Все время что-то читаю... Прочитанное хочется где-то фиксировать, делиться впечатлениями, ассоциациями, искать общее и разное. Я читаю фантастику, триллеры и просто хорошие книги. И оставляю на них отзывы...
Не знаете что почитать? Какие книги интересны? Попробуйте найти ответы здесь, в "Читалке"!

Зинаида волконская биография


Волконская Зинаида Александровна

маркиза Ментенон Франсуаза д’Обинье

Писать об этой Женщине, ставшей почти символом начала девятнадцатого столетия, символом одухотворенным, похожим на факел и речной, освежающий поток одновременно, очень и очень сложно! Природа щедро, полною мерой, наделила ее талантами и красотой. Артистический дар ее и глубокий, полный голос – контральто, завораживали современников, но относились они к ней неоднозначно. 

Одни считали ее притворщицей, другие – чересчур экзальтированной особой, третьи – высокомерной аристократкой, четвертые – «синим чулком»! 

Пятые – восторженной ханжою. Шестые поклонялись ей, как «Царице муз» и прелестнейшей из женщин. 

Многие, многие попадали в вихрь ее магнетического очарования, в сияющий, заколдованный круг ее прохладной ласковости, теплого, значительного молчания, загадочных взглядов огромных, чуть запавших глаз. Ее часто и резко называли «famme fatale», ибо дерзнувшие влюбиться в нее не могли потом забыть ее до самой смерти своей или поминали ее имя в безумных бормотаниях – молитвах. 

А влюблялись в нее все: художники, императоры, военные и историки, нищие и богачи, юнцы и убеленные сединами, меценаты и артисты, набожные священники и гении, проповедующие «чистый атеизм». 

Один из таких вот Влюбленных, безвестный истории и дотошным ее «рыцарям», (обмакнувшим одежды в архивную пыль!) оставил на память о своем безумии весьма пылкие свидетельства: пачку исписанных убористым почерком листков, переложенных засохшими цветками апельсинового дерева и жасмина. 

Аромат их, жаль, не уцелел, растворился в мягком, сером облаке чердачной пыли. Остались только строчки, буквы, старинная романская вязь начертаний, да несколько нотных листков меж ними, письмами об утаенной Любви, с едва различимыми знаками: началом не то какой - то канцоны, не то - серенады, не то - этюда для клавесина. Сыграть, собрать из них цельную мелодию, увы, не удалось! Вышло только услышать едва различимые звуки и перенести в канву этой вот, короткой, как любая жизнь, новеллы. Уловишь ли их ты, читатель, эти хрупкие звуки? Услышишь ли? Попробуй.. 

Отрывок первый. «Одинокое дитя» и «Туринская дева» 

…Алессандро, ты неотступно просил рассказать тебе о Ней. Хотя бы немного. Попытаюсь. Но.. Черт, холод пробирается до самых кончиков пальцев, скверные чернила застывают на кончике противно скрипящего пера! И я почти не могу писать.. Поведать тебе о Ней?! О! Мне, Антонио Ломберти, никчемному музыкантишке, которого коснулись нечаянно персты Фортуны в тот самый момент, когда он меньше всего этого ждал?! Я не достоин и минуты говорить о Ней, ибо и просто Женщиной она не была. И Ангелом тоже. Да, так. Я думаю, и ангелом - не была! 

В ней было так много всего: яркого и внезапного, непостижимого и увлекательного, что больше она напоминала мне что то древнее, совсем мифическое. Немного грешное в глазах христианина. Отверженную римскую богиню. Юнону, Венеру, Флору. Или вовсе - Уранию, повелительницу муз. Но никак ни пресного, бесцветного ангела! Ведь он, Божий ангел, добр от - ничего и - всегда. А вот Она - то, сиятельная особа, моя княгиня, могла быть добра порою лишь из тщеславия, из показной суетности, из странной гордости богатой, избалованной Властительницы, могущей позволить себе любую прихоть, даже добро! 

Странно, Алессандро, что я так говорю о Ней, мною тихо любимой, но ты просишь в своем послании ее точного портрета, а разве я могу дать его, утаив хоть какую то черту, неудобную для памяти, разве облик, обожаемый до поклонения, не потускнеет от такого утаивания? Нет, уж лучше я не умолчу! 

Madame princess (по-французски, да и по-итальянски тоже, слова: «княгиня» и «принцесса» звучат одинаково. Автор письма выгодно обыгрывает это сходство! – С. М.) рассказывала мне как то, в порыве откровенности, знаешь, той, которая возникает в легкие вечерние часы, когда в доме нет ни одной души, и только слуги бесшумно ходят по залам, зажигая свечи в высоких кникетах и резных шандалах - о себе, маленькой девочке, родившейся в Турине, в один из декабрьских вечеров 1792 года. 

(Княгиня З. А. Волконская родилась 14 декабря 1792 года, в Турине. Некоторые биографические словари указывают на 1789 год и Дрезден. – С. М.) 

Ее купали в серебряной ванне с вензелями князей Белозерских - Белосельских на ручках, окутывали тончайшими кружевными покрывалами ручной работы, но ребенок все равно оставался ребенком, посреди всей роскоши и блеска, окружающей дом русского посланника в Дрездене и Турине, князя Александра Михайловича Белозерского – Белосельского, знакомца Канта и Вольтера, умнейшего человека и восторженного, тончайшего знатока европейского и древнеримского искусства. 

Дитя сильно тосковало по нежным объятиям матери, скрывая тоску сию долгой задумчивостью на скамье в парке, или в библиотеке, на коленях у отца. 

Иногда маленькой княжне Зинаиде снился по ночам родной голос, которого она, увы, никогда не слышала: мать ее скончалась еще во время родов. Просыпаясь, она смутно припоминала волшебство впечатления и весь день пыталась напевать звуки той нежной песни из сна.. 

Так, еще в раннем возрасте, у нее развился редкостный музыкальный дар, тотчас замеченный отцом ее, и развитый упорными занятиями с итальянскими и немецкими педагогами. Самолюбие русского посланника, как родителя и воспитателя, было навек покорено и польщено всем хрупким и чудным обликом его любимицы : тонкая, немного нервная, или, скорее, – чересчур уж восприимчивая, с огромными, как бы слегка запавшими вглубь неправильно – прелестного личика глазами, тонким орлиным носом, грациозною походкой, светлыми, золотистыми локонами, словно вобравшими в себя лучи жаркого и ласкового итальянского солнца. Она очаровывала с первой минуты всех, кто видел ее, но не очень - то жаловала блестящих светских дам – франтих, посещавших дом ее отца вместе со своими мужьями – дипломатами, хотя и благосклонно выслушивала льстивые их похвалы! 

Она ревновала, бешено, безумно, каждый взгляд, хотя бы вскользь брошенный ее отцом на какую-нибудь другую даму! 

Рассказывая мне об этом тысячу лет и дней спустя, княгиня продолжала кусать губы от ярости, так живо перед ее взором проплывали картины прошлого! Не знаю, Алессандро, как она могла примириться с возникновением в жизни отца другой жены, прелестной Анны Козицкой, дочери русского богача – промышленника? Право, не ведаю. Быть может, на какой то миг снисходительность от природы доброго сердца малютки победила жгучую ревность соперничества? А, может быть, она просто поняла, что ничто в сердце отца не может затмить до конца ее, маленькую золотоволосую ревнивицу с нежным голосом и аквамариновыми глазами? Объездив с отцом всю Италию, княжна более всего и – навсегда - любила Турин, то место, где родилась, и море, так как эта чаша - бездна напоминала ей, по ее собственным словам, «беспредельные порывы ее собственной, чересчур пылкой души». Она еще и сама не знала ее, душу свою, слишком хорошо.. 

Тщетно княжна в отроческие лета, позднее, пыталась понять себя, понять то, почему накатывает на нее волною весьма беспричинный гнев, почему, порою, так до боли тоскливо ей бывает без ласковых рук и голоса отца? Почему же так уж важна ее сердцу улыбка любого, кто взирает на нее, почему непременно нужна их, любезных светских посторонних, похвала, ободрение, даже и любование, льстивое восхищение, и ею самой, и ее бесспорными талантами, ее способностями ко всему прекрасному: живописи, музыке, наконец, и языкам? Не возникло ли ревнивое, суетное тщеславие, порицаемое умнейшими ее современниками после, всего лишь от простого недостатка любви, что копился в ней, малютке, а потом - и девице, в одинокой ее душе? Копился, подобно подспудной ноше, с самого того момента, когда она имела роковое несчастие потерять матушку? Я имею сию робкую догадку о натуре своевольной княгини, но вовсе не настаиваю, мой друг, чтоб ты ее принял, как нечто верное, истинное. 

