише, всё тише…

И вот – расстояния нет.

И что-то до боли родное

Снимает тоску и вину,

И всею моей тишиною

Вступаю в Твою тишину.

* * *

Вот для чего дано нам зренье —

Увидеть ширь и даль морей

И высь небес как отраженье

Души невидимой своей.

И вдруг понять всей тьмой сердечной,

Всем жаром, вспыхнувшим в крови:

Душа как небо бесконечна,

А небеса – разлив любви. ***

Окунаются в облако белое,

В ветках — талого снега щепоть…

Ничего эти сосны не делают,

Все за них совершает Господь.

Тихий ветер. Дыханье весеннее

Да настойчивый зов с высоты.

Дай мне, Господи, столько смирения,

Чтоб ни капли меня — только Ты.

    Метки: женские образы, поэзия, стихи о душе     

nasati.ru

Зинаида Миркина

(10 января 1926, Москва – 21 сентября 2018, Москва)

Родилась в 1926 году в семье секретаря Бакинского уездного ревкома, мать работала экономистом. Дед был часовщиком в Санкт-Петербурге. Училась на филологическом факультете Московского университета, где защитила дипломную работу, но не смогла сдавать госэкзамены, так как тяжёлая болезнь приковала её на пять лет к постели. Стихи писала с детства, но в связи с болезнью был большой перерыв; долгое время писала «в стол».

С середины 1950-х начала переводить суфийскую лирику, Тагора, Рильке. Интенсивно печататься стала лишь с начала 1990-х годов. Вышло 12 сборников стихов. Автор книг о творчестве и духовном пути Пушкина, Достоевского, Цветаевой. Совместно с супругом, философом-гуманистом Григорием Померанцем, издала работу «Великие религии мира». 

Отрывок из автобиографии Зинаиды Александровны Миркиной

«Очерк моей жизни»

Студенческие годы были очень важным этапом моей жизни. Но, конечно, не университет, как таковой, а то, что происходило с душой, когда я в нём училась. Душа созревала. Очень трудно. Очень болезненно. Меня обступили, кажется, все проклятые вопросы, которые мучили человечество до меня. Но я понятия не имела, что они мучили многих и многих на протяжении веков. Я была одна, наедине с неведомым, с мучительной тайной бытия. Книги, хлынувшие потоком, только подводили к этой тайне, но никаких ответов из них получить я не могла. Библия, с которой я познакомилась примерно в 18 лет, очень захватила, взволновала. Но – только Ветхий Завет. Я чувствовала идущую из него огромную космическую волну, – другой масштаб, другую меру. Новый Завет был мне непонятен. Он ничего не говорил тогда душе. Я выросла в атеистической семье и была убеждённой атеисткой. Но примерно к 18-ти годам начала чувствовать, что атеизмом не проживёшь, что он мал, куц. И когда прочла у Достоевского (в романе «Идиот») фразу, что все атеисты не про ТО говорят, я поняла, что это так и есть, что эта фраза как бы и из моей души взята.

Огромное место в этот период жизни заняла музыка. Мы с подругой, с друзьями по университету бегали в консерваторию по нескольку раз в неделю, с билетами и без них. И там, на галёрке, происходило с душой что-то великое, ни с чем не сравнимое. Сначала это был Чайковский. Особую роль в моей жизни сыграли 5-ая и 6-ая симфонии, затем Бетховен. А когда дошло до Баха, я уже была другим человеком. Началось это с одного органного концерта, открывшего такую внутреннюю бесконечность, о существовании которой я и подозревать не могла. Я написала тогда стихи, сами по себе очень слабые, но то, что заставило их появиться на свет, было огромно. В них была такая строфа:

Бог, человеческий голос органа!

И будь ты подателем силы для битвы,

Клянусь тем аккордом, бескрайностью пьяным,

Ты больше моей не услышишь молитвы!

На первый взгляд совершенно атеистические стихи. На самом деле это было мое первое религиозное стихотворение. Бог из внешнего пространства одним рывком переместился внутрь, в мою собственную внутреннюю бездну. Из внешнего, чужого, другого существа он превратился в глубоко внутреннее, в мою собственную бездонность, в моё иное, великое «Я». Таким образом, ещё не прочтя слов о том, что царствие Божие внутри нас, я уже смутно ощутила это в своём собственном опыте. Не Бога вообще, а только внешнего бога, кумира, отвергала душа и отказывалась молиться ему без любви и благоговейного трепета. Напротив, душа впервые ощутила своё божественное начало и великий трепет перед ним, благоговение, любовь.