Наконец, ее сжигающая, капризная и требовательная любовь к отцу, ее пылкое, ревнивое самолюбие, не по годам развившееся, да еще в присутствии красивой, но совершенно не светской дамы - мачехи, и, к тому же, ее всегдашняя привычка к блестящему, аристократическому, совершенно избранному обществу светских снобов, в основном, мужскому, привычка, вовсе неосознанная в столь малые лета, но, несомненно, бывшая основою ее характера, заставила ее огромные дарования, в ней таившиеся, вспыхнуть ярким и ослепительным огнем: около шести лет она уже пылко лепетала что - то на французском и италийском, а с десяти – двенадцати и вовсе - на древнегреческом и латыни! 

Невинным играм в изящных фарфоровых кукол и пастушек княжна Зинаида предпочитала непременно, всегда три серьезных занятия: чтение, пение или восхищенное созерцание шедевров, коими наполнена была прекрасная вилла отца ее! Она не знала ни в чем ни удержу, ни отказу: листала старинные, пыльные фолианты, пела и в одиночестве читала до глубокой ночи, танцевала сама с собою на новощенном паркете в огромной зале туринской виллы, и часто ее грациозный танец наблюдала в окно только луна. 

Ей, повторю, ничего не воспрещалось и позволялось все, с пятнадцати лет она была полноправной хозяйкою в доме отца - посланника, наравне с мачехою, а, порою, и затмевая ее. Это случалось все чаще, хотя у княгини Анны как - то лучше, естественнее получалось принимать надутых светских болтуний – жен европейских атташе и дипломатов. 

Княгиня же Зинаида признавалась мне потом, в беседах наших, что не любила никогда верховой езды и дамских «журчаний» о модах. Не очень признавала «сиятельная сирена» и вечное «бездельное рукоделье»: это как то непомерно раздражало ее живую, пылкую, впечатлительную натуру. 

Впрочем, надо трижды признать: вкус ее был более чем безупречен, воспитанный многим и многим: и отборным чтением и необычностью, глубиною воспитания, в коем сильно было прежде европейское, аристократическое влияние отца. И, смею думать, не только тщательным изучением предметов искусства, но и некоей «очарованностью взгляда» на них, собственным, пылким складом натуры так же утонченно пестовался вкус юной княжны Белозерской. То мое глубочайшее убеждение, как служителя Муз, пусть даже и слишком скромного! Можешь, впрочем, с ним спорить, можешь смеяться.. 

Вскоре пленительная «туринская дева», как ее называли в светском обществе, не без всегдашней крупинки своей тщеславной гордости, заметила, что теперь сама становится непременной «законодательницей света». Ее манерам пылко подражали, ее мнения всюду упоминали, ее пением - безудержно восторгались! 

Но стать «властительницею дум» туринского общества тогда осьмнадцатилетняя, бесконечно прелестная княжна Белозерская, увы, не успела. 

В 1809 году, вместе со стареющим отцом – посланником, младшею сводною сестрою Марией - Магдаленой и всеми домочадцами, княжне Зинаиде пришлось спешно выехать в Россию: не то за новым назначением отца, не то для тихой жизни при новом правлении. 

Россия в те времена уже несколько лет устраивала жизнь при ином Монархе. Строгого, вспыльчивого, непредсказуемого Павла Первого, рыцаря Мальтийского ордена, неукротимого в бешенстве нрава, сменил на престоле спокойный и умный молодой красавец, блестяще образованный сын его, Александр Первый, победитель Аустерлица, пленник «венценосной дружбы» с австрийцами. 

Милая княжна, любимица Турина, никак не могла знать, понравится ли ее чудаковатый отец, с его утонченными европейскими манерами и пылким восторгом перед всем «романским», блестящему Двору русского Императора, да и Ему самому?.. Отец ее почти не говорил по-русски, хотя и пытался писать длинные, витиеватые стихи о древней, еще киевской, Руси на французском. 

Княжна Зинаида же и вовсе не могла угадать нрава и облика своей далекой Родины.. Она ведь почти не знала ее. Жизнь там начиналась для нее заново. Совсем заново. Ей было чуточку страшно. Но в страхе этом она призналась много позднее. Совсем немногим. А, точнее - лишь мне, бедному музыканту Антонио Ломберти, в тиши пьянящих и ароматных римских вечеров…. 

Отрывок второй. «Муза Императора и царица муз» 

…Она страшилась напрасно, в столице снежной русской Державы ей был оказан восторженный прием, но Боже, кто и когда смог понять до конца волнения сердца, привыкшего к властному и непосредственному изъявлению чувств, к теплой сердечности, к пылкой восторженности, столь обычной для южных краев?! Она страдала непомерно от всего: от несходства темпераментов и привычек общества, от взглядов придворных, даже от резкой перемены климата, причинявшей вред ее хрупкому здоровью. Ее неодолимо тянуло в Италию, но уехать было невозможно, семейство, казалось, прочно устраивалось на родине. 

Княжна Зинаида непрестанно отпугивала теплой непосредственностью изящных манер своих тех холодных северных красавиц, что и мазурку - то танцевали больше с рядом мягких кресел, а не с кавалерами. Она чувствовала себя в блестящем придворном обществе совершенно одинокой. Ее полностью занимали лишь серьезнейшие занятия музыкой и пением, да светские обязанности при Дворе, как дочери посланника и знатнейшего в России дворянина. 

Княжна Белозерская, при первом же своем представлении ко Двору столь понравилась Императору Александру, что он открыл с нею в полонезе бал и весь вечер отличал ее своим вниманием. Говаривали тихонько после, что и просватана за блестящего гофмейстера Двора, сиятельного князя Никиту Григорьевича Волконского, одного из богатейших женихов страны, была княжна Зинаида только особым благоволением Императора. 

Счастливый жених был старше избранной им «туринской волшебницы» почти на двадцать с лишком лет, цинично мудр, спокоен и благовоспитан ровно настолько, чтобы с благоразумною усмешкою предоставить и себе и своей юной супруге право жить собственную жизнь, какими бы тайнами она, эта жизнь, не была покрыта! 

Пышную свадьбу свою Волконские, с благословения отца княгини, скоро и внезапно умершего за несколько месяцев перед тем от апоплексического удара или паралича сердца, не знаю в точности, сыграли в присутствии всего пышного Северного Двора, самого Императора и обеих Императриц. 

Молодая княгиня немедля была зачислена в свиту Императора и вскоре добровольно потеряла право свободно распоряжаться собою и каждою минутою жизни. Фрейлины Двора негодовали на юную княгиню, но что их гнев перед царскою симпатией? 

Княгиня Зинаида почти неотступно сопровождала своего друга – властелина, который, с видимым удовольствием, проводил с нею целые часы в оживленных беседах и даже спорах, как рассказывала мне позже она сама. 

В разговорах тех властелин России и кумир всей тогдашней Европы особо уважал смелость, пленительную живость и горячность молодой княгини, с каковою та имела твердость отстаивать и доказывать свои собственные мнения и убеждения! Ведь всевластному хозяину холодной державы весьма и весьма мало кто мог говорить правду прямо в лицо, не соглашаться во мнениях, дерзить! А «сирена туринская» сие смела и не единожды. 

Впрочем, умела она и, как никто, выказывать Монарху знаки своей щедрой привязанности. Так, на Веронском конгрессе 1822 года, княгиня - певица выступала на импровизированном вечере - спектакле, в опере Паизиелло «La Molinara», с главною партией. Свое кристально чистое, воздушное пение, в котором «таяли звуки», она посвятила единственно ему, русскому Монарху. Александр взволнованно пытался не принять столь щедрый и откровенный подарок на виду у всей светской публики. «La Molinara» была его любимейшею оперой, а княгиня, - в этом с того вечера никто не смел сомневаться, – любимейшей певицею! Я видел тогдашний и любовный и артистический триумф княгини Зинаиды своими глазами, ибо всюду таскался за нею, как побитая дворняга, моя тень была неизменно там, где ее нога только лишь касалась земли! О, я ревновал, разумеется, как безумный, но к кому смел я ревновать?! К тени?!! Имя русского Государя никогда вольно не произносили вслух рядом с именем княгини, хотя все видели, что если только позволял церемонный этикет, Александр непременно посещал все ее спектакли, репетиции и вокальные вечера – концерты, которые давала княгиня еженедельно в своем петербургском особняке, на Дворцовой, будучи в столице, или в своих мраморных заграничных палаццо. 

Александр Первый словно боялся отпустить от себя княгиню хотя бы и на шаг! Ей помогали в репетициях лучшие его придворные музыканты, а наряды к большим красочным спектаклям шили золотошвеи и портные русского Двора.. 

И нам, бедным скрипачам, помогавшим в домашнем оркестре, перепадал иногда, не золотой, о нет, а вкусный ужин на кухне, бутылка - другая вина: остатки того, чем потчевали у княгини дорогого венценосного гостя! (Как я, грешник, радовался тайно известию о смерти Императора, что застало княгиню врасплох!) 

Она была тогда совсем убита горем, дерзко носила глубокий, вдовий траур и трепетно перечитывала его пространные письма к ней, которые хранила вместе с несколькими цветками из букета незабудок, что собственноручно положила ему в гроб при прощании в Петропавловском соборе. 