Однако всё это было ещё очень смутно. Это приходило и уходило, и душа оставалась как бы в пустыне. И пустыня эта росла и росла. А «проклятые» вопросы подступали всё ближе и ближе. Обступали, окружали стеной. Весь мир представлялся мне сплошною раной, сплошным страданием. Весь животный мир поедал друг друга. Да и человек ел животных, и все люди доставляли страдания друг другу. И я не могла не доставлять страданий, что меня совершенно ужасало. Ну вот хотя бы: не могла ответить на любовь и чувствовала, какое приношу страдание. От этого я сама страдала едва ли не больше, а может быть и гораздо больше, чем тот, кого я не могла принять.

Всё это было ненормально, болезненно. Я ни с кем не делилась своими переживаниями и даже с виду была одной из самых весёлых девочек на курсе. Вот такой парадокс.  Однако жить становилось всё невыносимей. И поток самообвинений всё рос и рос. Как-то так получалось, что я всегда, если можно было с кого-то спрашивать, то спрашивала с себя. Считала себя виноватой перед всеми с полнейшей искренностью. Я была тогда очень далека от христианских книг, не знала никаких фраз вроде «я хуже всех», «я перед всеми виновата», но я именно так чувствовала. Плодотворным и важным мне казался только спрос с себя. Потом я поняла, что я как бы протирала душу, как бумагу ластиком, и дотёрла до дырки. Душа стала сквозной, и в неё хлынуло то, что вечно рядом, но так редко проникает внутрь нас. Плотная стена нашего эго обычно не пускает. В какой-то день эта стена вдруг рухнула. Это был совершенно особый день. День кульминации боли. Казалось, ещё немного и – сердце не выдержит. Это было на даче.  Была гроза. А потом взошло солнце, и ель, которая стоит перед балконом, – вся в каплях, в тысячах крупных дождевых капель – вдруг вспыхнула тысячью солнц. Это было что-то непередаваемое. Потрясение. Душевный переворот. Когда несколько лет спустя я увидела икону Феофана Грека «Преображение», я почувствовала в опрокинутых, потерявших все прежние ориентиры апостолах – то самое, пережитое мной состояние. Свет, небывалый – сверхъестества – как будто проколол сердце насквозь и не убил, а пересоздал его. Прежде всего появилась полная уверенность, сверхразумная, вне всякой логики, что Творец этой красоты – совершенен.  Это сердцу открылось. А затем произошло нечто, что не передашь прямым словом, потому что слова нашего языка однолинейны, а то, что я увидела, была многомерность. И хотя физические мои глаза не видели НИЧЕГО, кроме ослепительной красоты, внутренние мои глаза увидели Бога. И другим словом я этого не передам. Я увидела то, чего представить себе не могла, ибо этого не знала раньше душа. – Новый облик, новый взгляд, новый строй чувств. Я почувствовала взгляд на себе, в котором была бесконечная любовь и покой в одно и то же время. Именно это скрещение любви и покоя было потрясающим. Беспредельная любовь ко мне и совершенный покой за меня, как бы трудно мне ни было. Если бы одна любовь без покоя – это было бы бессильем. Если бы один покой без любви – равнодушием. А вот сочетание их было каким-то сверхмирным внутренним всемогуществом. И в этом взгляде, в этом новом внутреннем строе был ответ на все мои вопросы и на всю боль. Смысл мой не в том, чтобы удовлетворять мои желания, а в том, чтобы преображать их, – в той самой высоте, которую может достичь моя душа и всякая человеческая душа. На этой высоте рождается внутренний свет и всеобнимающая любовь. Сердце чувствует вечность так же ясно, как рука – твёрдые предметы. – Небесная твердь. И на тверди этой уже ничего не нужно извне. Душа питается из внутреннего источника и находит в нём все для утоления своей жажды и голода. Весь мир в ней, и она раскрывает его для всех.

Но сколько бы я ни говорила, всё равно главное остаётся за словами. Меня точно подняли на великую гору и показали сразу всецелость. Мир был страшным и бессмысленным, когда виделся дробно, по частям. Ни в какой отдельной части нет смысла. Он – в тайне всецелости. Это было моё второе рождение. Мне было 19 лет.

Однако духовный опыт, который я приобрела, соседствовал с нулевым опытом жизненным, не говоря уж о житейском. Мне казалось поначалу, что никто до меня ничего подобного не испытывал, иначе все ответы на вопросы были бы найдены в миг. И вот сейчас я отвечу всем на все вопросы... Я взяла Евангелие, и оно открылось мне мгновенно. Я знала уже всё, что говорилось там. Надо было пройти годам, чтобы я поняла: опыт, подобный моему, был не раз и не десять раз, что он повторялся в разных людях, но изменяя всю душу, не мог ничего изменить в мире. Что у людей ещё не подготовлены ни глаза, ни уши. «Имеющий уши, да слышит...» – не имели ушей...

И это было новым, невероятным ударом. Мне казалось, что сейчас, вот сейчас я дам людям то, что им нужнее всего. Но... Людям это НЕ БЫЛО НУЖНО. Я стала тяжела для них. Они не могли и не хотели жить на той горе, которая мне открылась. Нет, не плохие и не злые, а хорошие люди, родные, любимые – явно шарахались. Им не выдержать было этого внутреннего напряжения. И я как бы стала запихивать под обычное платье развернувшиеся крылья. Это было непереносимо трудно. И физически я этого не выдержала. Примерно к пятому курсу университета я заболела. Может быть, сказалось всё: напряжение военных лет, голод, и, наконец, это внутреннее великое перенапряжение. Я слегла. Пять лет была прикована к постели. Я не могла ходить, не могла читать, я ничего не могла. И я испытывала невероятные муки. Если бы мне раньше сказали, что такое возможно, я попросила бы смерти, как высшей милости. Я и просила. Но безрезультатно. Мечтала о смерти, но о самовольной смерти не могло быть и речи. Я чувствовала одновременно с мукой, что она – мука эта – моё задание, что душа должна СМОЧЬ ЭТО ВЫНЕСТИ. Крест бывает разный. Это – мой крест. И от того, как я его вынесу, зависит что-то бесконечно важное для всех.

Может, вся моя жизнь разделилась на две части – до и во время болезни. Вторая часть длится по сей день. Хотя я давно уже и хожу, и работаю. Рассказывать о том, как я научилась заново жить, не буду. Это очень трудно. Скажу только, что наверное так, как учатся ходить по канату. Я научилась. Не слишком хорошо, но научилась. И людям не видно, что я хожу по канату. Им видно, что я хожу, как и все . А то, что у всех земля под ногами, а у меня канат, этого не видно. Держусь за воздух... А, точнее – за ту самую небесную твердь. У меня появился термин – поднырнуть под болезнь. Это процесс, в чём-то напоминающий подныриванье под волны во время шторма. Я хорошо держусь в воде, пожалуй, гораздо увереннее, чем на земле. Не просто в воде, – в море, и поэтому это сравнение для меня естественно. Поднырнуть под болезнь, жить глубже болезни... Когда это удаётся, я живу и работаю. Моё самолечение – глубокое созерцание, выход в те просторы Духа, которые в самом деле вечны и законам этого мира не подвластны. Мы плохо себе представляем, до чего точно и верно выражение Достоевского, ставшее ходячим: мир красота спасёт.

Я стала снова писать. (7 лет не писала). Писать училась заново, как и ходить. Стихи я писала с детства. В периоды «линьки» всё рвала. Лет в 18 решила, что со стихами всё кончено. И вдруг они начали приходить, как гроза, как буря. Это было счастье и полнота. Но потом это так же оставляло меня, как приходило. Позже я поняла, что двигалась от одного вида творчества к другому. Определение первому дала Ахматова. Второму – Тагор. У Ахматовой есть строки о Музе: «Жёстче, чем лихорадка оттреплет, а потом целый год – ни гу-гу». А у Тагора: «Я погрузил сосуд моего сердца в молчание этого часа, и он наполнился песнями».

Теперь (и давно уже) у меня так и только так. И стихи – плод глубокого созерцания. И если душа входит в тишину, в ней всё отмывается, сосуд становится чистым и в него натекает нечто из источника жизни. Стихи – следы этого нечто... И, может быть, каждый настоящий стих – прикосновение к источнику жизни.

То, что я стала писать после семилетнего перерыва, очень отличалось от того, что я писала раньше. Полнота жизни приходила не стихийно, в миги творчества, а иначе. Она собственно была постоянным внутренним состоянием, нарушаемым только чем-то внешним – болезнью. Когда удавалось локализовать болезнь, «поднырнуть под болезнь», душа становилась самой собой и была как бы постоянно подключена к источнику творчества, к источнику жизни (это одно). И всё-таки стихи ещё долго были беспомощными, много более беспомощными, чем до семилетнего перерыва. Училась писать заново. Мастерство – это постоянный труд...

Ещё о творчестве Зинаиды Миркиной читайте эссе Эмиля Сокольского «Пребывание на глубине»

Подборки стихотворений
  • В неимоверной вышине № 31 (451) 1 ноября 2018 г.

45parallel.net

ЗИНАИДА МИРКИНА ОЧЕРК МОЕЙ ЖИЗНИ

31 августа 2011, 23:00

… Мир был страшным и бессмысленным, когда виделся дробно, по частям. Ни в какой отдельной части нет смысла. Он – в тайне всецелости...