Да, она хранила лишь его письма, ибо больше, чем какими то драгоценностями или иными знаками своего монаршего внимания, русский Властитель осыпал свою любимую умницу - княгиню белоснежными листками посланий , с изящно – запутанными росчерками пера и именными гербами Романовых на бумаге. 

Надо здесь сказать, что княгиня всегда отвечала Императору столь же пространно и вдумчиво, надолго запершись в своем кабинете, где никто не смел ей мешать, и куда слуга время от времени осторожно входил сменить свечи или принести свежего шоколаду: княгиня очень берегла горло, но иногда баловала себя по вечерам этим сладким напитком, к которому питала слабость. Очевидно, шоколад служил для нее и средством успокоить раздраженные нервы. Она вообще часто бывала нервна и неровна, и я не мог понять, от чего все это? Или просто – боялся понимать по любовному малодушию своему! 

Собственные любовные переживания в то далекое уже теперь время, ( В 1813 году, когда княгиня, к примеру, сопровождала Императора в заграничном походе в Саксонию, взяв с собою двухлетнего сына. По настоянию Императора, княгиня оставалась в Праге, а не вблизи театра военных действий. – С. М.) должно быть, изрядно томили ее, не давали ей покоя, она беспрерывно терзалась мыслью, кого же избрать ей на роль своего постоянного воздыхателя, кого предпочесть, кого сделать завесою пламенного чувства своего? И все металась, горячею искрою, то между преданным ей, словно пес, Теодором Бруни* ( *русский гравер, скульптор и художник, Федор Бруни, сопровождавший княгиню З. А. Волконскую в ее беспрестанных метаниях по Риму и России. - С. М.) и Тем, чье имя так опасалась назвать, но которого все, все знали! 

Ко всему прочему присоединялось еще и то, что она сама так или иначе считала долгом супруги и что, впрочем, весьма эгоистично - великодушный князь Волконский совсем и не призывал ее исполнять, лишь на людях строго соблюдая все церемонии и условности. Княгиня же условности сии всегда гласно презирала, смеялась им, но, хотя ей и нравилось составлять вечную фронду то правительству, то бомонду обеих столиц, то этикету, пикировки сии никогда не свергали ее с пьедестала «царицы общества»! 

Я же, и подавно, не смел судить ее, хотя чувства верующего католика были немного оскорблены во мне. Но много ли мы в двадцать с небольшим лет думаем о вере? Спасало ее и пылко оправдывало перед Богом в глазах моих то, что она не могла любить своего мужа, хотя и пыталась. 

А она, понимая цену своему положению, которое иногда казалось ей ложным и непреодолимо тяжелым, по – прежнему молча раздирала душу тайными страстями, что и делало ее часто столь вспыльчивою и неровной в обращении с людьми. 

Она не говорила со мною в те годы почти ни о чем, только пару раз задумчиво роняла, что «ей всегда слишком неловко с ее живостью в душной атмосфере раззолоченного Санкт - Петербурга, что она боготворит Императора Александра, но боится сказать ему об этом!» 

Когда же я выразил ей однажды свое тихое удивление по поводу сего, княгиня тотчас вспылила на мои робкие нравоучительные сентенции и, резко оборвав меня, запретила говорить о Монархе, спасшем Европу от «варвара Бонапарте» в столь неуважительном тоне! Я вспылил тоже, видимо, глухая ревность, снедая меня, заговорила во мне, противу воли моей! Пылко и дерзко возразил я княгине, что «приди Наполеон в Россию в 1812 окончательно, она была бы теперь уже европейской державой, с конституцией, запрещающей ей позорное крепостное рабство!» 

Милая княгиня удивленно взглянула на меня, на миг потемнели ее глаза цвета цейлонского сапфира. .. Она покачала головой, и сказала тихо:

«О, да вы мыслитель, синьор Ламберти! А как же Ваша страна, которую узурпатор - француз тоже придавил своею генеральскою подошвой?»

Я не нашелся, что возразить, а княгиня, потрепав меня по щеке, произнесла с ласковым благодушием:

«Трудно судить о том, чего Вы не вполне можете уразуметь. Его Величество Государь Александр Павлович говорил мне, что давно уж у него готов проект конституции России, подобный польскому, и медлит он во всем только потому, что непонятные брожения в обществе настораживают его. Однако, он непременно хочет предоставить дворянству самому избрать себе путь, и ежели все сложится благополучно, кто знает, может быть, скоро в России все станет иначе!»

Ошеломленной столь непривычною откровенностью княгини, я помнится, тотчас умолк, не в силах возражать, и только впитывая всем сердцем тон ее голоса и тепло пальцев, прикоснувшихся к моей щеке! Бедный я, бедный! 

Дружба и безграничное доверие императора Александра, человека мудрого, умного, наделенного и всеми пороками и всеми добродетелями самодержавного Властителя, непомерно одинокого, не столько по гордыне своей, о которой говорилось всеми, направо и налево, сколько по положению, дарованному Ему Небесами, положению, «отвращающему пылкою искренность друзей», была единственным сокровищем, высоко ценимым княгинею Зинаидой. 

Злоязычный свет шептал, что самое яркое доказательство этой пылкой, романической дружбы – единственный сын княгини, князь Александр, лишь случайно носящий фамилию: «Волконский». 

Каждая черточка младенца, отрока, а потом и юноши, отдавшего себя дипломатической службе, придирчиво рассматривалась, оценивалась, сравнивалась досужими языками - или знатоками придворных тайн? - с ликом Александра Благословенного. 

Никто не мог ответить утвердительно ни на один щепетильный вопрос при взгляде на светловолосого, задумчивого мальчика с правильными чертами лица, в которых безошибочно угадывалась старинная родовая гордость, порода. Не скажу ничего и я, скромный воздыхатель, на которого едва обращали внимание и которого ласково поддразнивали. Княгиня редко и мало оставалась одна, вокруг нее вечно был блестящий круг поклонников, ей определенно нравилось поддразнивать, мучить, собирать обязательную стихотворную дань, вызывать безумный вихрь ревности, даже и у сына, который порой бросал на нее весьма печальный, умоляющий взгляд, призывая хотя бы единую минуту ее досуга уделить ему. 

Целыми вечерами, бывало, бродил он тенью за нею, ища ласкового прикосновения ее тонкой руки, ловя мимолетное, теплое слово. 

Но… блистающая в салоне своем княгиня лишь беспечно смеялась, безразлично журила сына, и спешила передать огорченное, смышленое дитя на руки няням и строгим гувернерам, считая, что он еще слишком мал для откровенностей ее горячей, артистичной души . Она, несомненно, заблуждалась, но кто бы мог убедить ее в этом, гордую, своенравную, дерзкую, беззащитную лишь изнутри, так глубоко, что никто не видел, не мог понимать этого?! 

Лишь любящие глаза, любящая душа и сердце… Но как часто княгиня Зинаида отворачивалась от всего! Отворачивалась до тех пор, пока не слишком достойная любовь не захлестнула полностью ее пылкого сердца.. Любовь к тщеславному и ничтожному соотечественнику моему, графу Риччи, флорентийцу без всякого состояния, на содержании у богатой жены певицы, дочери русского генерала Лунина. Над бархатным басом альфонса - графа в блистательном кружке княгини благодушно - язвительно посмеивались, а самого его мало кто тогда принимал всерьез… Заискивающие его манеры, пересыпанные комплиментами сладкие речи, медовость постоянно соседствующая с вздорной нервностью и высокомерием к ниже стоящим, все это внушало мало уважения, надо сказать… 

Отрывок третий. “Famme fatale”. Легенда и правда 

Эта странная любовь княгини, вспыхнувшая мгновенно, как высохший хворост в пламени костра, сделала и ее, и графа Риччи «притчей во языцех» во всех аристократических гостиных. Все дамы, не сговариваясь меж собой, и не ленясь, с азартною пылкостию, нервно осуждали скандально влюбленную пару, жалели бедную Екатерину Лунину, страстно привязанную к покинувшему ее красавцу - мужу и потерявшую от сильных переживаний свой дивный голос. 

Княгине же, не привыкшей смиренно прятать глаза, казалось, было отчаянно все равно, и она пропускала мимо ушей шепот светских приятельниц своих, старательно записывающих ее в недосягаемый для многих из них разряд “famme fatale” – «роковых дам». 

Приятельницы своенравной « италийской волшебницы» с особенною, злою сердечностью, припоминали ей тут же все ее «недамские таланты» и в изящных искусствах и непревзойденную искушенность в искусстве обольщения! 