Я родилась 10 января 1926 года в Москве у молодых революционно настроенных родителей. Отец – член партии большевиков с 1920 года, участник Бакинского подполья. Мать – комсомолка в красной косынке. В доме была атмосфера глубокой веры в идеалы революции, аскетизма, жертвы во имя своего идеала. Будучи заместителем директора Теплотехнического института, отец получал партмаксимум, т.е. вчетверо меньше, чем на его месте получал бы беспартийный. Я ребенком не слышала никакой дубовой партийной фразеологии, но партия, какой я ее чувствовала тогда, впрямь казалась мне честью и совестью своей эпохи. Так я и в школе чувствовала — может быть, под влиянием микроклимата семьи. И вдруг – тридцать седьмой год. Половина, если не три четверти родителей моих знакомых детей были арестованы. Мама просила меня звать домой тех, у кого арестовали родителей, быть к ним особенно внимательной. Во-первых, говорила она мне, — бывают ошибки, а во-вторых, представляешь, как это страшно – жить, зная, что твои родители враги. Я только много лет спустя оценила эти слова. Да еще узнала, что отец два месяца спал, не раздеваясь, и прощался с нами не только на ночь. В 14 лет (40-й год) я задумалась о многих несоответствиях идеологии и жизни. Из кризиса меня вывела книга Бруно Ясенского «Человек меняет кожу». Она убедила меня в том, что сам по себе энтузиазм и вера в идеалы, формирующие новые отношения людей и новую атмосферу, и есть главное, и это важнее всех материальных результатов. Я поняла, что само горение души важнее всего, что из этого горения получается. И я как бы присягнула внутренне на верность этому огню. Но через какое-то время я узнала, что Бруно Ясенский сам арестован и объявлен врагом народа… Дальше – война. Она смыла все вопросы. Эвакуация в Новосибирск. Невероятная ностальгия по Москве в первый год. Невероятное напряжение всех подростковых сил (мне 15-16 лет). Но я до сих пор благодарна 50-й школе Новосибирска, в которой я проучилась в 9-м и 10-м классах. Это была хорошая школа с хорошими учителями. В Новосибирске у меня были первые литературные успехи, пожалуй, более громкие, чем когда-либо потом. Я была редактором школьной стенгазеты и произвела некоторую революцию в этом деле. Выходила газета на семи листах ватмана, занимала весь коридор, и вся наша школа и множество ребят из других школ ломились, чтобы ее прочитать. Но жить было тяжело, мучительный быт. Грань голода. Летом изнурительные работы в совхозе (это называлось трудфронтом)… В сорок третьем году вернулась в Москву поступать в институт. Поступила на филфак МГУ. Долго сомневалась, имею ли я право заниматься литературой сейчас, когда страна в таком напряжении. Первый год университета дал отрицательный ответ на этот вопрос. То, чем там занимались, показалось мне пустым, суетой. И это тогда, когда гибли люди на фронте… И хотя любила я по-настоящему только литературу, была чистым гуманитарием, я сильно подумывала о том, чтобы сбежать в физику, в инженерию – быть полезной попросту, ощутимо. Только лекции Л.Е.Пинского примирили меня с филфаком. Я почувствовала, что мысль может быть не праздной, занятие литературой и историей мысли – отнюдь не суетой. И поняла я, что этот факультет меньше, чем какой-либо другой, уведет меня от души, от себя самой. Студенческие годы были очень важным этапом моей жизни. Но, конечно, не университет, как таковой, а то, что происходило с душой, когда я в нем училась. Душа созревала. Очень трудно. Очень болезненно. Меня обступили, кажется, все проклятые вопросы, которые мучили человечество до меня. Но я понятия не имела, что они мучили многих и многих на протяжении веков. Я была одна, наедине с неведомым, с мучительной тайной бытия. Книги, хлынувшие потоком, только подводили к этой тайне, но никаких ответов из них получить я не могла. Библия, с которой я познакомилась примерно в 18 лет, очень захватила, взволновала. Но – только Ветхий Завет. Я чувствовала идущую из него огромную космическую волну, — другой масштаб, другую меру. Новый Завет был мне непонятен. Он ничего не говорил тогда душе. Я выросла в атеистической семье и была убежденной атеисткой. Но примерно к 18-ти годам начала чувствовать, что атеизмом не проживешь, что он мал, куц. И когда прочла у Достоевского (в романе «Идиот») фразу, что все атеисты не про ТО говорят, я поняла, что это так и есть, что эта фраза как бы и из моей души взята. Огромное место в этот период жизни заняла музыка. Мы с подругой, с друзьями по университету бегали в консерваторию по нескольку раз в неделю, с билетами и без них. И там, на галерке, происходило с душой что-то великое, ни с чем не сравнимое. Сначала это был Чайковский. Особую роль в моей жизни сыграли 5-ая и 6-ая симфонии, затем Бетховен. А когда дошло до Баха, я уже была другим человеком. Началось это с одного органного концерта, открывшего такую внутреннюю бесконечность, о существовании которой я и подозревать не могла. Я написала тогда стихи, сами по себе очень слабые, но то, что заставило их появиться на свет, было огромно. В них была такая строфа: Бог, человеческий голос органа! И будь ты подателем силы для битвы, Клянусь тем аккордом, бескрайностью пьяным, Ты больше моей не услышишь молитвы! На первый взгляд совершенно атеистические стихи. На самом деле это было мое первое религиозное стихотворение. Бог из внешнего пространства одним рывком переместился внутрь, в мою собственную внутреннюю бездну. Из внешнего, чужого, другого существа он превратился в глубоко внутреннее, в мою собственную бездонность, в мое иное, великое «Я». Таким образом, еще не прочтя слов о том, что царствие Божие внутри нас, я уже смутно ощутила это в своем собственном опыте. Не Бога вообще, а только внешнего бога, кумира, отвергала душа и отказывалась молиться ему без любви и благоговейного трепета. Напротив, душа впервые ощутила свое божественное начало и великий трепет перед ним, благоговение, любовь. Однако все это было еще очень смутно. Это приходило и уходило, и душа оставалась как бы в пустыне. И пустыня эта росла и росла. А «проклятые» вопросы подступали все ближе и ближе. Обступали, окружали стеной. Весь мир представлялся мне сплошною раной, сплошным страданием. Весь животный мир поедал друг друга. Да и человек ел животных, и все люди доставляли страдания друг другу. И я не могла не доставлять страданий, что меня совершенно ужасало. Ну вот хотя бы: не могла ответить на любовь и чувствовала, какое приношу страдание. От этого я сама страдала едва ли не больше, а может быть и гораздо больше, чем тот, кого я не могла принять. Все это было ненормально, болезненно. Я ни с кем не делилась своими переживаниями и даже с виду была одной из самых веселых девочек на курсе. Вот такой парадокс. Однако жить становилось все невыносимей. И поток самообвинений все рос и рос. Как-то так получалось, что я всегда, если можно было с кого-то спрашивать, то спрашивала с себя. Считала себя виноватой перед всеми с полнейшей искренностью. Я была тогда очень далека от христианских книг, не знала никаких фраз вроде «я хуже всех», «я перед всеми виновата», но я именно так чувствовала. Плодотворным и важным мне казался только спрос с себя. Потом я поняла, что я как бы протирала душу, как бумагу ластиком, и дотерла до дырки. Душа стала сквозной, и в нее хлынуло то, что вечно рядом, но так редко проникает внутрь нас. Плотная стена нашего эго обычно не пускает. В какой-то день эта стена вдруг рухнула. Это был совершенно особый день. День кульминации боли. Казалось, еще немного и – сердце не выдержит. Это было на даче. Была гроза. А потом взошло солнце, и ель, которая стоит перед балконом, — вся в каплях, в тысячах крупных дождевых капель – вдруг вспыхнула тысячью солнц. Это было что-то непередаваемое. Потрясение. Душевный переворот. Когда несколько лет спустя я увидела икону Феофана Грека «Преображение», я почувствовала в опрокинутых, потерявших все прежние ориентиры апостолах – то самое, пережитое мной состояние. Свет, небывалый – сверхеъстества – как будто проколол сердце насквозь и не убил, а пересоздал его. Прежде всего появилась полная уверенность, сверхразумная, вне всякой логики, что Творец этой красоты — совершенен. Это сердцу открылось. А затем произошло нечто, что не передашь прямым словом, потому что слова нашего языка однолинейны, а то, что я увидела, была многомерность. И хотя физические мои глаза не видели НИЧЕГО, кроме ослепительной красоты, внутренние мои глаза увидели Бога. И другим словом я этого не передам. Я увидела то, чего представить себе не могла, ибо этого не знала раньше душа. – Новый облик, новый взгляд, новый строй чувств. Я почувствовала взгляд на себе, в котором была бесконечная любовь и покой в одно и то же время. Именно это скрещение любви и покоя было потрясающим. Беспредельная любовь ко мне и совершенный покой за меня, как бы трудно мне ни было. Если бы одна любовь без покоя – это было бы бессильем. Если бы один покой без любви – равнодушием. А вот сочетание их было каким-то сверхмирным внутренним всемогуществом. И в этом взгляде, в этом новом внутреннем строе был ответ на все мои вопросы и на всю боль. Смысл мой не в том, чтобы удовлетворять мои желания, а в том, чтобы преображать их, – в той самой высоте, которую может достичь моя душа и всякая человеческая душа. На этой высоте рождается внутренний свет и всеобнимающая любовь. Сердце чувствует вечность так же ясно, как рука – твердые предметы. – Небесная твердь. И на тверди этой уже ничего не нужно извне. Душа питается из внутреннего источника и находит в нем все для утоления своей жажды и голода. Весь мир в ней, и она раскрывает его для всех. Но сколько бы я ни говорила, все равно главное остается за словами. Меня точно подняли на великую гору и показали сразу всецелость. Мир был страшным и