Подтверждением «совершенно испорченного, рокового нрава» княгини служила усердным сплетницам и бывшая у всех на устах история о несчастной страсти молодого московского дворянина Дмитрия Веневитинова к «Сиятельной сирене», стоившая бедному талантливому юноше целой жизни! Княгиню - чаровницу обвиняли, без устали, в яром жестокосердии! Быть может, и не без оснований. Единственным оправданием «безчувственной княгине» служило, пожалуй, лишь то, что она не слишком долго мучила талантливого, прекрасного юношу туманом обещаний, и почти сразу же предложила ему сердечность дружбы, на которую ее тонкая, артистическая, пылкая душа и восприимчивое сердце были способны, так полно и ярко, как никакие другие! Она, хоть мучила себя обвинениями, терзаясь после смерти синьора Димитрия, но, как говорила, «не могла заставить себя воспринимать его персону слишком всерьез, не по-матерински!» 

С плачем и душевным сокрушением княгиня признавалась мне после, что ей нравилось легко кокетничать с ним, поддразнивать, и как-то «загадочно» молчать, но… 

Но она ни в коей мере не могла и предположить, по ее собственным словам: «что искренне и правдиво выраженная ею невозможность разделить столь прекрасное чувство, может довести впечатлительного юношу до могилы!» Такое не снилось ей и в страшном сне! 

Она столь искренне исповедовалась предо мною в своей неизбывной горечи потери, и так долго не могла стереть из сердечной памяти своей облика безвременно ушедшего «русского соловушки», что я был всецело склонен поверить ее искренним терзаниям, но.. Но лукавство! Извечное лукавство женщины, лукавство стоустой молвы! 

Русского чудного пиита Веневитинова похоронили с перстнем на руке, подаренном ему когда то княгинею. Это только лишь добавило «аромата тайны» в повторяемую усердно всеми легенду смерти. 

Легенду, легкие персты к которой, возможно, приложила и сама вездесущая княгиня, то и дело с легким смехом рассказывающая многочисленным гостям своего модного салона о безумствах младого пиита: то о розах на снегу, перед ступенями ее парадного подъезда, то о беспрестанной посылке ей стихов, едва лишь переписанных набело, то о молчаливых прогулках пиита с нею вдвоем, в экипаже… 

Что поощряла она в темноте тех прогулок, какие безумства? Робкие поцелуи руки сквозь перчатку, молящий взгляд, недосказанное признание… или - нечто большее? Никто не мог услышать правды, княгиня резко обрывала рассказ, смыкая уста, лишь на ланитах ее играл предательский румянец! 

Для особого проницательных взоров именно румянец - то и служил молчаливым и окончательно - безжалостным приговором «похитительнице сердец»! Она это знала и соглашалась с таким положением вещей, ибо так никогда полностью и не избавилась от суетного тщеславия.. 

Но, чтобы не выглядеть в глазах общества слишком уж неприступной и холодной, «царица муз и красоты» как то презентовала молодому и пылкому рифмотворцу - поклоннику изящный перстень старинной работы, приложив, однако, почти сей же час, легкое, кокетливое усилие к тому ,чтобы весть о подарке стала известна многим ее знакомцам! Сие странное, «бесхитростное» коварство сослужило княгине весьма неважную службу! Впрочем, не мне о сем судить, Алессандро, я просто рассказываю. 

Впечатлительный синьор Димитрий не хотел расстаться с подаренным ею перстнем даже и на минутное мгновение, и в пылу мозговой горячки все повторял дорогое ему имя, прикасаясь к кольцу губами, сухими от жара. Камень перстня треснул пополам, (может быть, и от какого-нибудь неловкого движения горячечного больного) и волшебной его дарительнице тут же приписали всевозможные и даже невозможные роковые качества, нарекли и ее саму безнадежно и окончательно: « famme fatale»! 

Возможно, она сама тому наречению себя в «расчисленном кругу светил» и была как то рада, ибо это только прибавляло ей еще немалую толику изысканного блеска в весьма изысканном обществе, а она так привыкла и к нему, и к власти над бедными мужскими сердцами! 

Но вот как раз этой то «сиятельной суетности», сути «роковой дамы», холодно и тщеславно, смеясь, губящей мимоходом и жизни, и сердца, и судьбы поклонников своих, друг мой, не могли простить княгине до конца слишком уж многие: не только я, - что я и кто?! - но и даже великий «Дант России» – Александр Пушкин, который, и на бумаге, и воочию, знакомясь со строфами Веневитинова, пылко предрекал молодому дарованию большую, блестящую будущность на пиитической стезе! Но слава безвременно канула в могильную тьму, а руку к тому приложила, несомненно… блестящая, нервная, взбалмошная, капризная, непереносимо суетная, любящая театральный маскарад, аффекты и эффекты, княгиня Зинаида, увы! 

Право же, на ангела, несмотря на ее воздушную внешность, она совсем не походила, повторюсь еще раз! 

Русский гений был, на мой взгляд, слишком проницательным и умным человеком, чтобы не заметить все портившей червоточинки тщеславия в сердце, уме и натуре княгини Зинаиды. Червоточинки грозящей разверстись в большую пропасть, но пока она была видна лишь одному Ему, с его вещим премудрым сердцем Пиита. 

Говорили в болтливом свете, что он , вспыльчивый и самолюбивый до крайности, не мог простить княгине не что иного, как простого пренебрежения его мужскою увлеченностью ею, но таковой не было и в помине, могу засвидетельствовать это под присягой! Именно льдинка ее самолюбования и обожгла пронзительным холодом умное и чуткое сердце русского Данта, поначалу писавшего в альбом княгине чудные строфы сонетов и посвящений! Он несколько сторонился тщеславных женщин, быть может, еще и потому, что они неосознанно напоминали ему своим поведением его собственную мать, красавицу - креолку, мадам Ганнибалл, тешившуюся лишь блеском необычной наружности своей и тонкою игрою своего ума, но столь пренебрегавшую сыном в детстве, что раны от подобной холодности не могли зажить в душе Поэта, впечатлительной и тонкой, сотканной из эфирных материй, и в зрелом возрасте! 

Похожа была внутренне на мадам Пушкину, как почудилось поэту и княгиня Волконская. 

Он, разумеется, никому и никогда, не единым словом и намеком, не высказал своего скорого разочарования в истинной натуре княгини: блистательной женщины – «сирены», поначалу внушившей ему весьма глубокое уважение и восхищение артистическим, истинно божественным, Даром своим. 

Но на одном из вечеров ее, в ответ на неумолчные и пересыпанные медоточивыми комплиментами моления княгини прочесть что ни будь собравшемуся у нее обществу, вспыхнул, и, отрывисто, певучим тенорком своим прочел весьма неподходящую для салонного слушанья, но изумительную по силе вдохновения пьесу: «Поэт и чернь». Слушатели оторопели, а княгиня была столь раздосадована дерзкою выходкой пиита, что не смогла того скрыть. Пушкин же только спокойно, с достоинством, поклонился, одарив блистающую толпу насмешливою улыбкою, и вышел из залы, не простившись не с кем. С той поры он уж перестал быть пылким завсегдатаем салона, задававшего тон всей Москве. 

Впрочем, и сама княгиня вскоре уехала из России навсегда, гонимая прочь из Отечества своего не только ледяным холодом перемен, наступивших при царствовании Николая Первого, нового Государя России, но и тем яростным гневом осуждения, с которым встретило общество новую любовь ее, взросшую столь скоро из праха безрассудно отверженного ею пыла Веневитинова.. Что поделать, свет переменчив во мнениях, злопамятен и злоречив! И редко соблюдает, даже и ханжески, основные христианские заповеди! 

Окончательный отъезд княгини в Италию был решен в 1827 году. К тому времени несчастные супруги Риччи уже вовсе разъехались, наконец, меж собою, и граф - ловелас получил возможность отбыть навсегда за границу, в пенаты свои, чтобы там уж слыть(но - быть ли?!) беспредельно преданною тенью княгини Зенеиды, которая и сама не замедлила последовать за ним, в окружении всего своего семейства: многочисленных приживалок и приживалов, подросшего сына с гувернером С. П. Шевыревым, русским обедневшим студентом – историком, и в неизменном, надоевшем ей донельзя, обществе полубольного мужа - князя - прожившего в разнеженном климате Италии еще с лишком десять лет! – а также - вороха прощальных мадригалов, которыми осыпали ее российские пииты, окружавшие плотным кольцом недоступную им по величию фигуру Пушкина! 

Сей же мудрый Бог русской Лиры на алтарь «сиятельной волшебницы» не принес более ни единой жертвы своею чудной пиитическою строфою, а послал вослед ей строки прозы, которые звучали столь земно и грубо, что я не решусь привести их здесь! 

Вероятно, Алессандро, они весьма и весьма справедливы, особенно, ежели смотреть на Судьбу милой моей княгини теперь, после ее смерти, с высоты всех протекших лет. 

Но кто мог знать тогда, что все сложится так, а не иначе, что порок княгини, столь когда – то настороживший великого пиита, обернется совсеми другою, непонятною обычными людьми стороною – маниакальною жаждою бессеребреничества! 

Она так щедро, безоглядно тратила свое громадное состояние на всевозможные милостыни, содержания, поощрения, церковные подаяния, концерты, чудаковатые прихоти любовника - певца, что в конце жизни своей и сама умерла почти нищею, обобранная монахами – терцианами, членом ордена которых она стала, изменив вере своей Отчизны и приняв католичество. 

Отрывок четвертый и последний. «Смертельная доза милосердья» 

Я не имею понятия, друг мой, почему она вдруг решилась сменить веру свою, ту, в которой крещена была от рождения. От одиночества ли, гложущего ее душу неизбывно все годы жизни на чужбине, от того ли, что уютная раздумчивость и распевность католических гимнов заставляет окунуться столь глубоко в себя, что оставшись в потрясении духовном, ты чувствуешь некую отстраненность от мирской жизни?... 

Этого ли жаждала княгиня, уставшая от потерь, терявшая беспрестанно и Любимых и Любящих ее? 

Не знаю, не ведаю того, лишь теряюсь в догадках, ибо, ты знаешь, мой друг, что тропы чужой Души неведомы обычному людскому взору и слуху. На счет новообращения богатейшей русской княгини в Риме было много толков. Говаривали, что сильное влияние на нее, впечатлительную болезненную и хрупкую чрезмерно в те годы, в вопросе перемены веры оказал очередной после Шевырева гувернер – воспитатель ее сына, иезуитский священник, отец Шарль – Доменик Николь. А может быть, это был и тайный ее супруг, вездесущий, медоточивый граф Риччи?

Вполне могло быть и так, мой друг, ибо неизбывное ничем тщеславие княгини, затихшее было несколько под гнетом горьких жизненных потерь, вспыхнуло в ней вдруг с новою силою, совершенно внезапно, когда она уверовала в то, что есть перед нею, опустошенной духовным разочарованием и сердечною болью, как будто жертва вероисповедания, принесенная наконец ею, ради взаимной любви, жертва, которую она в жизни своей вечно запаздывала принести, могла разом искупить все ее грехи! Княгиня с жаром окунулась в новый для нее мир Духа. Новая вера открывала и новую стезю для деятельной, увлекающейся артистической натуры ее: она считала теперь наипервейшим делом своим обращение других: заблудших, растерянных, сломленных невзгодами, «к истинному Господу и Кресту»! Свет Божьего Промысла указал путь ей, значит, укажет и другим жаждущим, иначе – не может быть! 

Пылкая княгиня – неофитка (обращенная в новую веру, яростная последовательница чего - либо - С. М), очищенная уверованием от грехов своей бурной жизни, как внушали ей святые отцы, - всегда - восторженная, даже несколько экзальтированная, обладающая невероятным шармом и дарованием искреннего, неподдельного убеждения, почти шутя, легко обратила в католичество даже своего нелюбимого князя – мужа, незадолго перед смертью давшего большое и драгоценное пожертвование римской церкви Сан – Винценто, где он и был потом похоронен в 1844 году. 

Подозреваю, что именно за это - то драгоценное пожертвование и приняли мудро – хитрые монахи князя в круг своей веры, а при жизни княгини - вдовы снисходительно гнусавили над ним ежегодно заупокойные мессы.. 

Впрочем, это дело не мое – разбирать и отпускать чужие грехи, я не кюре и не аббат, и делать сего решительно не умею! Речь в письме моем вовсе не о том. … Как же жила княгиня после уверования мужа? Столь же пылко, последовательно она, неугомонная, взялась было обращать в «истинный крест истинной Веры» и русского писателя – мыслителя Николая Гоголя, гостившего у нее на вилле, в Риме в 1837 году, а затем бывавшего подолгу в Италии в 1838 - 1839 годах. 

Писатель переживал тогда глубокий творческий кризис, как говаривала княгиня, не мог писать, не имел аппетита, страдал галлюцинациями, всячески усиливались его мистические настроения. Очарование Рима, разумеется, оказывало на него огромное воздействие, как на тонкого и восприимчивого художника Слова. Он и вообще, по детски восторженно любил Италию, наслаждался, бродя по улицам и музеям столицы, восторгался римскими святынями и древностями, с увлечением брался их описывать. Творческое вдохновенье понемногу возвращалось к нему. Он излечивался самим воздухом италийским Приписав все это Божьему Произволению а не своим дружеским теплым заботам и вниманию, как следовало бы, с особо большим рвением стремилась восторженная княгиня - артистка склонить - таки Гоголя к смене конфессии в ответ на его дружеские благодарности. 

Монахи ордена Воскресения Господня, созданного тоже не без ее пылкого участия, всячески и усердно помогали ей ! Они устраивали на вилле Волконской частые вечера - споры на религиозные и эстетические темы, чтобы «подготовить благодатную почву» для религиозного перелома в душе русского писателя, художественного наследника Пушкина. 

Однако, мудрый Гоголь все же не решился на такой отчаянный шаг и остался до смерти своей в православной вере, хотя умер весьма трудно и странно, в душевных муках и терзаниях! 

А вот несколько дипломатов и служащих дипломатического русского корпуса, вдохновившись - таки проникновенными речами сладкопевчих монахов, тайно приняли католичество, потешив и усердие, и всячески утаенное, но непременно живучее тщеславие княгини – проповедницы! 

Она же, со своей стороны, была тем совершенно, искренне, по ребячески, счастлива и деятельно принялась за сочинение хвалебных гимнов и месс. Восхитительный музыкальный дар все еще не покидал ее, и ее религиозными музыкальными сочинениями заслушивались все постные святые отцы Апостольской церкви в Риме: она по прежнему давала многолюдные вечера. 

Но я на них уже не бывал, увы! В те времена, в годы упоения ее союза с католическою верой, благоразумно посчитав, что не сумею переубедить милую моему сердцу княгиню ни в неискренности духовных ее наставников, ни в мнимом совершенно бескорыстии их, я почел за лучшее удалиться из Рима. 

И душевные свои муки от горького осознания твердой невозможности быть рядом с Любимым существом, и совпасть с ним во взглядах и порывах сердца и разума, решился я также твердо переносить лишь в гордом одиночестве! 

Отчаявшись во всем, разбив собственноручно все последние надежды своего сердца, я уехал во Флоренцию раннею весною 1845 года, и с той поры долгие – невозможно долгие двадцать лет! - не был в Риме, вернувшись туда лишь после потери чувствительности пальцев, что совсем лишила меня работы и куска хлеба. Неизличимо больной музыкантишка – учитель - в богатой и яркой Флоренции я оказался никому не нужен! Пришлось вернуться в бездонные римские трущобы, что я и сделал. Трущобы эти дали мне жалкий кусок хлеба: я зарабатывал игрою на улице, пока мог.. 

Теперь вот доживаю последние дни на жалкие сбереженные случайно гроши в холодной и дырявой мансарде, и дописываю на этих тонких, рвущихся листках почти незаметную, мучительную мне до сей поры, историю чувства к удивительнейшей женщине, что имела горделивое несчастие не замечать истинной любви, обращенной к ней и щедро, бездумно – или тщеславно все таки? -, раздаривать тепло своей Души тем, кто вовсе не был этого не достоин! 

Любви к той, кого называли так необычно, так странно, так загадочно: “famme fatale”……… 

…Последние три года до ошеломительной внезапной смерти Княгиня уже почти не пела, уединившись во дворце своем в Риме, содержать который ей становилось все труднее и труднее – доходов с русских имений, записанных на сына – православного дипломата, служащего в Ватикане -, никак не хватало для насыщения жадных ртов толстопузых терцианцев и иезуитов! 

Но убедить своенравную русскую волшебницу изменить что-то и в себе самой и своем нечестивом окружении, никто не мог! Она не слушала даже и любимого сына. 

Вечное ее скрытое тщеславие, обернувшиеся, в конце пути, восторженным фанатизмом безоглядной веры и странным, несящим одну лишь беду разоряющим милосердьем, которым пользовались нечистые на руку, продолжало разрушать теперь уже не столько душу, сколько разум княгини, увы! 

Моя любимая, моя восторженная и несравненная Princess (не имевшая в легендарных своих золотых кудрях до самой старости ни единого седого волоса, как говорили!), умерла зимою 1862 года, проболев отчаянно несколько недель, и скончавшись от острого воспаления легких. Она выронила из рук свой Дар Богов: скипетр «Царицы муз», который держала нежно и крепко в изящных пальчиках своих столько италийских (и российских!) зим и весен! 

Твердили всюду, что поводом к столь внезапной и смертельной простуде послужила безрассудная прогулка княгини Зенеиды по Риму в очень ветренную и сырую погоду. Еще, вдобавок ко всему, во время своего гулянья, сердобольная до несчастия и фанатизма, «туринская сирена», повстречав на одной из римских площадей нищенку, отдала ей свое пальто. Благодарные слезы нищенки, омочившие руки княгини, и смешавшиеся с тяжелыми дождевыми каплями, были, вероятно, последним земным подарком , что получила милостивая дарительница. Утешение во всем происшедшем после лишь одно для моей и поныне страждущей по милому образу души: слезы те были пролиты от чистого сердца и искренней признательности. Хотя, очень часто у нищих бывает совсем иначе…. Но лучше не думать об этом…. 