бессмысленным, когда виделся дробно, по частям. Ни в какой отдельной части нет смысла. Он – в тайне всецелости. Это было мое второе рождение. Мне было 19 лет. Однако духовный опыт, который я приобрела, соседствовал с нулевым опытом жизненным, не говоря уж о житейском. Мне казалось поначалу, что никто до меня ничего подобного не испытывал, иначе все ответы на вопросы были бы найдены в миг. И вот сейчас я отвечу всем на все вопросы… Я взяла Евангелие, и оно открылось мне мгновенно. Я знала уже все, что говорилось там. Надо было пройти годам, чтобы я поняла: опыт, подобный моему, был не раз и не десять раз, что он повторялся в разных людях, но изменяя всю душу, не мог ничего изменить в мире. Что у людей еще не подготовлены ни глаза, ни уши. «Имеющий уши, да слышит...» – не имели ушей… И это было новым, невероятным ударом. Мне казалось, что сейчас, вот сейчас я дам людям то, что им нужнее всего. Но… Людям это НЕ БЫЛО НУЖНО. Я стала тяжела для них. Они не могли и не хотели жить на той горе, которая мне открылась. Нет, не плохие и не злые, а хорошие люди, родные, любимые – явно шарахались. Им не выдержать было этого внутреннего напряжения. И я как бы стала запихивать под обычное платье развернувшиеся крылья. Это было непереносимо трудно. И физически я этого не выдержала. Примерно к пятому курсу университета я заболела. Может быть, сказалось все: напряжение военных лет, голод, и, наконец, это внутреннее великое перенапряжение. Я слегла. Пять лет была прикована к постели. Я не могла ходить, не могла читать, я ничего не могла. И я испытывала невероятные муки. Если бы мне раньше сказали, что такое возможно, я попросила бы смерти, как высшей милости. Я и просила. Но безрезультатно. Мечтала о смерти, но о самовольной смерти не могло быть и речи. Я чувствовала одновременно с мукой, что она – мука эта – мое задание, что душа должна СМОЧЬ ЭТО ВЫНЕСТИ. Крест бывает разный. Это – мой крест. И от того, как я его вынесу, зависит что-то бесконечно важное для всех. Может, вся моя жизнь разделилась на две части – до и во время болезни. Вторая часть длится по сей день. Хотя я давно уже и хожу и работаю. Рассказывать о том, как я научилась заново жить, не буду. Это очень трудно. Скажу только, что наверное так, как учатся ходить по канату. Я научилась. Не слишком хорошо, но научилась. И людям не видно, что я хожу по канату. Им видно, что я хожу, как и все. А то, что у всех земля под ногами, а у меня канат, этого не видно. Держусь за воздух… А, точнее – за ту самую небесную твердь. У меня появился термин – поднырнуть под болезнь. Это процесс, в чем-то напоминающий подныриванье под волны во время шторма. Я хорошо держусь в воде, пожалуй, гораздо увереннее, чем на земле. Не просто в воде, — в море, и поэтому это сравнение для меня естественно. Поднырнуть под болезнь, жить глубже болезни… Когда это удается, я живу и работаю. Мое самолечение – глубокое созерцание, выход в те просторы Духа, которые в самом деле вечны и законам этого мира не подвластны. Мы плохо себе представляем, до чего точно и верно выражение Достоевского, ставшее ходячим: мир красота спасет. Я стала снова писать. (7 лет не писала). Писать училась заново, как и ходить. Стихи я писала с детства. В периоды «линьки» все рвала. Лет в 18 решила, что со стихами все кончено. И вдруг они начали приходить, как гроза, как буря. Это было счастье и полнота. Но потом это так же оставляло меня, как приходило. Позже я поняла, что двигалась от одного вида творчества к другому. Определение первому дала Ахматова. Второму – Тагор. У Ахматовой есть строки о Музе: «Жестче, чем лихорадка оттреплет, а потом целый год – ни гу-гу». А у Тагора: «Я погрузил сосуд моего сердца в молчание этого часа, и он наполнился песнями». Теперь (и давно уже) у меня так и только так. И стихи – плод глубокого созерцания. И если душа входит в тишину, в ней все отмывается, сосуд становится чистым и в него натекает нечто из источника жизни. Стихи – следы этого нечто… И, может быть, каждый настоящий стих — прикосновение к источнику жизни. То, что я стала писать после семилетнего перерыва, очень отличалось от того, что я писала раньше. Полнота жизни приходила не стихийно, в миги творчества, а иначе. Она собственно была постоянным внутренним состоянием, нарушаемым только чем-то внешним – болезнью. Когда удавалось локализовать болезнь, «поднырнуть под болезнь», душа становилась самой собой и была как бы постоянно подключена к источнику творчества, к источнику жизни (это одно). И все-таки стихи еще долго были беспомощными, много более беспомощными, чем до семилетнего перерыва. Училась писать заново. Мастерство – это постоянный труд… О печатании стихов в начале 50-х годов не могло быть и речи. Но удалось достать работу – поэтические переводы. Я стала переводить советских поэтов разных республик – по подстрочнику. Работа была изнурительной и часто унизительной, хотя