Эпилог 

Этими строками неожиданно заканчивалось повествование безвестного жителя римской мансарды об удивительной женщине - девятнадцатого столетия и не менее удивительном чувстве к ней. Чувстве столь глубоко захороненном, что оно только беспощадно изранило сердце скромного «служителя муз». Счастье наполненности им, чувством, которое так редко дарует Господь избранным своим детям – художникам, было отравлено для Антонио Ломберти горьким ядом не взаимности неравенства, невозможности быть рядом с боготворимым им существом! 

Княгиня Зинаида Александровна Волконская в рассказе бедного, безвестного итальянского скрипача предстает несколько пред нами несколько необычно: со всеми слабостями своими и темными уголками Души. Души, которую истинно любят и которой нежно любуются. Читателю одному лишь позволено судить о том, получился ли этот портрет, написанный не опытною рукою безжалостного историографа, а нежными мазками любования, в смешении с печалью понимания и всепрощения?.. 

tunnel.ru

Княгиня Зинаида Волконская - святая или ведьма (12 фото)

14 декабря исполняется 227 лет со дня рождения одной из самых выдающихся женщин XIX в., хозяйки литературно-художественного салона, певицы и поэтессы, княгини Зинаиды Волконской. Она покоряла не только поэтов, художников и музыкантов – от нее потерял голову даже император Александр I. А. Пушкин называл ее то «царицей муз и красоты», то ведьмой. Говорили, что она приносит несчастье всем, с кем ее сталкивает судьба. Но когда Волконская переехала из России в Италию, она заслужила прозвище Благочестивой и славу святой.

Князь А. М. Белосельский-БелозерскийОна родилась в 1789 г. в семье князя Белосельского-Белозерского, который славился и своей красотой, и блестящей эрудицией, за что получил прозвище «московского Аполлона». Зинаида получила прекрасное образование: знала 8 языков, пела не хуже оперной певицы, писала стихи, хорошо разбиралась в искусстве. Она стала первой женщиной среди членов Общества любителей древностей российских при Московском университете.

Портрет З. А. Волконской. Гравюра М. Майера с утраченной акварели К. Брюллова, 1830 Она с легкостью покоряла сердца самых блестящих кавалеров, но ее любовью на долгие годы стал император Александр I. Он не отвечал Зинаиде Александровне такими же пылкими чувствами, но долгие годы их связывали платонические отношения, нежная переписка и взаимное восхищение. Замуж ее отдали за нелюбимого – богатого князя Никиту Волконского. Этот брак был номинальным, они жили «семьей врозь», и когда в 1811 г. у княгини родился сын, в свете шептались, что настоящим отцом его был император. Хотя, судя по их переписке, оснований для таких утверждений на самом деле не было.

Особняк княгини Волконской на Тверской Князь Волконский жил в Петербурге, а княгиня с 1824 г. обосновалась в Москве, в том самом доме, который позже стал известен как «Елисеевский магазин». Здесь она организовала литературно-художественный салон, частыми гостями которого стали самые выдающиеся культурные деятели тех времен: Е. Баратынский, П. Вяземский, А. Дельвиг, А. Мицкевич и А. Пушкин. Многие поэты, художники и музыканты с первого взгляда теряли голову от княгини.

Портреты З. А. Волконской 1820-х гг. Слева – П. Бенвенути. Справа – неизвестный художник

Г. Мясоедов. В салоне Зинаиды Волконской, 1907 В нее был безнадежно влюблен итальянский художник и скульптор М. Барбиери, который расписывал стены ее театра и работал над интерьерами гостиных. Поэт Батюшков посвящал ей стихи, художник Ф. Бруни писал портреты, оба были в нее влюблены. Самыми нашумевшими стали две драматические истории, связанные с именем княгини Волконской и навсегда закрепившие за ней славу «famme fatale».

Ф. Бруни. Слева – Автопортрет, 1810-е гг. Справа – Портрет З. А. Волконской в костюме Танкреда Княгиня Волконская вскружила голову поэту Д. Веневитинову, который был моложе нее на 15 лет. Она не отвечала ему взаимностью, но и не гнала прочь. Однажды она подарила ему перстень, найденный при раскопках Геркуланума и Помпеи, и поэт заявил, что наденет его или перед свадьбой, или перед смертью. Предчувствия не обманули Веневитинова: вскоре он скончался (от простуды, но все говорили, что от несчастной любви), а перстень унес с собой в могилу.

П. Соколов. Портрет Д. Веневитинова, 1827 Говорили, что княгиня Волконская приносит несчастье всем, кто в нее влюбляется. Нередко ее салон обвиняли в излишней театрализованности, а его хозяйку – в лицемерии. А. Пушкин, поначалу называвший Волконскую «царицей муз и красоты» в стихах, вдохновленных ею, затем величал ее ведьмой и в непристойных выражениях писал о ней и ее кавалере, итальянском певце Миниато Риччи. «Я от раутов в восхищении и отдыхаю от проклятых обедов Зинаиды», – писал Пушкин в 1829 г.

Л. Берже. Зинаида Волконская, 1828

Неизвестный художник. Портрет Миниато Риччи Граф Риччи из-за Волконской развелся с женой, а Зинаида Александровна перешла в католичество и уехала с ним в Италию. Они прожили вместе до конца дней Риччи, которого княгиня пережила на два года. О последних 30 годах жизни Волконской в Италии сохранились весьма противоречивые свидетельства. Говорят, что княгиня не только стала ревностной католичкой, но и дошла до религиозного фанатизма.

Слева – Данс и Амели Ромилли. Портрет княгини З. А. Волконской, 1831. Справа – Баттистелли. Портрет З. А. Волконской | Один знакомый, посетивший ее в Риме незадолго до смерти, писал: «Прелаты и монахи окончательно разорили ее... Ее дом, все ее имущество, даже склеп, где лежало тело ее мужа, проданы за долги». Она дала обет нищеты, пожертвовала все свое состояние на благотворительность, ходили даже слухи о том, что она простудилась и умерла после того, как отдала нищему свой плащ. Одни считали ее эксцентричной ханжой, другие – истинной католичкой. В Риме ее называли святой и дали одной из улиц ее имя.

К. Брюллов. Портрет княгини З. А. Волконской, ок. 1842 г. знаменитости история россия

pressa.tv

Княгиня Волконская Зинаида Александровна — биография | Узнай Москву

Родилась в Дрездене. Дочь дипломата, мецената князя Александра Михайловича Белосельского-Белозерского и Варвары Яковлевны, урожденной Татищевой, умершей при родах.

Получила прекрасное образование, увлекалась музыкой, живописью, литературой. С детства плохо говорила по-русски, но прекрасно владела французским, итальянским, английским, греческим языками. Впервые в Россию приехала лишь в 17 лет.

В 1813 г., когда русские войска с победой вошли в Париж, присутствовала на празднествах. Затем сопровождала императора Александра I в Вену, Лондон. Вернувшись в Париж, занялась сценическим искусством.

С 1817 г. жила в России, с 1820 по 1822 г. – на своей вилле в Риме. Получила известность как поэтесса, певица и композитор. Увлекалась археологией.

Где бы не жила княгиня Волконская, ее дом посещали самые интересные люди ее времени. Московский салон княгини в 1824 г. был центром культурной жизни Москвы. Здесь бывали А.С. Пушкин, посвятивший ей стихотворение, Е.А. Баратынский, П.А. Вяземский и многие другие деятели культуры. Известна романтическая влюбленность в нее поэта Д.В. Веневитинова.

Самой Волконской создано значительное количество историко-романтических литературных произведений, роман (неоконченный) «Ольга», кантата памяти Александра I и др. Она автор воспоминаний на французском языке. В 1825 г. Волконская первая среди русских женщин была избрана почетным членом Общества истории и древностей российских.

После смерти императора, к которому она питала самые теплые чувства, перешла в католичество, что повлекло за собой неминуемый отъезд из России. В 1829 г. Зинаида Александровна уехала в Италию и в Россию больше не вернулась. На ее римской вилле Палаццо Поли бывали Н.В. Гоголь, М.П. Погодин, С.П. Шевырев и многие русские художники.

Княгиня широко занималась благотворительностью, много жертвуя монастырям и церквам. После ее смерти католическая церковь причислила Волконскую к лику блаженных.

С 1811 г. Волконская была замужем за князем Никитой Григорьевичем Волконским – генерал-майором, егермейстером, старшим братом декабриста Сергея Григорьевича Волконского. Имела сына Александра.

Умерла княгиня в Риме и похоронена там же в церкви Св. Св. Винченцо и Анастазио рядом с мужем.

um.mos.ru

Легко ли умной женщине быть фавориткой? Судьба Зинаиды Волконской

Наверное, император увлекся фрейлиной не только из-за её красоты — красавиц при дворе всегда было с избытком. Зинаида сочетала красоту и обаяние с прекрасной европейской образованностью, острым умом, литературными и музыкальными талантами.