стихов подлых я не брала никогда. Но были стихи просто плохие, не подлинные, и переводить их было мукой. Переводила я с 55-го года. Первые переводы – Сильвы Капутикян (плохие переводы, стыжусь их). У меня были близкие друзья, которым стихи мои были очень нужны. Главная среди них подруга, оказавшая огромное влияние на все мое становление, — Лима Ефимова. Это человек, который мог бы сказать как князь Мышкин: «Я не знаю, как это можно-видеть дерево и не быть счастливым. В ней я почувствовала впервые выход в духовный простор, неограниченный своим ЭГО И хотя она за всю жизнь не написала ни строчки, я чувствовала в ней истинное творчество духа. Эта дружба была бесконечно важна для меня. Она длится до сих пор. С тех давних лет до сих пор остались мне ближайшими друзьями Роза Сикулер и Вера Шварцман. Что касается Веры, то я считаю её гениальной словесницей.В своей школе она ставила со старшеклассниками удивительные спектакли.Мне казалось чудом, что такое можно делать вместе с детьми. В 60-м году произошло великое событие в моей жизни – встреча с Григорием Померанцем. Его привезла летом к нам на дачу одна из моих подруг, решившая, что ему надо обязательно услышать мои стихи. Он собирал стихи для первого «Синтаксиса» Алика Гинзбурга – антологии непечатной поэзии. Это кстати был первый журнал, напечатавший (тиражом 30 экземпляров) Бродского, нескольких других поэтов, которых сейчас знают. В 4-м номере должны были быть мои стихи. Но 4-го номера уже не было – Алика арестовали… “Синтаксис» познакомил нас с Гришей. Вошел молодой человек в белой рубашке с огромной шевелюрой (потом оказалось, что ему уже 42 года – на вид лет 28). Попросил меня почитать стихи. Я начала. И вдруг исчезло ощущение пространства и времени. Все исчезло. Я почувствовала, что так меня еще никто не слушал. Глаза его потемнели и углубились. Они смотрели куда-то вверх и внутрь, и стихи – я это видела – входили глубоко-глубоко в самую бесконечность души. Нечаянно собралось много народу. Он не давал мне отрываться, не давал маме накормить гостей. Просил читать и читать еще. Иногда просил повторить, записывал. В феврале 61-го года мы поженились. К моменту нашей встречи духовно я была уже совсем сложившимся человеком. Сложилась уже в 19. Когда встретились – было 34. Но физически я вряд ли выжила бы, если бы не Гриша. Со мной с той поры постоянно рядом был человек, деливший мою душу, со всей ее радостью и тяжестью. Человек, которому никогда не было меня слишком много. Я была всегда нужна, и не какой-то кусочек души, я – вся. Дальше уже все было вместе. И это было бесконечно плодотворно для нас обоих. Как-то в начале 62-го года Гриша сказал мне: «Ты нашла себя в том, как ты пишешь, а я – нет. Я нашел себя в том, как я живу, как я люблю.» Сказал он это спокойно, без тени грусти. Чувствовал, что он нашел главное. Меня бесконечно обрадовали эти слова. Была найдена правильная иерархия. Все, что от него зависит, он делает, остальное не от него. И точно какая-то фея его подслушала. С тех пор он начал писать один эссе за другим, научился «погружать сосуд своего сердца в молчание этого часа», и слова пошли сами собой. А у меня текли реки, моря стихов, несколько поэм, потом и проза. Прежде всего сказки. А позже эссе о Достоевском «Истина и ее двойники», о Пушкине – «Гений и злодейство», о Рильке – «Невидимый собор» и книга о Цветаевой – «Огонь и пепел», и наконец роман «Озеро Сориклен». Это в какой-то мере автобиография души. Но отнюдь не только. (Может быть, это самая дорогая мне вещь из прозы). Переводами для заработка я перестала заниматься начисто с тех пор, как мы были вместе. Гриша это отрезал. Я переводила только то, что было мне самой необходимо. Прежде всего Рильке – самый близкий мне поэт из всех. И еще я переводила немного Тагора и арабских суфиев. Это очень важная работа. Она напечатана в БВЛ, в томе «Арабская поэзия средних веков», Ибн аль Фарид и Ибн Араби. Переводы Рильке напечатаны вместе с работой о Цветаевой в книге «Невидимый собор», но больше всего вышло стихов. Наконец, вместе с Гришей была написана книга «Великие религии мира» и составлены две общие книги эссе «В тени вавилонской башни» и «Невидимый противовес» – первая часть наших общих лекций, которые мы уже более десяти лет читаем на семинаре. У нас уже появилась как бы своя община – люди, очень нуждающиеся в том же самом, в чем нуждаемся мы. После наших лекций – долгие беседы, ответы на вопросы. Нам очень дорога атмосфера глубокой подлинности, которая чувствуется на этих встречах. Мне кажется, что здесь идет настоящая духовная работа, работа по прочтению Слова, обращенного к Душе. Мы хотим, чтобы не только физические глаза, а Душа научилась бы читать. Потому что только она может прочесть Божье Слово. Бог не говорит ни на одном из наших языков. Он говорит светом, тишиной, высотой и глубиной, обнимающими нас. Зинаида Миркина

Март 2008.

Понравилось (18):  Dragon, O-lyalya, Sakura, philmore, Yota, Ratibor, Alsiama, dpimka, AnandaRei, afanto, Catriona, Marina, tropinka, Shine, nobody, matti, nimec77, Gitama

Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.

advaitaworld.com

Зинаида Миркина умерла 21 сентября 2018 года в возрасте 92 лет

21 сентября 2018 года умерла великая российская поэтесса Зинаида Миркина. Она стала известна в России и за её пределами своими стихами, сложной биографией и совместными работами со своим мужем – российским философом Григорием Померанцем.

Григорий Померанц умер на пять лет ранее, чем его жена. Супружеская пара считалась воплощением русской православной духовности и внесла существенный вклад в развитие российской культуры. Зинаида Миркина перевела на русский язык многие работы культовых мировых литераторов, выпустила множество собственных поэтических сборников.

Биография и стихи Зинаиды Миркиной наполнены напряженной борьбой со страшной болезнью

Близкие люди Зинаиды Миркиной отмечают, что вся жизнь поэтессы была наполнена тяжелой борьбой с мучавшей её болезнью. В возрасте 21 года, когда она изучала филологию в Московском Государственном Университете, Зинаида Миркина стала инвалидом первой группы из-за тяжелого заболевания, выяснить природу которого врачам так и не удалось. Поэтесса страдала от регулярной головной боли, которая даже не позволяла ей самостоятельно перемещаться по собственной квартире.

Зинаида Миркина «ловила» моменты, когда болезнь немного отступала, чтобы заниматься тем, что ей было по душе, а именно, литературным творчеством. Искусствоведы отмечают, что в каждом её стихе прослеживается мотив преодоления жизненных сложностей. Способом такого преодоления стала для неё православная вера.

Великая поэтесса с уважением и интересом относилась ко всем религиозным течениям. В коллекцию её переводческих работ вошли тексты арабских поэтов-суфиев (суфизм – религиозное течение, зародившееся не пересечении зороастризма и ислама), стихи глубочайшего поэта Райнера Марии Рильке, принадлежавшего к немецкому протестантскому христианству.

Стихами Зинаиды Миркиной восхищалась сама Анна Ахматова

Ранний период творчества Зинаиды Миркиной застала Анна Ахматова, ставшая воплощением российской женской поэзии. Несмотря на то, что ранее творчество Зинаиды Миркиной было ещё неокрепшим и не отточенным, Анна Ахматова отметила, что из этой молодой девушки вырастет настоящая поэтесса. По её словам, стихи Зинаиды Миркиной наполнены искренностью и глубиной.

Поэтесса издала за свою продолжительную жизнь такие сборники стихов как «Потеря потери», «Зерно покоя», «Прозрачный час», «Один на один», «Нескончаемая встреча». Последние два крупных сборника вышли в 2005 году. В их числе «Из безмолвия» и «Негаснущие дали». Творить Зинаида Миркина продолжила до 2009 года. Сборник «Блаженная нищета» объединил все её немногочисленные стихи, написанные за этот период. Из-за болезни и возраста Зинаида Миркина не публиковала свои произведения 2010-х годов.

Выдающийся литератор не ограничивалась исключительно поэзией. Из-под её пера вышли некоторые детские сказки, прозаические тексты-романы, небольшие очерки. Все произведения Зинаиды Миркиной вошли в Золотой Фонд российской литературы.

Зинаида Миркина и Григорий Померанц считаются воплощением русской православной духовности

Зинаида Миркина была известна не только в качестве автономного литератора. Большинство россиян знали её работы, написанные совместно с её мужем Григорием Померанцем. Супруг поэтессы считается одним из величайших философов России XX века. Он глубоко исследовал мировые религии, переплетая их с попытками понять современную Россию, современное человечество и место каждого индивида в мире.

Зинаида Миркина и Григорий Померанц на протяжении многих лет являлись живым воплощением российского религиозного духа. Обе выдающиеся личности были глубоко верующими христианами, принадлежащими к православной конфессии. Духовный опыт отразился в их произведениях, взглядах на мир. Журналисты часто посещали семейную пару, чтобы подчерпнуть и передать другим людям их жизненную мудрость.

Григорий Померанц умер в 2013 году, когда ему было 94 года. Ослабленная болезнями Зинаида Миркина пережила мужа на пять лет. Поэтессу, переводчицу и искусствоведа похоронят рядом с её мужем. Точная причина смерти, как и время похорон, на данный момент остаются неизвестными.

www.1rre.ru


Смотрите также