Роман императора с фрейлиной, даже не заходящий дальше простых ухаживаний и обмена любезностями, не мог не вызвать массу слухов и сплетен. Тогда Зинаиду срочно выдали замуж за флигель-адъютанта князя Никиту Григорьевича Волконского. Свадьбу сыграли 8 февраля 1811 года, а в ноябре у молодой четы родился первенец, названный Александром, крестным отцом которого стал император. Снова поползли слухи, что к рождению сына Никита Волконский имел номинальное отношение, а истинный отец — император. Но Александр к ребенку интереса не проявлял, и слухи постепенно утихли.

С новой силой роман вспыхнул во время заграничного похода русской армии в 1813−14 годах. Сохранилось значительное количество писем и записок императора к Зинаиде Волконской, которые ныне хранятся в США в библиотеке Гарвардского университета. Любопытно, но, судя по ним, отношения фаворитки и императора носили платонический характер, о чем свидетельствовали и отдельные современники.

Зинаида, сопровождавшая мужа в заграничном походе, неоднократно встречалась с императором в Германии и во Франции, поддерживала с ним постоянную переписку. Похоже что император искал в княгине не любовницу, а умную и тонко чувствующую женщину, с которой можно поделиться своими мыслями и сомнениями, от которой можно получить совет, поддержку и искреннее сочувствие. Как раз этого и не хватало императору, окруженному бравыми вояками и льстецами. В августе 1813 года он писал Зинаиде: «Только Вы умеете делать приятными всех, с кем Вы общаетесь, поскольку Вы сами одарены той любезностью, которая заставляет всех чувствовать себя рядом с Вами легко и непринужденно. Поэтому часы, проведенные рядом с Вами, доставляют истинную радость».

Но Зинаида доставляла своему вздыхателю не только радость, но и некоторые проблемы. В письмах Александра неоднократно упоминаются поручения и просьбы княгини, которые он выполнил или пытался выполнить. «Все Ваши поручения будут в точности выполнены» — пишет он ей в период подготовки к битве под Лейпцигом. А после битвы спешит поделиться радостью от триумфа и добавляет: «Поверьте, что я на всю жизнь Ваш и сердцем, и душой, и я скажу также: «Позор тому, кто дурно об этом подумает».

Война заканчивается в Париже. Начинается череда балов, парадов и великосветских раутов, на которых рядом с императором блистает Зинаида Волконская, снова давая повод для новых сплетен, теперь уже по всей Европе. Стоит отметить, что Зинаида блистала не только красотой, но и талантами. Познакомившись с Россини, она поставила его комедийную оперу «Итальянка в Алжире» и спела в ней заглавную партию. А голос у неё, как свидетельствуют многие, был чудный.

В послевоенной Европе её больше привлекает не общество чопорных королей и князей, слетевшихся делить «наследство» Наполеона, а мир парижской и венской богемы — артисты, художники, писатели, поэты. Александр не одобряет её богемные пристрастия, но вынужден с ними мириться.

В Европе наконец-то установился мир, и Александр со свитой возвращается в Петербург. В столице его ждет Нарышкина. Естественно, что в такой обстановке Зинаида чувствует себя крайне неуютно. В чопорный петербургский свет умная и талантливая женщина, говоря современным языком, просто не вписывается. Встречи с императором становятся редкими, но переписка между ними сохраняется еще долгие годы.

Зинаида буквально сбегает из столицы и селится в Одессе, которая напоминает ей любимую с детства Италию. Её салон становится центром притяжения для всех талантливых людей, оказавшихся на юге России. Но в 1824 году она переезжает в Москву, где обосновывается надолго. Её салон в особняке на Тверской на несколько лет становится культурным сердцем Москвы. Этот дом москвичи прекрасно знают, хотя многие и не догадываются, что он связан с жизнью Зинаиды Волконской, с конца XIX века в нем находится лучший московский магазин — «Елисеевский».

В салоне Волконской собирается цвет российской культуры, здесь читают свои произведения Пушкин и Мицкевич, Баратынский и Веневитинов. Из этого дома в далекую Сибирь к мужу-декабристу отправляется Мария Волконская. Через много лет она вспоминала: «В Москве я остановилась у Зинаиды Волконской, моей невестки, которая приняла меня с такой нежностью и добротой, которых я никогда не забуду. Она окружила меня заботами, вниманием, любовью и состраданием. Зная мою страсть к музыке, она пригласила всех итальянских певцов, которые были тогда в Москве, и несколько талантливых певиц. Прекрасное итальянское пенье привело меня в восхищение, а мысль, что слышу его в последний раз, делала его для меня еще прекраснее».

В патриархальной Москве Зинаида серьезно занялась изучением русского языка, которым владела хуже, чем французским или итальянским. С упоением читала русскую литературу, собирала и изучала отечественные древности, особенно её интересовали народные сказки и легенды, обычаи и песни. Сама продолжала много писать. Её стихи, написанные на русском, французском и итальянском языках, публиковались в отечественных и европейских журналах. О её повестях и новеллах одобрительно отзывался Пушкин. В его стихах, посвященных Волконской, звучит искреннее восхищение её талантами: «Среди рассеянной Москвы, При толках виста и бостона, Ты любишь игры Аполлона. Царица муз и красоты, Рукою нежной держишь ты Волшебный скипетр вдохновений, И над задумчивым челом, Двойным увенчанным венком,

И вьется и пылает гений…»

В 1829 г. княгиня навсегда уехала из России. Она поселилась в Италии, купив на окраине Рима старинную виллу. В настоящее время эта вилла, которую продолжают неофициально называть «виллой Волконской», принадлежит внешнеполитическому ведомству Великобритании. Во времена Зинаиды Волконской здесь кипела жизнь. Гостями княгини, не порывавшей тесных связей с Россией, бывали Брюллов и Кипренский, Вяземский и Жуковский, Глинка и Тургенев. Подолгу у княгини гостил и Николай Гоголь.

Умерла Зинаида Александровна Волконская 24 января 1862 года. Если верить преданию, то причиной смерти стала простуда, полученная княгиней после того как она отдала на улице своё пальто замерзающей нищей женщине. Она всегда отличалась состраданием и благотворительностью, а в конце жизни помощь страждущим стала для неё чуть ли не навязчивой идеей.

После смерти княгини её сын Александр Никитич собрал все произведения матери и издал их на французском и русском языках. К сожалению, богатейший архив Волконской, в котором находились автографы многих выдающихся деятелей русской культуры, был распродан.

В Италии помнят русскую княгиню, которую римская беднота называла Благочестивой, и даже сохранили имя Зинаиды Волконской в названии одной из улиц Вечного города. Теги: биографии, женщина, люди, история

shkolazhizni.ru

РИМ - княгиня Зинаида Волконская.

  • Начинаю обзор с посещения Ватиканских музеев, куда отправилась своим ходом, заказав по инету билет заранее (35 евро). На этот раз в зале Непорочного…

  • Это гравюра церкви Святых Чельсо и Джулиано выполнена мастером ведуты Giuseppe Vasi в 1756 году. На гравюре автор улицу значительно расшиирил,…

  • Исторический центр Вечного города очень компактный, по нему надо ходить пешком, чтобы почувствоать атмосферу ушедшего времени. 01. Все здания в…

  • Когда в Риме наступал вечер, то после ужина я обычно выходила на прогулку. Народ шёл на шопинг, а я - разглядывать и фотографировать витрины. В…

  • Взгляд туриста, целенаправленно идущего с картой в руке от одной достопримечательности к другой, лишь изредка поднимается наверх, где в основном на…

  • В поездку середины сентября 2018 года у меня была запланировано посетить Трастевере, где за предыдущие пять поездок я так и не побывала. 14…

  • Под сенью вековых пиний садов Боргезе стоит памятник великому английскому поэту Байрону (1788-1824). На мраморном пьдестале памятника высечен отрывок…

  • Это продолжение моего личного путеводителя по церквам Рима, огромное количество которых - около 1000 - объясняется тем, что многие церкви в Риме не…

  • Вид на площадь Monte Citorio из окна номера отеля. Слева барочный дворец Монтечиторио (Palazzo Montecitorio). Строительство дворца было начато по…

suomilarissa.livejournal.com

«Царица муз и красоты» – княгиня Зинаида Александровна Волконская

Среди рассеянной Москвы, При толках виста и бостона, При бальном лепете молвы Ты любишь игры Аполлона. Царица муз и красоты, Рукою нежной держишь ты Волшебный скипетр вдохновений, И под задумчивым челом, Двойным увенчанным венком, И вьется и пылает гений. Певца, плененного тобой, Не отвергай смиренной дани, Внемли с улыбкой голос мой, Как мимоездом Каталани Цыганке внемлет кочевой.

Так писал Александр Сергеевич Пушкин княгине З. А. Волконской, посылая ей вместе с этим стихотворением свою новую поэму «Цыганы». Каталани, которую он здесь упоминает, — это прославленная в ту пору итальянская певица: гастролируя в Москве, она с восторгом слушала пение цыган и подарила цыганке Стеше, любимице Пушкина, Вяземского, Языкова, шаль со своих плеч. Пушкин познакомился с княгиней Волконской в сентябре 1826 года, когда фельдъегерь привез его из ссылки, из села Михайловского, в Москву. Ввел Пушкина в дом Волконской его приятель С. Соболевский. Визит был нанесен днем, а вечером поэт оказался вновь у Волконской: хозяйка хотела его видеть среди гостей своего салона — одного из самых блестящих литературно-музыкальных салонов Москвы двадцатых годов прошлого столетия. В тот вечер, по воспоминаниям Вяземского, она спела для Пушкина его элегию «Погасло дневное светило», положенную на музыку композитором Геништою.

«Пушкин был живо тронут этим обольщением тонкого и художественного кокетства, — писал впоследствии Вяземский. — По обыкновению краска вспыхивала на лице его. В нем этот признак сильной впечатлительности был несомненное выражение всякого потрясающего ощущения».

В огромном доме Волконской, на правой стороне улицы Тверской, у Козицкого переулка, где потом при перестройке встал магазин Елисеева, в ту пору собирался литературно-артистический цвет Москвы. В украшенных картинами и изваяниями валах звучала музыка, здесь бывали вельможи, ученые, художники, здесь читали свои произведения выдающиеся русские поэты и писатели — Жуковский, Баратынский, Дельвиг, Вяземский, Козлов, братья Киреевские. Почти все они посвятили хозяйке салона признательные и восторженные стихи. В Волконскую был безнадежно и страстно влюблен юный поэт Веневитинов, которому перед отъездом его в Петербург, где он вскоре скончался, княгиня подарила перстень, найденный при раскопках Геркуланума, — с ним поэт по его желанию, выраженному в стихах, и был похоронен. В салоне Волконской встретил теплый прием и поддержку русских друзей великий польский поэт Адам Мицкевич, высланный с родины)

Душой всех блестящих собраний и бесед в салоне была сама княгиня Волконская — писательница, певица, композитор. Впечатлительная и увлекающаяся, с голубыми глазами и золотистыми волосами, она была на этих вечерах всегда приветливой, ровной, участливой к чужому горю. Поклонники называли ее Северной Коринной.

Она родилась в Италии, в Турине. Отец ее, князь Белосельский-Белозерский, обер-шенк двора, почти всю жизнь провел за границей, служа русским посланником то в германских, то в итальянских землях. Он был богат, за красоту его прозвали «московским Аполлоном», а также умен и образован: водил дружбу с Моцартом и Вольтером, переписывался с видными французскими литераторами, пробовал сочинять и на французском и на русском языках, немного печатался. Коллекция приобретенных им полотен и статуй, в подлинниках и копиях, впоследствии заполнила весь дворец на Тверской.

Мать Зинаиды Александровны, урожденная Татищева, умерла при родах дочери: девочку воспитывал отец. Воспитание было в традициях высшего общества XVIII века.Отец и дочь вместе декламировали Расина, Вольтера, итальянских поэтов.

Овладев многими языками, в том числе латинским и древнегреческим, Зинаида Александровна осталась без хорошего знания русского. Она всегда свободней и лучше писала по-французски, чем по-русски, и это отрицательно сказывалось на ее литературной деятельности.

В 1809 году, уже в Петербурге, отец умер. Через год семнадцатилетняя Зинаида Александровна вышла замуж за князя Никиту Григорьевича Волконского, егермейстера двора, боевого офицера, и попала в придворную среду. 

Никита Григорьевич Волконский (09.07.1781—18.12.1841), участник войны 1812 года, генерал-майор

Ее красота, образованность, талант певицы (контральто), сан и богатство мужа привлекали к ней всеобщее внимание. С большим дружеским расположением относился к ней и Александр I, о чем свидетельствуют его письма к Волконской. Военную антинаполеоновскую кампанию 1813-1815 годов и два последующих года она провела за границей, с царским двором, участвовала в пышных празднествах Венского конгресса, ездила в свите царя в Лондон. В Париже в придворных спектаклях выступала на сцене. Знакомила парижан с музыкой еще неизвестного во Франции Россини. Ее сценические дарования восхищали выдающуюся французскую актрису Марс, которой княгиня посвятила стихотворение, написанное по-французски.

Портрет Волконской Зинаиды Александровны. Неизвестный художник 1820-ые годы, литография

Высший свет тогдашней русской столицы реагировал на артистические и литературные занятия Волконской недоброжелательно. В конце 1824 года Волконская, покинув Петербург, переехала в Москву, в дом своей мачехи (урожденной Козицкой), где и возник ее знаменитый салон. Еще в Петербурге она начала изучать скандинавскую и русскую историю и словесность. Её интересовали народные песни, обычаи, легенды. В Москве она пыталась даже хлопотать об основании русского общества для устройства национального музея и публикации памятников старины. В 1819 году появилась ее книга «Четыре повести», написанная по-французски. В ней были преломлены идеи Руссо и Шатобриана, выражено модное в тогдашней европейской литературе сочувствие к первобытной жизни дикарей экзотических стран. Затем Волконская пишет (тоже по-французски) и издает в Париже повесть из жизни поднепровских славян пятого века — «Славянская картина», где в романтическом духе рассказывалось о некоем юноше Ладовиде, похитившем невесту из дикого лесного племени: эта девушка якобы стала впоследствии матерью легендарного Кия. По-русски и одновременно по-французски писала Волконская поэму в прозе «Сказание об Ольге» — знаменитой древнерусской княгине. В альманахе «Северные цветы на 1825 год», изданном Дельвигом, был напечатан перевод «Писем из Италии», написанных Волконской по-французски, потом в различных журналах публиковалось и несколько русских ее стихотворений.

После разгрома восстания декабристов в 1825 году положение Волконской весьма осложнилось. Многие ее близкие знакомые и посетители салона — в том числе В. Кюхельбекер, а также родной брат ее мужа Сергей Волконский — были осуждены и сосланы в Сибирь. Над Волконской был установлен тайный надзор полиции. В недрах Третьего отделения копились бумаги, в которых доносчики и жандармы, проявляя непомерное усердие, называли салон княгини якобинским,

В августе 1826 года директор канцелярии фон Фок докладывал шефу жандармов: «Между дамами две самые непримиримые и всегда готовые разорвать на части правительство — княгиня Волконская и генеральша Коновницына. Их частные кружки служат средоточием всех недовольных; и нет брани злее той, которую они извергают на правительство и его слуг».

27 декабря 1826 года Волконская с горячим участием открыто приняла у себя добровольно ехавшую в Сибирь к мужу Сергею Волконскому Марию Николаевну Волконскую (Раевскую). Это был почти вызов царю Николаю. А за два месяца до приема Марии Николаевны, намекая на атмосферу сыска и всеобщей подавленности, Волконская писала уехавшему из Москвы в Петербург Пушкину: «Возвращайтесь! Московский воздух как будто полегче. Великому русскому поэту подобает писать или среди раздолья степей, или под сенью Кремля».

Однако с течением времени Волконская постепенно подчиняется религиозно-мистическим настроениям. Еще до отъезда из России (и вероятно, не без влияния тайно действовавших в России иезуитов) она переходит в католичество. В феврале 1829 года она расстается с Москвой, направляясь в Италию, в Рим. Стихи Баратынского, в которых русская поэзия благодарно прощалась с Северной Коринной, сопровождали ее в дальний путь. Вместе с Волконской уезжал и ее семнадцатилетний сын, а с ним поэт и филолог С. П. Шевырев, готовивший юношу к поступлению в университет. По дороге в Италию путники специально заехали в Веймар, чтобы посетить Гете. В Риме на вилле Волконской постоянно находили себе приют многие русские люди — Н. В. Гоголь, художники Александр Иванов, Карл Брюллов. В саду при вилле были поставлены памятники, посвященные умершим русским друзьям-поэтам. Дважды — в тридцатых и сороковых годах — на краткий срок Волконская приезжала в Россию, но русские связи ее все же глохли. С годами она все больше погружалась в мистику, доходя до крайнего религиозного фанатизма. Долгая старость ее, в особенности после кончины мужа — он умер в Риме в 1844 году, — была печальна.

Один свидетель, посетивший Волконскую в Риме незадолго до ее смерти, писал: «Прелаты и монахи окончательно разорили ее... Ее дом, все ее имущество, даже склеп, где лежало тело ее мужа, проданы за долги».

Имя Зинаиды Волконской, как ни скромен ее вклад в русскую поэзию, светлой легендой вошло в нашу историю. Оно неотделимо от жизненной судьбы Пушкина, от судьбы Баратынского, Веневитинова и других замечательных русских поэтов начала XIX столетия.

Из: Русские поэтессы XIX века / Сост. Н. В Баннико М.: Сов. Россия, 1979

izbrannoe.com


Смотрите также